[konrad karlovich]

Глава XIV. Завещанное королевство.

Английское завоевание.

Spoiler (expand)

В Англии уже два года царствовал Генрих V — с самого дня смерти, 20 марта 1413 г., своего отца Генриха IV Ланкастера, победителя Ричарда II. Первый из Ланкастеров в отношении расколотой Франции проводил политику «качелей», исходя из самого очевидного прагматизма. Генрих IV вступал в союз с тем — будь то герцог Бургундский или Орлеанский, — кто давал ему возможность для интервенции. Второй Ланкастер был не из тех, кто дожидается удобного случая.
Этот король, готовый царствовать, был склонен к холодному расчету. Его отец стал королем без подготовки. Генрих V искусству править и командовать учился десять лет. В качестве принца Уэльского он сражался на границе. Он контролировал крепость Кале. Он заседал в Совете, где решались вопросы континентальных союзов. И он примечательным образом сумел обеспечить себе поддержку со стороны своего брата Джона, герцога Бедфорда.
Со времени восшествия на престол он начал выстраивать систематический план акции против Франции. Эта акция включала дипломатическую стадию с целью возложить вину на Валуа и неизбежную военную стадию. Цели ставились обширные: отвоевать земли, занятые в начале XIII в. Филиппом Августом, и наложить руку на земли, уступленные Эдуарду III в 1360 г. по договору в Бретиньи-Кале и в конечном счете отвоеванные Карлом V после десятилетней борьбы, которую англичане по-прежнему считали нарушением договора. Генрих V Ланкастер зарился не менее чем на половину королевства Валуа от Нормандии до Пиренеев.
Главным в построении Ланкастера было масштабное притязание, которое долго колебался выдвинуть Эдуард III, даром что сам был внуком французского короля: Генрих V перенимал права Изабеллы Французской на наследие Капетингов. Как в свое время Наваррец, он делал вид, что он не столько враг Франции, сколько соперник Валуа в борьбе за корону Капетингов.
Эта позиция делала из него поборника права, справедливости, мира. Если придется прибегнуть к оружию, если начнется война, вина за это будет возложена на узурпатора Валуа. Призывая в свидетели Бога и его святых, англичанин сообщил это Иоанну Бесстрашному, а потом правительству Карла VI. Чтобы укрепить свои права на французскую корону, он попросил у Валуа руки его дочери Екатерины. Поведение Генриха V, внешне парадоксальное, было чрезвычайно последовательным. Но у него не могло быть во Франции ни одного юриста, чтобы подтвердить эти выводы.
1414 год был потрачен на бесполезный диалог через Ла-Манш. Правительство Карла VI делало вид, что участвует в игре. Ему нужно было выиграть время. Обещали независимое герцогство Аквитанию. Говорили об окончательной выплате выкупа за Иоанна Доброго. Готовились к свадьбе Екатерины. Приданое ожидалось значительное: два миллиона франков.
В начале 1415 г. Генрих V был уверен, что французы не уступят в одном: ни в коем случае не отдадут ему Нормандию. Советники Карла VI очень хорошо знали, чего стоило Капетингам в XI и XII вв. отсутствие выхода к морю. В феврале англичане подготовили армейские палатки, набрали войска, пересмотрели устав походной службы. В апреле для переправы был готов флот. Зафрахтовали даже голландские суда, чтобы собрать нужное количество.
Англичанин искал войны. Никто не мог обманываться в этом отношении, и меньше всех послы, направленные в июне в Винчестер арманьякским правительством. Они наконец предложили ему руку Екатерины вместе с приданым в 850 тыс. экю и большей частью Аквитании. Генрих V хотел не этого. Он намеренно сорвал соглашение, потребовав чрезмерных гарантий и слишком коротких сроков выплаты, чтобы французское казначейство могло их выдержать. Посланцы Карла VI ожидали этого хода, и у них были жесткие инструкции. Они почти оскорбили англичанина: в их речах промелькнула тень Ричарда II. Король, который на самом деле король Франции, не будет иметь дело с принцем, который на самом деле не король Англии.
Генрих V попросил их удалиться и уточнил, что вскоре последует за ними во Францию. 28 июля он направил Карлу VI ультиматум. 11 августа он отплыл из Портсмута.
Английский флот причалил к самой оконечности правого берега устья Сены, в местности под названием Шеф-де-Ко. Две тысячи латников, шесть тысяч лучников, итого, возможно, двенадцать тысяч человек высадились беспрепятственно. Это было завоевание, а не налет.
Основные силы этой армии под командованием короля и герцога Кларенса осадили Арфлёр. Несколько отрядов рыскали по земле Ко, утверждая свое присутствие. Генрих IV велел зачитывать прокламацию для нормандцев: он пришел вернуть им вольности. Ссылка на свободы времен Людовика Святого была ловким ходом. Англичанин сознательно забывал, что Людовик Святой придал в Нормандии прочную организацию тому, что завоевал его дед Филипп Август.
Арфлёр был ключом к навигации по Сене, а значит, к поступлению в Париж и Руан продуктов, перевозимых морем. Соляной амбар Арфлёра, снабжавший большую часть Парижского бассейна, был одним из первых во Франции. Более века деловому процветанию здесь способствовали испанская и португальская колонии. Рейд был надежным, а порт — хорошо оборудованным. Арфлёр мог стать вторым Кале. Генрих V не скрывал этих планов.
Правительство Карла VI не ожидало столь внезапного нападения на внешнюю гавань Сены. Уже привыкли, что англичане приходят через Котантен — по давнему маршруту, который некогда сделал для них удобным Жоффруа д'Аркур, — или через свой плацдарм Кале. Поэтому Арфлёр был защищен не лучшим образом — численность его гарнизона составляла сто копий, а прибытие 18 августа сира де Гокура и его отряда увеличило ее до четырехсот. В середине сентября Гокур послал к королю и дофину надежных гонцов; ему ответили, чтобы в ближайшем будущем он ничего не ждал, потому что королевская армия не готова.
Это значило, что нет смысла долго выдерживать блокаду и канонаду, особенно убийственную для маленького городка, где ни один дом не был достаточно удален от городской стены, чтобы при стрельбе в него не могли попасть. Каждую ночь жители на скорую руку чинили стены, которые днем разрушал град ядер, но такой героизм был чреват резней, какой можно было ожидать в тот день, когда англичане ворвутся в город. Мысль, что осада Арфлёра по меньшей мере задерживает англичан в самом начале набега и ослабляет их — тем более что осаждающих косила дизентерия, — ни на миг не приходила в голову Гокуру и его людям. Этот смельчак, которого мы снова встретим в Орлеане во времена Жанны д'Арк, превосходно владел мечом, но стратегом был посредственным. Он сделал попытку прорваться силой, но неудачно. 22 сентября он запросил у англичан условия сдачи.
Генрих V условий не ставил. Он холодно потребовал ключи от города, изгнал все население, конфисковал все, что можно было найти в домах, и благочестиво помолился в церкви Сен-Мартен. Латники должны были клясться своим именем и честью, что до 11 ноября придут в Кале, чтобы стать пленниками. Генрих V пока что не отягощал себя пленными, которых надо было бы кормить и конвоировать.
Осада продлилась больше месяца, а на то, чтобы занять новую английскую крепость, потребовалось три недели. Англичанин понял, что уже не успеет завоевать Францию до зимы. Он хорошо знал, что за несколько дней Париж не возьмет. Поэтому он перенес на следующую весну широкое наступление, которое, может быть, никогда и не мечтал закончить за одну кампанию, но нельзя полагать, что рассчитывал запросто его подготовить, коль скоро в августе были задействованы столь значительные средства. 8 октября Генрих V отдал приказ идти в Кале. Поход 1415 г. по крайней мере окупился приобретением превосходного плацдарма в Нормандии.
Преимущества набега в направлении Кале состояли и в том, что англичане попутно сеяли панику и выражали пренебрежение к Валуа. Они вновь прибегли к основному принципу кампании Эдуарда III в 1346 г.: отходить по дороге, как можно более близкой к побережью, делая вид, что контролируешь местность.
Тем временем заканчивался сбор армии Карла VI. Когда Генрих V покидал Арфлёр, французы уже были при оружии в Руане. Но они были разобщены. Герцоги Бургундский и Орлеанский старались вести себя похитрей с тех пор, как узнали о высадке англичан, и Карл VI никак не мог сблизить их позиции. Герцог Орлеанский и его тесть Бернар д'Арманьяк пытались не допустить, чтобы в армии присутствовал Иоанн Бесстрашный, вполне обоснованно опасаясь, что он воспользуется ситуацией и за пределами Парижа вновь возьмет власть, которую потерял, надоев парижским горожанам. Арманьяк по-настоящему стремился к одному — держать Бургундца как можно дальше от короля и дофина. Но против бургундских войск никто не возражал: пусть герцог Бургундский пришлет свой контингент. И арманьякское правительство в равной мере обязало герцогов Бургундского и Орлеанского выделить по пятьсот латников и триста арбалетчиков.
Иоанн Бесстрашный наотрез отказался. Он выполнит свой долг крупного вассала. Честь не позволяет ему оставаться дома, когда кто-то нападает на короля. Отметим, что он напрочь забыл об условиях одного договора, заключенного недавно…
Арманьяк поддержал мнение короля. Герцог Бургундский сделал логичный вывод: если он в армии короля лишний, то и его войска там лишние. Он запретил своему сыну, будущему Филиппу Доброму, присоединяться к королю. Хуже того, в то время как англичане шли вдоль Соммы, Иоанн Бесстрашный передал пикардийской знати, чтобы она не бралась за оружие. Здесь Генрих V уже выиграл партию.
Он собирался перейти Сомму тем же бродом Белое пятно (Блан Так), который когда-то спас Эдуарда III. Но отказался от этой мысли, когда ему сказали — похоже, эта информация была ложной, — что брод усиленно охраняется. Поэтому, перейдя реку 19 октября выше Вуайенна, 24 октября он достиг Мезонселля. Там-то весть о неизбежном подходе французов и вынудила его прервать марш на Кале — марш, который под проливным дождем превращался в отступление. Французы имели численное преимущество. Если англичане не хотели, чтобы их перебили на марше, им надо было готовиться к сражению. Впрочем, армия Карла VI перекрыла дорогу на Кале: сосредоточившись на небольшом плато, отделявшем Азенкур от Трамкура, французы составляли огромную массу.
Англичане приближались только с одной стороны и увязали в земле, тяжелой от природы и размокшей в тот день от дождя. Тем не менее конница короля Франции выстроилась в каре, исключив для себя на выбранном поле боя всякую возможность маневрировать. Более того, дождь вынудил латников, чьи движения были скованы доспехами, всю ночь оставаться в седлах. К утру люди и животные уже изнемогали. Англичане, находясь на расстоянии двух полетов стрелы, провели ночь в палатках, уверенные, что французы не станут атаковать по грязи.
Среди французов был один старый принц, переживший в детстве первые часы поражения при Пуатье. Речь идет об Иоанне Беррийском. Он посоветовал не принимать сражения. Самое большее, чего добился сын Иоанна Доброго, — исключения той опасности для короны, какой она подверглась шестьдесят лет назад: короля и дофина не допустили к битве.
Утром 25 октября 1415 г. обе армии поначалу выжидали. Прошло три-четыре часа. Генрих V выстроил свою конницу в боевой порядок. Обозы отправили в тыл, в деревни. Капелланы прочли молитвы. Тем временем французы укорачивали свои копья, учитывая особенности территории. Уже знали, что грязь не даст возможности для кавалерийской атаки с длинными копьями. Сделав это, французская конница встала в ожидании.
В одиннадцать англичанин дал приказ к атаке. Он расположил армию очень широким фронтом. Пользуясь своей подвижностью, лучники шныряли повсюду, прячась за деревьями и даже за кольями, которые они носили с собой и втыкали в землю, чтобы стрелять из-за них. Гекатомба французского рыцарства, начавшись под стрелами, была завершена мечами и топорами английских латников, которым их диспозиция дала возможность всем вместе атаковать французскую «баталию», неповоротливую из-за слишком тесного построения. В большинстве французы не могли даже развернуться, чтобы использовать свое оружие. Это было не сражение, это были давка и резня.
К вечеру земля была усеяна трупами. Среди убитых было и несколько англичан, в том числе герцог Йорк, двоюродный дед короля Генриха V. Но в битве полегли тысячи французов: оба брата Иоанна Бесстрашного — герцог Антуан Брабантский и граф Филипп Неверский, герцог Иоанн Алансонский — потомок Карла Валуа, Эдуард, герцог Барский — некогда жертва кабошьенов. Погиб и коннетабль Шарль д'Альбре, граф де Дрё. Он отчасти нес ответственность за стратегическую ошибку, какой было это боевое построение.
Генрих V не хотел обременять себя пленными и отдал приказ казнить французов, которые, раненые или нет, сдались и теперь полагали, что выпутались из беды ценой выкупа. На некоторое уважение право получили только принцы, выкуп за которых мог пополнить казну в Винчестере. Это были герцоги Орлеанский и Бурбонский.
Англичане были недовольны своим королем, который тем самым лишил их выгод от победы. Самые утонченные сочли, что такая расправа с пленными противоречит рыцарской этике. Самые приземленные отметили, что пленники короля обузой почему-то не оказались.
Тем не менее были и такие французы, для которых этот день оказался удачным. За армией, как всегда, шли мародеры, подбирая, что плохо лежит и что оставили солдаты. Во время сражения они заметили, что английский обоз слабо охраняется после того, как линия атаки удалилась в направлении французской армии. Пока у латников хватало дел впереди, мародеры бесцеремонно расхищали багаж победителей. К вечеру оказалось, что пропала корона Генриха V.
Бойня при Азенкуре не принесла принципиальных изменений в англо-французские отношения. Генрих V 16 ноября отплыл из Кале. Но это поражение перевернуло соотношение политических сил внутри Французского королевства. Герцоги Орлеанский, Бурбонский и несколько других вышли из игры, а старый герцог Беррийский впал в уныние. Бернар д'Арманьяк, назначенный 31 декабря коннетаблем, по-прежнему контролировал Париж, но при безвластной королеве, больном короле, новом неопытном дофине единственным умелым политиком остался Иоанн Бесстрашный.
В начале декабря он собрал армию, которой не дал присоединиться к армии короля и тем самым создал угрозу для столицы. Его солдаты разоряли сельскую местность. Герцог остановился в Ланьи, не решаясь напасть на столицу, где арманьяки были готовы дорого продать свою жизнь.
Арманьяки и бургундцы начали мериться силами во всех деревнях Иль-де-Франса и Шампани. В самом Париже близость бургундской армии только обострила реакцию арманьяков. В городе уже не смели произносить даже имя герцога Бургундского.
На повседневной жизни парижан тяжело сказывалась политическая ситуация. Вешали за хранение оружия или за оставленный на подоконнике горшок с цветами, который можно было использовать как метательный снаряд против сержантов короля. На свадебные трапезы следовало приглашать человека, которому платило правительство — и которого кормил жених, — для контроля, чтобы «ни о чем не шептались». Иначе говоря, чтобы самое безобидное собрание родни не обернулось заговором, надо было приглашать шпика.
В деревнях поведение крестьян диктовал всего один страх — перед военными, чьи бы они ни были. Вернулось время больших набегов, а во что они обходятся среднему виллану, было известно. Все, кто видел для себя непосредственную опасность, бросали риги и скот, чтобы искать убежища в городе. Париж, Руан, Амьен со дня на день могли оказаться перенаселенными. Безопасности от этого не прибавлялось, а ситуация со снабжением становилась критической.
Арманьякское правительство пыталось принимать ответные меры. Однако они терпели провал. Наступление на Арфлёр в 1416 г. не удалось. Дипломатические контакты с римским королем Сигизмундом Люксембургским привели в марте 1416 г. только к поездке будущего императора в Париж, где он вел себя как властитель, после чего он поехал в Лондон и вступил в соглашение с Генрихом V. Парижский горожанин был шокирован, что на мессе в соборе Парижской Богоматери Сигизмунд не сделал никаких приношений и посчитал себя щедрым, оставив экю детям-хористам. Римский король принял у себя жен нотаблей и предоставил им в изобилии напитков, а потом подарил каждой по дешевому кольцу. Парижанин счел, что к нему проявили пренебрежение. Узнав о Кентерберийском договоре, он посчитал себя обманутым: Сигизмунд и Генрих V подписали соглашение о завоевании Франции.
В тот же день, когда оба суверена вели переговоры в Кентербери, 15 августа 1416 г., французский флот — состоящий в основном из генуэзских кораблей — был обращен в бегство в бухте Сены. Арфлёр остался в руках англичан.

Бургундское вдадычество

Spoiler (expand)

Иоанн Бесстрашный извлек уроки из этой ситуации. Забыв о братьях, погибших при Азенкуре, он предложит свою дружбу Генриху V. В октябре оба принца провели неделю вместе. Герцог Бургундский сделал решающий шаг в своей политике отказа от прав Валуа — он признал право Ланкастера и его преемников.
Того, кто по праву король Франции, и тех, кто по праву будут королями Франции.
Вскоре было подписано соглашение ограниченных масштабов: Иоанн обязывался вмешаться только в момент, когда дело явно будет идти к победе. По крайней мере, английский король мог продолжать действовать, не опасаясь, что против него поднимется вся мощь Бургундского государства.
Иоанн Бесстрашный, признавая «права» англичанина, проигнорировал по меньшей мере один факт: он сам принадлежал к роду Валуа и не был бы герцогом Бургундским, если бы век назад Филиппу Валуа предпочли Изабеллу.
29 июня 1417 г, под Ла-Уг был разбит французский флот. На тридцать лет англичане стали хозяевами Ла-Манша. Путь в Нормандию был свободен. 1 августа Генрих V высадился снова, на сей раз в Трувиле, с армией, численность которой составляла около десяти тысяч человек. Как ранее в Арфлёре, он изгнал жителей Кана, оказавших сопротивление. Прибыв на сей раз из-за Ла-Манша, англичане устроили в Кане центр управления территориями, которые они начали завоевывать. Генрих V больше не искал быстрой славы в недолгом набеге. Пришло время завоевания или, скорей, отвоевания.
События развивались очень быстро. В октябре пали Аржантан и Алансон. Стараясь избежать вторжения, которое ему, кстати, не угрожало, герцог Бретонский заключил в ноябре мир с победителем. Иоланда Арагонская, королева Сицилии и герцогиня Анжуйская, также заключила соглашение с англичанином, чтобы защитить наследие самого младшего сына, будущего Карла Менского. Падение Фалеза и Эврё в начале 1418 г, ознаменовало полнее завоевание Западной Нормандии. Только крепость Шербур еще держалась. Поэтому Генрих V мог снова обратить взоры к Сене. 23 июня он занял Лувье.
С осени 1411 г. Иоанн Бесстрашный снова зарился на Париж. Он знал о растущей непопулярности Бернара д'Арманьяка и его сторонников, тирания которых принесла Парижу только долгую череду бедствий и страхов. Жизнь города была парализована — как настоящим осадным положением, так и падением стоимости монеты. Золотая марка — парижская марка весила 244,75 современных грамма — от шестидесяти — шестидесяти пяти турских ливров при Карле V и Карле VI дошла более чем до ста ливров после мая 1417 г. Серебряная марка от шести ливров поднялась до одиннадцати. Новая золотая монета, мутон, была скверной, ее уже делали не из чистого золота, и она весила на треть меньше при почти той же стоимости. Что касается серебряной флоретты, ее действительная стоимость не достигала и половины стоимости последних грошей, выпущенных бургундским правительством до реакции 1413 г.
Во всех кругах общества наперебой распускали самые ошеломительные слухи. Разве не рассказывали, что арманьяки сделали себе боевые секиры и доспехи черного цвета, чтобы верней совершать ночные злодейства? Фактически правительство Бернара д'Арманьяка и его заложника, нового дофина Карла, совсем выпустило из рук бразды правления. Оно жило в кредит — принудительный, близкий к вымогательству. Иоанн Бесстрашный счел за благо разыграть карту, уже разыгранную его отцом против Людовика Орлеанского: он объявил, что отменит налоги.
Потом он поехал в Тур к королеве Изабелле Баварской, которую дофин Карл и его сообщник Бернар д'Арманьяк сочли уместным удалить из Парижа. Последнее время Изабелла чувствовала себя подзабытой. Она не отказалась вступить в игру на стороне герцога Бургундского. Оба обосновались в Труа. Поскольку Карл VI пока что полностью «отсутствовал», Изабелла официально объявила, что наделяет властью себя:
Милостью Божьей королева Франции, по причине захвата моего государя короля осуществляющая управление и руководство оным королевством.
Герцог Бургундский знал, что ситуация нестабильна. Он решил, что пора вступить в переговоры с противниками. Близ Монтеро состоялась конференция под председательством легатов, которых послал новый папа Мартин V, избранный в ноябре 1417 г. вновь объединенной церковью. На миг можно было поверить, что наступил мир. В момент заключения договора Бернар д'Арманьяк уклонился от его подписания.
В Париже настроение вновь переменилось в пользу Иоанна Бесстрашного. Один из недовольных, купец Перрине Леклерк, сговорился с Вилье де л'Иль-Адамом, одним из капитанов, рыскавшим по окрестности на службе герцога Бургундского. Отец Перрине охранял ворота Сен-Жермен-де-Пре; в ночь с 28 на 29 мая он открыл эти ворота. Ранним утром, когда ошарашенные парижане проснулись от громкого шума, бургундцы уже стали хозяевами города, прежде чем арманьяки успели организовать сопротивление. Коннетабль Бернар д'Арманьяк укрылся у соседей, но его все-таки арестовали.
Парижский прево Танги дю Шатель как раз успел похитить дофина Карла, донести его на руках — а молодому человеку все-таки было шестнадцать лет — до Бастилии, а потом организовать его побег в Мелён. Карлу предстояло вновь увидеть свою столицу только через девятнадцать лет. До этого он станет буржским королем.
Несмотря на присутствие в Париже короля, которого победители-бургундцы провели по улицам с громкими приветственными криками, словно действительно освободили его от деспотической опеки арманьяков, столицу охватила анархия. Л'Иль-Адам оказался неспособен утихомирить своих людей и не имел никакой власти над парижанами. Иоанн Бесстрашный прислал своего доверенного юриста, адвоката Филиппа де Морвилье, который недавно в Амьене возглавлял парламент, учрежденный Изабеллой на время господства арманьяков в Париже. Морвилье смог только констатировать наличие беспорядка. Во всяком случае, он извлек из этого личную выгоду: 22 июля 1418 г. его назначили первым президентом Парижского парламента. Умелый юрист, автор трактата о муниципальных институтах Амьена, Морвилье никогда прежде не заседал в парламенте в качестве советника. Однако он почти двадцать лет будет направлять судьбы этого суда, где, надо сказать, при своих должностях осталась немалая часть советников, входивших в парламент Карла VI — парламент, часто пытавшийся сторониться политических баталий.
Герцог Иоанн воздержался от личного приезда. Как он был в Труа, так там и остался. Несомненно, его не удручала резня его врагов, против которой он бы не смог не выразить протеста, если бы присутствовал в Париже; его сторонники отнюдь не сказали бы ему за это спасибо. Иоанн Бесстрашный уже пережил неловкую ситуацию при кабошьенах. Через пять лет он предпочел остаться в стороне.
12 июня с ложного слуха о контрнаступлении арманьяков начался первый революционный день. Парижское простонародье пошло отворять тюрьмы. Как и в 1413 г., мясники были не последними из тех, кто возглавлял штурм и резал арманьяков, которых две недели защищала тюрьма. Среди жертв оказались коннетабль Бернар д'Арманьяк, канцлер Анри де Марль, первый президент Робер Може. Погиб и брат канцлера, епископ Кутаисский Жан де Марль.
В Шатле узники оказали слабое сопротивление. Их стали выкуривать. Они прыгали из окон, и их принимали на копья.
В целом погибших будет насчитано несколько сотен, и многие из них были всего лишь сторонниками «мира», резкое раздражение которых привело пять лет назад к антибургундской реакции. Убитые магистры, вероятно, были из числа тех, без которых не упразднили бы «кабошьенский» ордонанс.
Самые сомнительные элементы парижского населения, неизбежные любители ловить рыбку в мутной воде, очень быстро смешались с теми, для кого сведение счетов уже переходило в кровавое празднество. Вспарывали животы беременным женщинам, совершали надругательства над трупами и по-всякому веселились в том же роде.
Иоанн Бесстрашный прибыл 14 июля. Он привез королеву. Радость взяла верх над злобой. Кричали: «Рождество!» Если бы Руану тогда же не угрожали англичане, в Париже можно было подумать, что вернулся мир. Впрочем, правительство бургундцев немедля начало организовывать жизнь во Франции, словно ничего не случилось. На все вакантные места в суде, финансах и королевской администрации назначили новых людей. Советники, казначеи, бальи — среди них появлялись как новые лица, так и знакомые раньше. Но, казалось, арманьяки уже принадлежат прошлому. Коннетабль был убит, дофин Карл практически неизвестен. Танги дю Шатель и несколько его соратников вдали от столицы представляли собой все, что осталось от бывшей партии герцога Орлеанского.
Новая тревога вечером 20 августа 1418 г. привела к тому, что 21-го начался новый революционный день. На сей раз у мятежников была организация, как в 1413 г. Роль, некогда сыгранную Кабошем, теперь взял на себя палач, некий Капелюш. Он специализировался на убийствах женщин. Удовольствие, которое он от этого получал, побуждало его без малейших оснований убивать невиновных, которых никто не смел защищать.
Кабош, однако, теперь был на привилегированном положении. Он занимал весьма важную должность при дворе герцога Бургундского. Он больше не желал впутываться в народные волнения.
У Иоанна Бесстрашного все-таки хватило смелости отреагировать. Он приказал немедля арестовать Капелюша, который вызвал у него раздражение своей фамильярностью и особенно тем, что некстати предложил ему кубок вина. Герцог Бургундский отнюдь не брезговал демагогией, но терпеть не мог, когда с ним обращаются как с простым человеком. Был назначен новый палач, начавший профессиональную деятельность с того, что отрубил голову Капелюшу. Тот сам наточил топор и щедро одарил преемника советами.
Едва прекратилась резня, как вспыхнула эпидемия оспы. Только в больнице Отель-Дье умерли 5311 больных. Хронисты говорили о пятидесяти, восьмидесяти и даже ста тысячах умерших. Даже с учетом преувеличений можно допустить, что оспа унесла десятки тысяч парижан. Герцог Бургундский контролировал столицу, но она была обескровлена.
Враждебность к фиску — той и другой сторон — ранее вызвала волну ксенофобии, оправдываемую прибылями, которые получали некоторые крупные тосканские и генуэзские купцы, в качестве откупщиков вошедшие в фискальный механизм как его составная часть. Многие «ломбардцы» были убиты или оказались в опасности в 1413 г., другие — в 1418-м. Видя, что эпидемия усиливает экономическую катастрофу, какой стали гибель, изгнания и поспешные отъезды людей, которые были их крупными клиентами и торговыми партнерами, выжившие приняли решение уехать. В начале XIV в. Париж принял эстафету от шампанских ярмарок в качестве одного из деловых центров Западной Европы; отъезд ломбардцев в 1418–1420 гг. способствовал упадку этой репутации.
Тем временем Руан держался против англичан. Но с начала 1418 г. он был занят бургундцами, и его оборона велась от имени герцога Бургундского — оборона, в которой блистательно участвовал и парижский контингент. Город был хорошо оснащен артиллерией, и гарнизон достаточно силен, чтобы отражать штурмы англичан. Но время работало против Руана. Англичане перекрыли Сену, возвели вдоль всей городской стены циркумвалационную стену, состоящую из насыпи, рва и палисада. Руанцы могли взять верх, только если бы Иоанн Бесстрашный ударил осаждающим в тыл.
У Иоанна Бесстрашного было слишком много дел в Париже. Он позволил Руану как можно дольше сдерживать силы английского короля. Даже когда в ноябре он подошел к Понтуазу с небольшой армией, он явно не намеревался ввязываться в активную борьбу с англичанами. На Совете, в декабре, все согласились: для Руана уже ничего нельзя сделать.

Союз с Англией

Spoiler (expand)

Кардинал Орсини потерпел неудачу прошлой весной при попытке примирить герцога Бургундского и дофина. Все-таки желая одержать какую-то дипломатическую победу, он попытался выступить посредником в деле руанцев. Он повидался с Генрихом V, отчитал его, показал портрет привлекательной Екатерины Французской, которая в 1415 г. едва не стала королевой Англии и оставалась девушкой на выданье. Генрих V отклонил предложения легата.
Англичанин мог чваниться. Только что, 29 сентября, капитулировал Шербур. Генрих V знал, что Руану надеяться не на что, и допускал, что у других городов королевства есть представление, что их ждет, если они не пожелают открыть ворота перед тем, кто представляет себя в качестве короля Франции. Это мнение относилось как к парижанам, так и к остальным.
Жизнь в Руане была воплощенным кошмаром. Голод был таким, что продавали мышей. Защитники хотели сократить число ртов и изгнали женщин, детей и стариков. Генрих V отказался их пропустить. Дело было в декабре. Несчастные в большинстве насмерть замерзли во рвах.
В начало января нотабли запросили у короля Англии условия сдачи. У него условий не было. Некоторые говорили, что надо прорваться массой, а перед этим поджечь город. Но это было бы коллективным самоубийством. Руанцы отказались от этой идеи, не зная, что в конечном счете она им поможет. Ведь о ней прознал Генрих V и встревожился: ему был нужен город, а не зола. Архиепископ Кентерберийский Генри Чичли воспользовался настроением своего короля, чтобы подтолкнуть его к соглашению. Англичане и руанцы спорили четыре дня и четыре ночи. 19 января Руан наконец капитулировал. Жителям это обошлось в триста тысяч экю, которые следовало выплатить в течение десяти лет. Навстречу победителю вышла процессия духовенства. Бургундского капитана, командовавшего обороной, повесили.
Победа Генриха V была блестящей. Он сумел добиться того, что не удалось шестьдесят лет назад великому Эдуарду III. И он накапливал капитал ненависти к себе, по процентам с которого придется расплачиваться его брату Бедфорду.
В то время как англичане заняли остальную часть Нормандии, не вызвав другой реакции, оба правительства Карла VI по-прежнему противостояли друг другу. Каждое имело видимость легитимности, и как дофин, так и королева присвоили себе титул наместника отсутствующего короля. За одного был Центр и Запад Франции, а прежде всего Юг. За другую — в основном Восток и Север. Поэтому вариант, что победу может дать соотношение сил, исключался. Но представлялось бесспорным, что англичане, занимая город за городом, так и будут пользоваться параличом власти из-за ее раскола. Весной 1419 г. Иоанн Бесстрашный попытался пойти на переговоры.
Он обратился сначала к Генриху V, предложив ему все территории, некогда уступленные по договору Бретиньи — Кале. Он добавил к ним Нормандию, которой Ланкастер уже владел три года после завоевания. Изабелла Баварская одобрила это предложение. 30 мая 1419 г. все прибыли в лагерь, разбитый близ Понтуаза. Присутствовали Генрих V, королева Изабелла, герцог Бургундский и даже принцесса Екатерина, по-прежнему готовая выйти замуж за англичанина, если будет принято такое решение. Карл VI, как раз переживавший приступ болезни, остался в Понтуазе.
Соглашение не состоялось из-за частностей и из-за последнего хода дофина Карла. Он, увидев, что остается в изоляции, попытался срочно заключить свой мир с Иоанном Бесстрашным. Его посланцы достигли Понтуаза как раз тогда, когда Изабелла в последний раз ощутила сомнение, стоит ли заключать союз с Англией или, вернее, платить за него такую цену.
В Совете большинство выступало за договоренность с англичанами, а не с дофином. Угрозу представлял Генрих V, и только он. Лучше оставить ему то, чем он уже владеет, и отдать то, чем владели его предки, чем он заберет все остальное. Ценой половины Франции покупали право сохранить вторую половину. Главное требование Ланкастера — французская корона — не обсуждалось. Изабелла и герцог Иоанн хорошо знали: уступая Нормандию и Аквитанию, они спасают основное.
Это была реалистичная политика. Правительство дофина поддерживала добрая часть Франции, но его администрация пока была в зачаточном состоянии, и он не получал от этой Франции ни налогов, ни армии. Дофину Карлу — будущему Карлу VII — было нечего противопоставить Ланкастеру. Зато последний мог помочь подавить дофина, а значит, восстановить единство. Как сказал при всем Совете канцлер Бургундии Никола Ролен: союз с Англией принесет мир, а примирение с дофином — нет.
Напрасно некоторые советники приводили старые аргументы Карла V против договора в Бретиньи. Юрист Жан Рапиу, только что назначенный президентом парламента, напомнил, что королевский домен неотчуждаем, и проанализировал генеалогию Ланкастера: даже если бы корона передавалась по женской линии, Генрих V — не старший из потомков Изабеллы Французской, дочери Филиппа Красивого. В самом деле, обстоятельства восхождения Генриха V на английский престол мало помогали легистам обосновать его права на корону Франции.
Политики поддержали Ролена: нужно покончить с войной. Может быть, они приняли бы решение, если бы Генрих V, раздраженный проволочками собеседников, сам не прервал переговоры, подняв требования. Совет Изабеллы решил снова связаться с дофином. Иоанн Бесстрашный в тот момент уже не возражал. Плохой мир лучше доброй ссоры.

Невозможность примирения

Spoiler (expand)

Поэтому герцог Бургундский уехал от англичанина и прибыл в Мелён. 8 июля он встретился с дофином Карлом. Разговор был тягостным. Герцог еще колебался, стоит ли ему по-настоящему ввязываться в это дело.
С ним говорить — все равно что с глухим ослом.
11 июля 1419 г. спор ожесточился. Противников успокоила одна придворная дама королевы Изабеллы, близкая как к герцогу, так и к дофину. Они поклялись, что хотят мира. Они договорились вместе изгнать англичан. Текст соглашения был крайне спешно доставлен Карлу VI, который в Понтуазе 19 июля ратифицировал его. Благодарственные процессии по всему королевству ознаменовали зарождение надежды.
Женщине было не под силу изменить характер Иоанна Бесстрашного. Клянясь дофину в приверженности миру, он в то же время сохранял надежду заключить договор против дофина с Ланкастером. 31 июля Генрих V занял Понтуаз. Герцог Бургундский и Карл VI перебрались в Труа, и Иоанн Бесстрашный начал готовить новое свидание с дофином, предусмотренное на 26 августа в Монтеро.
Герцог желал не просто встретиться с соперником. Он хотел завлечь молодого Карла в Труа и тем самым вернуть на место. Что сможет сделать дофин в присутствии короля и королевы? Герцог Бургундский в те дни был очень уверен в своей власти над Карлом VI.
После ряда отсрочек встреча в Монтеро состоялась 10 сентября 1419 г. Часть моста посредине обнесли ограждением. Туда вошли герцог и дофин, при каждом было несколько спутников. Основные силы отрядов каждого ждали на том и другом берегах. Принцы обменялись не одной резкостью. Напряжение нарастало. Каждый держал руку на эфесе меча. Окружение было взвинчено. В какой-то миг терпение лопнуло. Танги дю Шатель отодвинул дофина. Началась схватка. Иоанна Бесстрашного зарубили.
У каждого очевидца была своя версия трагедии. По общему мнению, смертельный удар нанес Танги дю Шатель.
После этого события развивались очень быстро. Партия Бургундца сплотилась вокруг нового герцога Филиппа и его матери, герцогини Маргариты. Идею соглашения с дофином очень скоро отвергли, хотя Карл думал о нем всерьез. Бургундцы готовились к мести. Новый герцог пожал плечами, когда инквизитор Реймса во время торжественной службы, проводимой в Сен-Вааст-д'Аррас в память Иоанна Бесстрашного, публично посоветовал ему положиться на королевское правосудие.
Партия мести отныне была единодушна: их цель достижима только в союзе с англичанами. Генрих V, видя, что перед ним открываются новые перспективы, о которых он не мог даже мечтать, воздерживался от того, чтобы форсировать какие бы то ни было события. Альтернатива, вставшая перед бургундцами после захвата особы короля и столицы, разрешилась сама собой. 12 сентября парижские горожане поклялись мстить за герцога Иоанна всеми средствами и для этого найти общий язык с англичанами. Поскольку Иоанна убили во время переговоров, это в достаточной мере доказывало, что договариваться с арманьяками бесполезно.
Лишь немногие вспоминали, что Иоанн Бесстрашный двенадцать лет назад сам был заказчиком другого убийства. У Карла Орлеанского, находящегося в английском плену после Азенкура, друзей осталось мало, и даже друзья его отца, как сама королева Изабелла, давно переметнулись на другую сторону.

Договор в Труа

Spoiler (expand)

Франко-бургундские послы и послы Генриха V встретились в ноябре в Аррасе. 2 декабря завершились предварительные переговоры, результаты которых оба короля ратифицировали 25 декабря. В Труа в январе 1420 г. произошла новая встреча. Договоренность считалась уже делом решенным.
20 мая в Труа прибыл Генрих V. Был подписан — наконец — брачный контракт с Екатериной Французской. После столь долгого ожидания она пробыла королевой два года. Когда она повторно выходила за Оуэна Тюдора, никто бы не догадался, что ее внук станет первым королем из династии Тюдоров — Генрихом VII.
Договор был скреплен печатями 21 мая. Он делал Генриха V сыном Карла VI и Изабеллы. Формулировка была двусмысленной: он был сыном, потому что был зятем, но его права в традиции Капетингов и Валуа были правами сына, а не зятя.
В силу брачного союза, заключенного во благо мира между нашим сыном, королем Генрихом, и нашей дражайшей и горячо любимой дочерью Екатериной, он стал нашим сыном и сыном нашей дражайшей и горячо любимой супруги, королевы…
После нашей кончины и со времени оной французская корона и Французское королевство со всеми его правами и всем, что ему причитается, навсегда останутся за нашим сыном королем Генрихом и его прямыми наследниками…
При нашей жизни наш сын король Генрих не станет устно или письменно именовать себя королем Франции и не потребует от других так устно или письменно именовать себя, но воздержится от присвоения оного титула, покуда мы живы…
При нашей жизни мы станем называть и именовать нашего сына короля Генриха устно и письменно на французском языке следующим образом: наш дражайший сын Генрих, король Англии, наследник Франции.
Каким бы скандальным договор в Труа с самого начала ни казался многим юристам и большинству обычных людей, склонным удивляться, что король Франции мог так распорядиться короной, — в отношении которой юристы Карла VII покажут, что она не принадлежит суверену как собственность, — этот договор, назначая зятя наследником, не вводил чего-то абсолютно чуждого менталитету людей, привычных к феодальным реалиям. Граф Анжуйский стал королем Иерусалимским, женившись на наследнице престола. Один португальский принц, Ферран, таким же образом оказался графом Фландрским. Капетинг Карл Валуа сделался императором Восточной Римской империи, потому что женился на даме из рода Куртене. И герцог Бургундский стал графом Фландрским только благодаря браку Филиппа Храброго и Маргариты, дочери Людовика Мальского…
Все эти случаи, когда зять наследовал тестю, имели общее династическое основание — отсутствие сына. Таким образом, договор в Труа игнорировал права дофина Карла.
Принимая во внимание ужасные и огромные преступления и проступки, совершенные во Французском королевстве Карлом, так называемым дофином Вьеннским…
Не было сказано, что Карл — не сын Карла VI и Изабеллы, и она отнюдь не утверждала, как слишком часто говорили, что дофин был бастардом. Но он был только «так называемым» дофином, и это значило, что на самом деле он таковым не был. Заключая, что договор в Труа делает из будущего Карла VII бастарда, общественное мнение не ошибалось.
Уния обоих королевств была чисто личной. Королем в ней предстояло быть одному Ланкастеру, но тем не менее Французское королевство оставалось отдельным от Английского. Каждое королевство сохраняло свои институты, свое право, свои ресурсы, свою монету. Земли, которые король Англии продолжит завоевывать у дофина, отойдут к Французскому королевству, а не к Английскому. За исключением только Нормандии, которая оставалась за Генрихом V как вотчина.
Никто не питал иллюзий насчет состояния короля Карла VI. Договор в Труа давал Генриху V возможность уже теперь управлять своим будущим Французским королевством, взимать налоги, назначать чиновников. Короче говоря, Генрих V был регентом Франции. Казалось, разногласие, возникшее в 1328 г. из-за общего пренебрежения наследственными правами Изабеллы, сестры последних Капетингов, наконец удалось уладить.
Итак, король Франции и его новый наследник совместно заняли Санс, потом Монтеро и наконец Мелён, который все-таки держался четыре месяца. 1 декабря оба короля и обе королевы — мать и дочь — торжественно вступили в Париж. Горожане рукоплескали. Перед Дворцом разыграли «Страсти Господни». В соборе Парижской Богоматери прозвучал «Те Deum». Карл VI вернулся во дворец Сен-Поль. Генрих V разместился в Лувре: крепость была надежней.
Разумеется, не все были готовы принять ситуацию, когда король Франции распоряжается своей короной как обычным наследством. Многих это смутило. Такого еще не видели. Но это поколение повидало немало того, что удивило бы современников Карла V. Король, лишающий сына наследства, — неслыханный случай. Но разве все не наслышались о безумном короле, раз пятнадцать «отсутствовавшем» в собственном правительстве, короле, ставшем в зрелом возрасте игрушкой разных клик, готовых на убийство, чтобы проникнуть в Совет? Горожане, кричавшие «Рождество!» во время проезда обоих королей, просто-напросто приветствовали приход мира. Многим большего было и не надо.
Через четыре дня созвали собрание, определив его как Генеральные штаты. Карл VI заверил, что согласился на договор в Труа по свободной воле. Депутаты совещались до 10 декабря, а потом заявили, что одобряют мир. Генрих V велел составить текст клятвы баронов; каждый должен был скрепить ее своей печатью, прежде чем покинуть Париж. Ее нарушение делало бы их вероломными вассалами.
Магистры университета сочли, что пора заговорить о своих привилегиях. Их приняли неласково. Они в любом случае опоздали. Перейти теперь в другой лагерь означало изменить.
Тем не менее война продолжалась: ситуация не могла удовлетворить ни тех, ни других. Опираясь на Бургундию, Генрих V хотел править всем будущим королевством. Дофин Карл, одно время укрепив свои позиции союзом с Бретанью и твердо рассчитывая на Лангедок, по которому только что с большой пользой проехал, тоже намеревался царствовать над всем королевством своих предков. Весной 1421 г. арманьякская армия разбила англичан при Боже; в схватке был убит Кларенс. Но, пока армия дофина осаждала Шартр, армия Ланкастера заняла Дрё и Эпернон. Весной 1422 г. в руки англичан попали Мо, Компьень и Санлис. Казалось, военное счастье благоволит Карлу VI и его зятю Генриху V. Эту тенденцию прервет смерть.
31 августа 1422 г. король Англии умер в Венсенне от внутреннего кровоизлияния. На смертном одре он посоветовал брату Джону Бедфорду и всем его приближенным, которые разделят его ответственность, всегда сохранять союз с Бургундией. Более того, Генрих V пожелал, чтобы Бедфорд позволил Филиппу Доброму править от имени ребенка, который станет королем в десять месяцев, — сына от столь долгожданного брака Генриха V и Екатерины. Бедфорд внял только второй воле умирающего: пусть он возьмет на себя управление Францией, только если этого не захочет Бургундец. Бедфорд решил, что Бургундец этого не хочет.
Умирая, второй Ланкастер помудрел: прежде чем поклясться, что его последним желанием было пойти в крестовый поход, после того как он даст Франции мир, он попросил тех, кто возьмется за дела, не заключать мир с так называемым дофином, не сохранив хотя бы завоеванную им Нормандию. Эти слова изобличали его собственное отречение от французской короны. Оставаясь в последние мгновения реалистом, Генрих V косвенно признал легитимность будущего Карла VII.
Тело покойного сварили. Первая похоронная служба состоялась в Сен-Дени 16 сентября. Через два месяца тело Генриха V было в Вестминстере.
Тем временем слабел и Карл VI. Он умер 21 октября почти в бедности. Бедфорд стал регентом от имени юного Генриха VI. Регент находился в Лондоне, занимаясь похоронами брата. Несчастному Карлу VI пришлось ждать возвращения герцога Бедфорда, чтобы и его в свою очередь похоронили.
Филипп Бургундский уже принял решение: его судьба не связана ни с Лондоном, ни с Парижем. Он не тронулся с места.

-Добавлено-Глава XV. Три Франции

Территориальное деление и политические расколы

Spoiler (expand)

Две Франции. Три Франции. При всей своей простоте это выражение обозначает один из самых мрачных моментов национальной истории. Раскол Франции, печальный результат договора в Труа, достаточно наглядно отражал на карте крушение капетингской структуры, которую уже во многих отношениях можно было считать национальной. Появились королевство Карла VII, королевство Генриха VI и Бургундское государство, фактически независимое.
Если внимательней присмотреться к политическим реалиям, этот раскол, который возник в результате одной гражданской войны и превратит в столетний конфликт другую гражданскую войну, прежде всего выявляет абсолютный провал политики, избранной в Труа. Три Франции — это был крах амбиций Филиппа Доброго, надеявшегося править всей Францией от имени нового ланкастерского короля. Это был конец английских надежд объединить путем личной унии Французское королевство с Английским. Двойная монархия, намеченная в Труа, могла бы существовать, только если бы Ланкастер в самом деле получил обе короны.
А ведь возможности ехать в Реймс — куда Эдуард III когда-то по крайней мере пытался пробиться — не было, и правительство английского регента вынуждено было признать, что половина королевства Франции ему пока не подчиняется. Политика Изабеллы, Филиппа Доброго и Генриха V основывалась на одном постулате: дофин Карл больше не соперник.
А получилось, что для половины Франции Карл остался королем. Королем, чья власть была спорной и оспаривалась. Но в конечном счете оспаривалась не настолько, как власть англичанина. Выживая в статусе принца, лишенного наследства, Карл VII спасал французскую монархию в тот самый момент, когда она пала так низко, как никогда. Участники переговоров в Труа не предвидели появления буржского короля.
На карте в большом масштабе ситуация выглядела просто. Генрих VI владел землями из старинного наследия Плантагенетов — в Нормандии, скорей на севере Мена, и, разумеется, территориями, оставшимися у него от Гиени. В силу договора ему принадлежали «завоеванные края» — Парижский регион и Шартрская область, Шампань и Бри и, конечно. Кале, ставший английским городом с 1347 г. Он располагал также оммажем герцога Бретонского, но герцог Иоанн V умел балансировать между враждебными сторонами, сохраняя тем самым квазинезависимость. Добавим французские земли молодого Бургундского государства — герцогство Бургундию, графства Фландрию и Артуа, Ретель и Невер, Макон и Шароле; но англичанин был слишком многим обязан герцогу Бургундскому, чтобы говорить с бургундцами как повелитель. Уравновешенное за счет имперских княжеств — графств Бургундии, Намюра, Эно, Толландии и Зеландии, а также части Фландрии, — государство Филиппа Доброго легко выскальзывало из-под политического влияния короля Франции, тем более если этот король был англичанином, обязанным герцогу Бургундскому еще нетвердо сидящей короной. Кроме того, Филипп Добрый временно наложил руку на две провинции — Шампань и Пикардию, не имея на них иного права, кроме права требовать очень дорогой платы за союз. Он управлял ими от имени несовершеннолетнего короля. В конечном счете он владел ими.
Карлу VII оставался Юг — земли южней той самой Луары, форсирование которой станет главной целью англичан. Путь к осуществлению замыслов, намеченных в Труа, проходил через Орлеанский мост. Большая часть Аквитании, весь Лангедок, Анжу, Турень, все княжества Центральной Франции — Берри, Марш, Бурбонне, Овернь, Веле, Форе — сохраняли верность королю Валуа и оказывали ему военную и финансовую поддержку. Франция Карла VII, простирающаяся от Дофине до пуатевинских болот и от Каркассона до Божанси, могла бы произвести обманчивое впечатление благодаря размерам; но это в основном были прежние охотничьи угодья «компаний», бывшая сфера действий тюшенов. Она очень сильно пострадала. Она была бедна.
Карту разделенной Франции представить легко. Хитросплетение отношений верности и клиентел сложней, так что эта карта дает слабое представление о реальном разделе. С одной стороны — французы, с другой — англо-бургундцы. Недопустимый образ, даже если вводить в картину, обогащая ее оттенками, политическую эволюцию удельных князей, которые, как герцог Бретонский или граф де Фуа, периодически опрокидывали политическое равновесие, переходя из лагеря в лагерь. Разве Иоанн V Бретонский всего за пять лет, с 1422 по 1427 г., не поклялся соблюдать договор в Труа, а потом не примкнул к Карлу VII, чтобы после поддержать Генриха VI? А граф де Фуа, Жан де Грайи, кузен капталя де Буша, столь часто выступавший против Иоанна Доброго, — разве он не покинул лагерь бургундцев и не стал в 1425 г. губернатором Лангедока от имени Карла VII?
Самой единой, несомненно, была партия Бургундца. Ни легитимность, ни рыцарственность ее главы никем не оспаривались. Мудрый политик, герцог Филипп очень быстро показал себя прозорливым организатором и реалистичным дипломатом. Он не забыл отца, предательски убитого в Монтеро, и не отказался от мысли о мести. Но он прежде всего стремился к величию своего княжества. Месть была одним из мотивов его деятельности, но не идеей-фикс. Союз с Англией входил составной частью в политику Филиппа Доброго, но не был ее основой.
Герцог хорошо понимал: чтобы завершить завоевание, без которого договор в Труа останется мертвой буквой, англичане так же нуждаются в нем, как он нуждается в них, чтобы противостоять арманьякской угрозе. Генрих V на смертном одре советовал соратникам сохранять союз с Бургундией. Филипп Добрый знал об этом и мог потребовать дорогую плату за свою дружбу и даже просто за нейтралитет. Оказавшись в английском лагере из-за действий экстремистов из арманьякской партии, он помнил, что в Монтеро его отец хотел договориться с дофином о том, чтобы обеспечить оборону от английских захватчиков. Если Иоанна Бесстрашного убили, англичане от этого не перестали быть захватчиками.
Тем более не был забыт Азенкур. Еще многие бургундские рыцари помнили об этой бойне, которая их шокировала так же, как и террор арманьяков. В конечном счете при Азенкуре бароны Бургундии понесли больше потерь, чем на парижских улицах, а те, кто стал жертвой ярости арманьяков в Париже, были бургундцами только по политическим убеждениям и симпатиям. Жителям Фландрии и Бургундии, Артуа и Франш-Конте ничего плохого не сделали ни Бернар д'Арманьяк, ни Танги дю Шатель.
Герцог Филипп тем хуже чувствовал себя в роли союзника англичан, что, как ему казалось, он ничего от этого не выгадал. В проекте двойной монархии, намеченном в Труа, он явно резервировал для себя роль прямого продолжателя политики отца и деда. Оставляя Ланкастеров в Англии и Валуа во Франции, политическая система, задуманная Иоанном Бесстрашным, делала первого из принцев крови реальным главой правительства, учреждаемого в Париже. Теперь, когда герцог Беррийский умер и герцог Орлеанский был в плену, а герцог Анжуйский поглощен итальянскими делами, герцог Бургундский как раз и остался во Франции первым принцем королевской крови. Может быть, развитие независимого Бургундского государства пошло бы иным путем, если бы Филипп Добрый реализовал мечту Филиппа Храброго и Иоанна Бесстрашного: править из Парижа Французским королевством.
Но ведь был Бедфорд. Бедфорд, который делал многочисленные авансы своему бургундскому шурину, но без колебаний взял власть на материке в свои руки, оставив ради этого английские дела на дядю, епископа Винчестерского Генри Бофора — с 1426 г. кардинала, — и на своего брата Хамфри, герцога Глостера.
Бедфорд ни с кем не делил власть, потому что не делил Францию. Сам ли Филипп Бургундский отказался от притязаний на регентство — так говорили бургундцы, может быть, чтобы не привлекать внимания к политическому провалу, — или Бедфорд в самом деле не позволил ему временно исполнять обязанности суверена, это в принципе ничего не меняет: завоевание Французского королевства его законным наследником Генрихом V не должно было привести к сокращению этого королевства. При Генрихе VI ничего не изменилось. Джон Бедфорд намеревался править всей Францией независимо от того, какие принцы ему помогли или помогут ее завоевать. Для Ланкастера не было английской Франции и бургундской Франции. Герцогство Бургундия входило в состав королевства, и владение им не даровало никаких прав на французскую корону.
И потом, Филипп Храбрый был «сыном французского короля». В трудные времена несовершеннолетия Карла VI Филипп Храбрый был братом и дядей короля. Филипп Добрый был всего лишь внучатым племянником короля. А Джон Бедфорд — сыном и братом короля. И дядей короля.
Поэтому речь не шла ни о разделе власти, ни о разделе королевской казны, той самой казны, которой двадцать лет так вожделели герцоги Бургундский и Орлеанский, без которой Филипп Храбрый не мог поддерживать жизнь своего Бургундского княжества…
Филипп Добрый извлек из договора в Труа только одно преимущество, ограниченное как по значимости, так и во времени: должность временного правителя Шампани и Пикардии, приобретение сомнительное, потому что Шампань уже лишилась своего прежнего богатства — ярмарок, а Пикардия ослабла от войны. Если завоевание Буржского королевства продолжится, земли, отнятые у Карла VII, достанутся англичанам и только им: это были земли короля Франции, а королем Франции был Генрих VI. Теперь Филипп Добрый Хорошо это знал: во всяком случае, он заставит платить за свои услуги.
Герцог не без горечи обнаружил, что его территориальные притязания сталкиваются с притязаниями Ланкастера даже в Нидерландах, куда новая Бургундская династия мало-помалу перенесла свой политический центр. Наложить руку на Маас и Шельду, дать внешнему миру через Антверпен доступ в свои владения — вот на что открыто надеялся герцог Филипп. Его цели назывались так: Эно, Голландия, Брабант.
Случилось так, что единственная дочь и наследница последнего графа Эно, Голландии и Зеландии Якоба Баварская была тогда женой герцога Брабантского, человека жалкого, на бесплодие которого давно делала ставку дипломатия разных дворов. Выдавая свою племянницу Якобу за убогого, Иоанн Бесстрашный знал, что делает: он готовил захват ее наследства Бургундией.
Но знать Эно была начеку. Будущее объединение наследий по сути означало аннексию земель соседней Фландрией, извечной соперницей. Поэтому не удивительно, если в 1421 г. бароны поощряли Якобу, когда она стала искать поддержки в Англии, а Глостер, регент в отсутствие Бедфорда, и не подумал отказать в поддержке. Более того, он стал ухаживать за графиней, хотя та еще не овдовела. Поскольку она согласилась еще раз выйти замуж, Глостер даже добился расторжения ее брака с Брабантцем. В марте 1423 г. Якоба Баварская вышла за Хамфри Глостера, который заявил о намерении направиться на материк, чтобы контролировать независимость владений жены.
Можно представить себе ярость Филиппа Доброго, когда в октябре 1424 г. он узнал о высадке в Кале английской армии — Глостер решил завоевать Эно. Намеренно давая брату возможность совершить оплошность и напомнить герцогу Бургундскому, что тот еще зависит от англичан, Бедфорд не предпринимал ничего.
Несколько недель вся система союзов находилась на грани полной перемены. Герцог Бургундский набрал армию, и многие сторонники Карла VII задались вопросом, не станет ли он, как некогда его отец Иоанн при Азенкуре, настоящим оплотом Франции против английского вторжения. Потон де Сентрай, приверженец арманьяков, будущий соратник Жанны д'Арк и будущий маршал Франции, вдруг, как и многие другие, оказался в рядах бургундской армии, двинувшейся на Эно.
Настало время вмешаться Бедфорду. Он заставил брата прекратить наступление. Возникли нелады и между супругами: Глостер подзабыл жену и увлекся служанкой[95] с которой просто-напросто вернулся в Англию. Папа расторг его баварский брак, и Глостер женился на любовнице. Что касается Филиппа Доброго, тот перевел дух.
Прошло три года. В 1428 г. герцог Бургундский наложил руку на наследие своей кузины Якобы. Но он понял, что англичане отнюдь не намерены облегчать ему экспансию в устье Рейна.
С другой стороны, он знал, что, слишком активно втягиваясь в военные операции на Луаре, серьезно рискует: герцог Бурбонский вполне мог воспользоваться этим, чтобы напасть на Ниверне и даже на Шароле. Целью Филиппа Доброго в отдаленной перспективе были Нидерланды, но он не собирался между тем терять прочные позиции во Франции.
Отношение к нему парижан было также двойственным. Конечно, арманьяков из представителей «мантии» и деловой аристократии в Париже не осталось. Те из них, кто занимал высокое положение между 1414 и 1418 гг. и не был убит при вступлении бургундцев в столицу, находился теперь на берегах Шера или Эндра. В Париже остались приверженцы Бургундца из этой среды, а также простой народ, который тоже был расколот, но те, кто испытывал симпатии к арманьякам, воздерживались от того, чтобы их высказывать открыто. Тот Париж, который действовал и говорил, был, безусловно, на стороне герцога Бургундского. Тиранию арманьяков не забыли, тем более эксцессы фиска коннетабля Бернара д'Арманьяка.
Но этот Париж тем не менее был не за англичан. Они были там лишними, и самые заклятые враги арманьяков из числа парижан были не слишком уверены в полезности присутствия англичан, с тех пор как люди Карла VII оказались южней Луары. Опасность была далеко.
А ведь Парижем правил Бедфорд из своего дворца Де-Турнель, в то время как Изабелла старела в одиночестве во дворце Сен-Поль, где она умрет в 1435 г. Оттесненный от власти, Филипп Добрый окончательно покинул Париж. После февраля 1424 г. его здесь больше не видели, только однажды в 1429 г. он заехал на неделю. Те парижане, которые симпатизировали бургундцам, но не англичанам, очень скоро упрекнут герцога Филиппа, что он их оставил. Когда в 1461 г. дети современников Жанны д'Арк снова увидят в Париже герцога Бургундского, участвующего в торжественном въезде Людовика XI, один мясник строго его окликнет: «Вас долго ждали!»
Впрочем, герцогом, дорогим для парижского простонародья, был Иоанн Бесстрашный, крестоносец, герой Никополя. А также демагог, отличавшийся показной щедростью. Деловые круги были ему обязаны восстановлением в 1412 г. муниципалитета, некогда упраздненного в наказание Парижу за то, что во времена майотенов он заставил монархию трепетать. Интеллектуалы из университета нашли в его лице принца, без которого «реформы» остались бы просто речами без последствий и без завтрашнего дня. Филипп Добрый был мало известен среднему парижанину. Его почти не видели. Он был сыном своего отца. И немногим более.
Можно ли сказать, что Париж находился в полном подчинении у англичан? В ратуше и в Шатле дела города вершили парижане. Парижский прево с 1422 по 1436 г. Симон Морье был сыном советника парламента и сам прежде служил дворецким у Изабеллы. Судьи по гражданским делам Жан Соваж и Жан де Лонгей, судья по уголовным делам Жан л'Арше были парижскими юристами. Купеческий прево Юг Ле Кок был советником парламента, его преемник Гильом Санген — менялой, давно обосновавшимся на Большом мосту. Филипп де Морвилье, убежденный бургундец, первый президент парламента, был адвокатом из Пикардии, приехавшим в Париж в качестве советника Шатле в 1411 г. Во всех судах, во всех органах управления, в церкви и даже в университете у власти были прежние приверженцы Иоанна Бесстрашного.
Разумеется, в Париже находились английские солдаты. Горожане их ненавидели как шумных и драчливых вояк, а не как англичан. Их часто видели в тавернах, они были выгодными клиентами проституток с улицы Глатиньи или Тиронского публичного дома, но в парижском населении они составляли ничтожную долю. В самый разгар этой оккупации, которая оккупацией не была, капитан Бастилии Джон Фастолф имел под началом всего восемь латников и семнадцать лучников. Включая раненых, англичан в Париже не было и трех сотен. Как ни обезлюдела столица, она все-таки насчитывала от пятидесяти до ста тысяч жителей.
Если англичан парижанин видел редко, то он хорошо ощущал экономические преимущества, которые принесла ему ситуация, возникшая в результате англо-бургундской победы. Основная часть сухопутной торговли Парижа приходилась на северные области — Пикардию, Артуа, Фландрию, Эно. Дорога на Аррас или Лилль больше значила для процветания столицы, чем дорога на Лион или Бордо. Этой дорогой везли сукно, вино, а также вайду — синий краситель, который на Юге называли пастелью и который был тогда в большой моде.
Зона экономических сношений Парижа достаточно известна. Счета за аренду торговых мест на ярмарке в Ланди позволяют выяснить, откуда приезжали участники этой ярмарки в конце XIV в., — из сотни городов, больших и малых, две трети которых находились к северу от Сены, Уазы и Эны. Ланди не имел торговых связей ни с Орлеаном, ни с Ле-Маном, ни с Оксером. Там были представлены все города Мааса и Шельды, но не Луары.
Другим источником парижского процветания, кроме расположения на перекрестке дорог, была река. За счет нее жили крупные купцы, фрахтователи судов для речных перевозок по всей Северной Франции, одновременно торговцы вином, зерном, солью и организаторы финансовых потоков, благодаря которым существовала вся крупная торговля. За счет реки жил также простой народ в портах и лодочники, грузчики и мерщики; она приносила состояние посредникам и присяжным купцам.
Так вот, эти речные перевозки проходили через земли Сены, Ионны, Марны и Уазы. Претерпев несколько перегрузок, вина из Орлеана и земли Бон достигали парижских портов. Сельдь из Дьеппа и Руана попадала в Центральный массив. Но крупнейшими оптовыми покупателями вина были купцы Арраса и Амьена, Абвиля и Лилля. Несмотря на две перегрузки, речной путь все еще оставался лучшим для доставки бонского вина на бюргерские столы фламандских городов. Эта дорога была длинной, но избавляла груз от толчков, из-за которых доски бочек могли разойтись.
В целом товары из земель, образовавших Буржское королевство, составляли менее пяти процентов грузооборота парижских портов, и то во времена единства и мира. Парижский горожанин не слишком оплакивал разрыв связей с Туренью, Пуату или Берри. Но он хорошо знал, что из Бургундии поступает половина бочек вина, разгружаемых в порту, что из Нормандии идут тысячи бочонков сельди и что лучшие клиенты — это в конечном счете большие города Севера. Политический выбор отныне было делать легко.
Иначе говоря, все были заинтересованы в сохранении статус-кво, даже если никто по-настоящему не желал так формулировать вопрос. Руан в руках англичан, Париж в составе Франции Генриха VI — это означало судоходство по Сене. Это было вино из Оксера и Бона, зерно из Пикардии, лес с берегов Эны, сено с берегов Нижней Сены. Свободное судоходство по Сене — это были сельдь и скумбрия из Северного моря, соль из Бретани, нормандское железо и английское олово. Английский Париж? Отнюдь: Париж, способный выжить, потому что его король — тот же самый, что царствует в Руане. Король, что царствует в Берри, — не у дел.
Итак, королевство Генриха VI не следует путать ни с партией Ланкастера, которой практически не было, ни с политическим присоединением к бургундской гегемонии. Французы приспособились к власти англичанина, но не потому что он был англичанином; они были бургундцами, но часто из соображений выгоды.

Оккупация

Spoiler (expand)

Почему же французы согласились на то, что отвергли век назад, когда Эдуарда III не допустили на французский престол, потому что он не был «уроженцем королевства»? Прежде всего потому, что это положение вещей было навязано силой: победа англичан изменила ситуацию. Далее, потому что договор в Труа не имел никакого отношения к «правам» наследников Изабеллы Французской. Генрих VI царствовал во Франции не потому, что принадлежал к роду Филиппа Красивого, даже если якобы в таком качестве носил — как и его отец до 1420 г. — двойной королевский титул, который символизировали соединенные гербы Франции и Англии — леопарды и лилии. Генрих VI обладал здесь властью по воле, выраженной Карлом VI или теми, кто говорил от имени последнего. Он был наследником Валуа, а не его соперником.
Так что объектом пересмотра стал не принцип передачи короны по женской линии, а право суверена располагать короной.
Исключительную роль здесь сыграли личностные факторы. Но это было не ново: разве Филипп VI Валуа не восторжествовал когда-то без труда, потому что был зрелым человеком и безупречным рыцарем? Конечно, Генрих VI был малолетним ребенком. Но рядом был Бедфорд — мужчина тридцати трех лет, в котором ценили гибкий ум, сдержанную энергию, мудрую осторожность. Оккупированная Франция сильно пострадала от суровости победителя Генриха V. Бедфорд был достаточно прозорлив, чтобы не доводить побежденных до отчаяния. Франция уже не была объектом завоевания Генриха V, она была коронной землей Генриха VI.
Противником такого политика, как Джон Бедфорд, французы видели всего-навсего безвольную игрушку истории, принца, который едва смел носить свое имя, — Карла VII. Короче говоря, бесцветного короля, сына безумца и женщины с порочной репутацией. Карл VII считался человеком — главой, как называли его одни, заложником, как думали другие, — партии, уважение к которой подорвали эксцессы, совершенные после 1413 г. Ненависть к арманьякам во многом способствовала политической слабости Карла VII.
При этом большинство новых подданных Генриха VI приспособились к ситуации, но она не вызывала у них никакого восторга. Чиновники нового режима кое-как принесли присягу на верность. Повсюду, несмотря на официальное поощрение доносов — и оплату их, — зарождалось настоящее движение сопротивления.
В землях, где население ощущало власть герцога Бургундского, это понятие не имело никакого смысла. Оно имело смысл в областях, напрямую подчиненных англичанам, в Иль-де-Франсе и прежде всего в Нормандии. Нужно еще различать ненависть к англичанину и враждебность по отношению к солдату. Разве со времен Карла V не причисляли без разбора к «англичанам» многие праздные компании и многих праздношатающихся вояк? Разве такой истый бургундец, как «Парижский горожанин», всегда готовый называть арманьяков изменниками, разбойниками и сарацинами, не клеймил в 1423 г. разорение сельской местности англичанами так, словно дело происходило во времена, когда «англичанин» и «рутьер» были синонимами?
Вино было очень дорогим, более чем когда-либо. И было очень мало ягод в виноградниках, да еще англичане и бургундцы изводили это немногое, словно свиньи, и никто не решался им это сказать.
Зато официальный лексикон, лексикон английских капитанов и французских судей, более или менее намеренно смешивал сопротивление и бандитизм. «Чужаки», которых запрещалось пускать в дом, могли быть как покупателями, так и сообщниками, и, вешая карманников, их ставили на одну доску со сторонниками Карла VII.
Правда, переходу на сторону Валуа способствовала бедность. Крестьянин, делавшийся мародером, или виноградарь, делавшийся грабителем в Нормандии, в Валуа или в Иль-де-Франсе, объективно был союзником буржского короля, даже если разорение, залежь или пожар повлияли на его решение в большей мере, чем неприемлемый договор в Труа. В городе несчастные могли нищенствовать и не отказывали себе в этом. Это хорошо видно из того, что парижский капитул был вынужден предписать нищим держаться возле дверей: в соборе Парижской Богоматери из-за шума, который попрошайки устраивали вокруг хора, уже не было слышно пения, и каноникам надоело ходить по экскрементам, оставляемым в нефах нищими и их детьми. Подаяния, увы, не хватало, чтобы накормить всех. Беды каждого соответствовали его положению. Бедность в городе, как и в деревне, бросала на сельские дороги массу отверженных — бывших собственников и бывших чернорабочих, — которые больше обременяли Бедфорда, чем помогали Карлу VII.
Всякому было столь тягостно содержать дом, что иные в то время отказывались от своего наследия ради ренты, и из нужды продавали свое добро, и в отчаянии уходили из Парижа. Одни шли в Руан, другие в Санлис; третьи становились лесными разбойниками, или арманьяками.
Приверженец короля Валуа был не менее непопулярен, чем «головорез» с большой дороги. Всякий, кто уходил в лес, должен был жить за счет населения. Ведь если в Париже или Руане можно готовить заговор, не закрывая мастерскую или лавку, то быть «маки» в нормандском лесу и в то же время возделывать свой сад едва ли было возможно. Многие селяне, крепко запиравшие ворота на ночь, не отличали участника сопротивления от вора с большой дороги. Последних называли одним словом — курокрад (voleurde poulets).
Среди участников этого сопротивления в оккупированных землях дворян было немного. Те, кому прежние политические обязательства не позволили принять новый режим, просто-напросто вступили в армию Карла VII. Многие из них были слишком известны, так что оставаться на месте было бы для них рискованно. Другие, естественно, отправились туда, где сражаются. Представители «мантии» — клирики и миряне — тоже совсем не участвовали в движении сопротивления англичанам. Сторонники Карла VII оказались в Пуатье, где заседал парламент, в Бурже, где разместилась Счетная палата. Они вместе с королем были в Шиноне и Лоше. А в Париже или Руане «мэтрами» юстиции и администрации, равно как и магистрами университета, как раз были прежние столпы бургундской партии либо те, кого на эти должности бургундская партия назначила после ухода арманьяков.
Тем не менее в 1420 г. парижские каноники нарочно избрали епископом богослова Жана Куртекюисса, человека с характером, хотя англо-бургундское правительство дало понять, что предпочло бы декоративную фигуру. Тем не менее те же каноники годами демонстрировали фронду «мантии» против английского фиска. И тем не менее через десять лет церковные судьи Руана делали вид, что «сын англичанина» — столь же тяжкое оскорбление, как «сын шлюхи».
Городское бюргерство, мир купцов и лавочников, напротив, очень ощутимо эволюционировало. Стремление к реформам, прежде всего к реформе управления общественными финансами, воспринимаемыми как поступления от сбора налогов, от которых бюргерские дела и капитал страдали прежде всего, привело часть «купечества» в бургундскую партию и в конечном счете в английский лагерь. Однако в подавляющем большинстве бюргерство было — и осталось — партией мира. Англичане вышли победителями — это не вызывало сомнений, — и было понятно, что экономическое процветание несовместимо с гипотетическим реваншем Карла VII. Уже во имя сохранения семейных вотчин надо было признать свершившийся факт. Некоторые семьи даже раскололись, про крайней мере по видимости, когда их вотчины оказались в разных королевствах Франции. Большинство могло занять лишь простую позицию: уж лучше англичане, чем новая война.
Многие из тех, кто симпатизировал арманьякам и между 1418 и 1420 гг. покинул Северную Францию, в частности, Париж, с 1424 г. начали возвращаться. Они утверждали, что уезжали за Луару по семейным обстоятельствам или в связи с нездоровьем. Они в этом клялись. Если было нужно, они находили свидетелей в подтверждение этого. Все все понимали. Вдовы и дети без труда получали прощение, восстанавливающее их в правах. Крепким мужчинам, особенно тем, кто более или менее активно поучаствовал в политической жизни, было трудновато добиться, чтобы им поверили.
По мере продолжения войны точка зрения бюргера менялась. Один парижский мясник очутился в тюрьме потому, что получил из Тура письмо от своего старого отца, а в Шатле посадили почти слепого старика, который прибыл из Вандома в Париж, чтобы закончить дни у очага сына. Жаннетте Бонфис, по прозвищу Ла-Бонфий[96], всерьез грозила кара за переписку со смотрителем монетного двора в Ле-Пюи, который был просто ее любовником. Она выкрутилась лишь потому, что предоставила аргумент в свою пользу: она беременна…
Парижанин очень болезненно воспринимал и необходимость рисковать жизнью, собирая свой виноград в Шайо или Сюрене. Опасности мешали двигаться по дорогам, так же как вынуждали запирать ворота. Возникла безработица: в 1430 г. муниципалитет будет вынужден сократить число присяжных торговцев вином с шестидесяти до тридцати четырех, потому что для всех работы не хватало; фактически их останется лишь четырнадцать. Дело дошло до того, что глашатаям запретили сообщать в день больше чем об одной смерти каждому… И это, естественно, не во время эпидемии.
И потом, имело место разочарование. От бургундского правительства ждали слишком многого. Разочарование было слишком сильным, чтобы не отразиться на чувстве верности. Никто больше не говорил о тех реформах, которые составляли всю программу бургундской партии. Никто даже не мечтал заново обнародовать великий реформаторский ордонанс 1413 г., рассчитанный на упорядочение королевского управления, введенный Штатами и аннулированный из-за связи с кабошьенским движением. Единственной эффективной реформой была монетная. Укрепление монеты оценили только кредиторы.
В то же время приверженность некоторых лиц английскому лагерю упрочилась. Ведь были круги, которым оккупация дала преимущества, как были люди, прошедшие в проявлениях верности Ланкастеру порог необратимости. Наряду с экстремистами из партии арманьяков, знающими, что примирение может произойти только за их счет, выделились экстремисты из партии бургундцев, зашедшие слишком далеко, чтобы их верность англичанам не выглядела в глазах Карла VII настоящей изменой. С одной стороны был Танги дю Шатель и ему подобные. С другой — Пьер Кошон и его люди.
Английский режим очевидным образом оказался на руку тем, кому раздел королевства позволил играть роли, доселе причитавшиеся другим. Это относится к руанским адвокатам, которые теперь могли соперничать с парижанами, не превращаясь в парижан: создание Большого совета Нормандии и расширение прерогатив старой нормандской Палаты шахматной доски давало возможность передавать в Руан рассмотрение многих дел, к которым местные юристы испытывали больше интереса, чем если бы все завершалось в Париже. Это относится и к магистрам Кана, благодаря английской победе создавшим университет, после того как Париж уже век отказывал им в этом праве. Как могли бы все эти люди желать реванша Карла VII?
То, что дают одним, отбирают у других. Парижская «мантия» болезненно воспринимала утрату клиентов, которую означала юридическую независимость Нормандии. Магистры с территории между горой Святой Женевьевы и улицей Фуарр считали, что в истории с Каном их предали, и иногда говорили об этом вслух. Возникал вопрос: может быгь, Бедфорд как раз организует завоеванные земли без участия Парижа. Разве такое устройство ланкастерской Франции не было крахом самой идеи ланкастерской Франции? Реакция на это, особенно после 1430 г., многих настроит в пользу Карла VII.

Буржский король

Spoiler (expand)

Буржский король с трудом держался на позиции, которую можно назвать как минимум двусмысленной. Как и подобало старшему сыну покойного короля, он принял королевский титул, но для многих был еще дофином. Он еще не был миропомазан, но ведь уже давно король считался королем по праву рода, а не по праву миропомазания. Если кто-то говорил «дофин», значит ли это, что он был убежден в незаконности рождения Карла? Конечно, нет: в таком случае прибегли бы к оборотам, традиционно используемым для узурпаторов: «тот, который именует себя…», или «тот, кто ведет себя как…», или «тот, кто выдает себя за…» О нем говорили «дофин» потому, что считали его настоящим сыном Карла VI. Но по сути не знали, кто он теперь…
Создавалось впечатление, что он слабей всех. Он это знал. Но он уже отыграл важное очко, не усомнившись в верности своего шага: он показал, что не вся Франция подчинилась договору в Труа.
У Карла VII были сторонники. Он мог рассчитывать на нескольких принцев, таких как герцог Анжуйский, граф Прованский, или как герцог Бурбонский. Он мог также рассчитывать на Орлеанский дом и его клиентов. Ему были преданы чиновники Южной и Центральной Франции, покинувшие англо-бургундскую Францию. Представление о дворе, прозябающем на берегах Шера или Эндра, плохо сочетается с активностью, которую отражают реестры дел, рассмотренных высшими институтами, которые заседали на землях южнее Луары.
Взаимно обратные кривые политической живучести можно достаточно ясно увидеть, изучив судьбу институтов, которые раскололо деление 1418 г. Стало две счетных палаты — в Бурже и в Париже — вместо одной, два парламента — в Пуатье и в Париже — вместо одного. Как к северу, так и к югу от Луары профессионалы, заседающие в этих судах, испытывали одни и те же материальные трудности, сталкивались с одним и тем же желанием короля забыть об их праве на кооптацию своих членов, страдали от одних и тех же задержек жалованья.
Но в Париже это привело к фронде, а потом к бунту. Там советники парламента в 1420 г. приняли решение, что будут платить себе сами, выделяя деньги себе на жалованье из налоговых поступлений, которые они декретируют. В 1421 г. они заговорили о «приостановке», иначе говоря, о забастовке. После 1430 г. не пройдет ни года без «приостановок» на недели, а то и на месяцы. До Пуатье эта идея не дошла.
Первоначально дисбаланс, возникший в результате раздела 1418 г., был в пользу бургундского парламента. Но, если в 1418 г. при первом президенте Филиппе де Морвилье в Париже насчитывалось восемьдесят Магистратов, то к 1430 г. их численность снизилась до пятидесяти. А в 1435 г. их будет уже двадцать один. В Пуатье, напротив, поначалу при Жане де Вайи, а потом при Жане Жувенеле в парламенте был всего двадцать один магистрат, но в 1430 г. уже тридцать три, а в 1435 г. — сорок. С одной стороны — непрерывный упадок, с другой — непрерывный рост, и это до появления Жанны д'Арк. Ее приход вписался в эту тенденцию и усилил ее, но не создал.
Будем реалистами: численное разрастание в большей мере отражает могущество социальной группы, чем непосредственная активизация деятельности. Один протолкнет сына, другой брата. Не менее показательно, что желающих сделать карьеру в Пуатье становилось все больше в то время, когда в Париже покидали парламент, не видя за ним, надо полагать, дальних перспектив. В преданности слуг Карла VII, несомненно, было немало расчета. За расчетом стояла политическая оценка. Король, которого с удовольствием изображали бедным и покинутым всеми, не был ни настолько бедным, ни настолько покинутым, как внушала примитивная пропаганда. Разумеется, бургундцы рассказывали, что мнимому дофину нечем заплатить своему сапожнику. Как будто дворы всегда платили поставщикам сполна… Но, если верить только документам, доход Карла VII был в два-три раза выше континентального дохода Генриха VI. Фиск Валуа работал эффективно, его суды действовали, его войскам платили.
Не менее богат был Карл VII и союзами. Дружба герцога Савойского, эпизодический нейтралитет герцога Бретонского, перемирия с Бургундией часто давали буржскому королю возможность сосредоточить силы на борьбе с англичанами.
Зато нельзя сказать, что Карл VII по-настоящему владел собой. В течение двадцати лет жизни тот, кто стал дофином лишь поздно, в 1417 г., после смерти обоих старших братьев, не всегда умел превозмочь собственную слабость. Безумный отец, сомнительная мать, непризнание со стороны общества — этого было достаточно, чтобы он стал задаваться некоторыми вопросами. Он был подвержен влияниям, даже переменчив, и его не научили ни царствовать, ни сражаться. Этот робкий человек находил прибежище в скрытности. Неспособный по-настоящему править, молодой король делал вид, что проводит время в празднествах, потому что на самом деле не знал, что делать.
И он дал свободу действий своим приближенным. Что и стало катастрофой. Двор в Лоше или Шиноне был питательным бульоном, где процветали интриги, клевета и подковерная борьба.
Душой этой политической активности была Иоланда Арагонская, вдова короля Неаполитанского Людовика II Анжуйского. С тех пор как Карл VII в 1422 г. женился на Марии Анжуйской, королева Иоланда стала тещей французского короля. После того как катастрофа при Вернёе в 1424 г. подорвала престиж военных, окружавших короля, Иоланда доминировала при дворе, где могла льстить себя надеждой, что вновь обрела положение и влияние, утраченные в Италии. Мало того, что она внушала своему зятю идеи, но она еще и предоставляла ему фаворитов, становившихся фактическими правителями.
Королева Иоланда в 1424 г. одержала первый успех. Крайние элементы из партии арманьяков — те, кто организовал ловушку в Монтеро и впутал в это дело дофина, — были оттеснены от дел. Обер-гофмейстер Танги дю Шатель, долгое время доверенный человек дофина, бывший прево Парижа при арманьяках, автор ловушки, в которую угодил Иоанн Бесстрашный, кончит свою карьеру в качестве шателена и вигье Бокера. Робер Луве, Пьер Фротье, Робер Ле Масон также были удалены. Теперь Иоланда Арагонская могла заменять их преданными ей людьми, заключать новые союзы, доверять дела умеренным, которые были способны видеть в королевской политике нечто большее, чем просто возможность свести счеты.
Новым сильным человеком в правительстве стал Артур де Ришмон. Брат герцога Бретонского, Ришмон был смелым военачальником, часто жестоким, но выдающимся тактиком. Он станет организатором победы. После того как коннетабль Джон Стюарт, граф Бьюкен, погиб в сражении под Вернёем, Ришмон недолго дожидался титула, который придаст ему могущество: 7 марта 1425 г. его назначили коннетаблем. И он тут же начал повсюду расставлять своих верных людей. На посту командира арбалетчиков беррийца Жана де Торсе сменил нормандец Жан де Гравиль. Жан де Бросс, сеньор де Буссак, стал маршалом.
Назначение Ришмона заметно сказалось на ведении операций. Еще сильней оно повлияло на ситуацию на дипломатической шахматной доске. Брат герцога Бретонского был женат на одной из сестер герцога Бургундского. Как и Бедфорд, Ришмон был зятем Филиппа Доброго. Поэтому Иоланда рассчитывала, что он станет посредником в возможном примирении. Тем временем он мешал Бедфорду развивать его успех, каким стал для последнего брачный союз с Бургундским домом.
Новый коннетабль был интриганом. Он быстро наполнил двор суетой, плутнями и даже заговорами. Карл VII не доверял человеку, который предал английского короля, после того как присягнул ему на верность. Его раздражал ментор, легко играющий людьми. Когда стало очевидно, что интриги Ришмона почти не приближают примирения с Бургундией, он стал выходить из фавора.
Незадолго до того коннетабль стал добиваться королевской милости еще для одного заговорщика — пуатевинца Жоржа де ла Тремуйя. Этот человек происходил из знатного рода. Его отец носил орифламму при Карле VI. Жорж побывал во всех партиях, и современники сначала знали его как камергера Иоанна Бесстрашного, потом — как приверженца Бернара д'Арманьяка, потом — как сторонника мира. Женившись в 1416 г. на графине Жанне Овернской, вдове герцога Беррийского, он поднялся на уровень знатных баронов; но этот брак оказался неудачным, и графиня закончила свои дни в одиночестве в своем замке Сен-Сюльпис на берегах Тарна. Ла Тремуй остался мастером по заключению двусмысленных союзов, почти всеобщим кузеном, затычкой для каждой бочки. Используя одних против других, по-настоящему он заботился только о собственных интересах. Ришмон догадался об этом слишком поздно — ла Тремуй занял его место во власти. Это стало очевидным в 1427 г., а официально было признано в июле 1428 г.
До тех пор соперничество придворных и смена фаворитов просто не позволяли всерьез относиться к правительству. Пьер де Жьяк, находившийся в фаворе вместе с Ришмоном в 1425 г., в одночасье рухнул с пьедестала, его арестовали, судили и несколько поспешно утопили. Ле Камю де Больё, оказавшийся после него в королевской милости, был безнаказанно убит перед самым замком Пуатье в 1427 г. Все это воспринималось как придворные дрязги, а не как политические кризисы.
С приходом Жоржа де ла Тремуйя ситуация изменилась. Новый глава королевского правительства постарался не стать очередной жертвой превратностей судьбы. Он ополчился на своего бывшего покровителя Ришмона и открыто объявил войну сторонникам коннетабля. Они все вызывали априорные подозрения как потенциальные заговорщики.
Один энергичный и беззастенчивый капитан, старый приспешник ла Тремуйя, был назначен сенешалем Пуату; его правление стало длинной цепью бесчинств и грабежей. Всю равнину охватил террор: деревни сжигали, шателенов обирали, девушек насиловали. Подручные фаворита даже сборщиков королевских налогов при случае избавляли от груза набранных средств. В то время как Ришмон укрылся в своих замках Фонтене-ле-Конт и Партене, где отводил душу, чеканя без королевского разрешения монету, его сторонников буквально травили с санкции короля. Луи д'Амбуаз, виконт де Туар, был брошен в тюрьму. На бенефиции епископа Люсонского наложили арест. Андре де Бомон, сеньор де Брессюир, и Антуан де Вивонн, сеньор де Лазе, были арестованы по обвинению в оскорблении величества, отданы под суд парламента и обезглавлены в Пуатье в мае 1431 г. Под оскорблением величества понималось создание помех всемогущему фавориту.
Двор превратился в ристалище. Буржский король бездействовал, не в силах помешать этой закулисной войне, где его сторонники все более ослабляли друг друга. Королева Иоланда Арагонская обнаружила, что не справляется с последствиями собственных манипуляций. Убежденные арманьяки начали опасаться, как бы забота о сохранении своих сеньорий не побудила ла Тремуйя подписать мир с англичанами на любых условиях. Многие уже предвидели, что в случае примирения с Бургундией попадут в немилость. Что касается умеренных, они опасались капризов фаворита.
В этом очаге интриг многие подумают, что прибытие девы, посланной Богом, чтобы вдохнуть новые силы в армию ради ведения войны, — всего-навсего арманьякская инсценировка, последняя попытка недавно отстраненных радикалов добиться своего. Во всяком случае, еще одно препятствие на пути к компромиссу.
Такой компромисс едва не был достигнут в 1424 г. После года переговоров, которые велись через Амедея VIII Савойского, по условиям перемирия в Шамбери военные действия между силами Карла VII и Филиппа Доброго были приостановлены. Последний в декабре 1424 г. встретился в Маконе с Ришмоном, и оба принца укрепили взаимопонимание, уже намеченное благодаря удачным бракам сестер из Бургундии. Филипп Добрый, уже шурин Бедфорда и Ришмона, предложил руку еще одной из своих шести сестер Карлу Бурбону, графу де Клермону. По сути он прежде всего хотел обезопасить свои южные провинции — Ниверне, Шароле и Маконне — от все еще возможного нападения через Бурбонне. Итак, это перемирие принесло выгоду всем, кроме англичан, которые одни только не завершили своих завоеваний.

Равновесие слабости

Spoiler (expand)

Это был первый шанс Карла VII. Англия не могла вынести бремени настоящего наступления. Ланкастерская Франция приносила мало дохода. Налоги поступали медленно, с огромными допустимыми потерями при доставке и неизбежными недоимками. Генрих V в 1421 г. восстановил косвенный эд, отмененный одновременно в демагогических целях Иоанном Бесстрашным и дофином Карлом. Но трудно было найти откупщиков, готовых взять на себя сбор непопулярного, как правило, налога, когда экономические трудности сводят на нет прирост дохода. Прямой налог поступал не лучше: парижское духовенство, обложенное в 1423 г. налогом в восемь тысяч парижских ливров, добилось его сокращения до двух тысяч ливров, а выплачивало только половину этой суммы. Когда в 1424 г. на столицу попытались наложить новый налог, горожане возроптали: они согласны оплачивать праздники регента, но не более.
Итак, Англия несла тяжесть победы с трудом. Одно дело — победить при Азенкуре или Вернёе, другое — удерживать завоеванное и закончить завоевание.
Сказать, что английская оккупация была убыточной, значило бы в простых бухгалтерских терминах выразить весьма громкий провал. Если французы платили достаточно, чтобы возненавидеть новое правительство, требования которого были не меньше, чем у покойного Людовика Орлеанского, англичане начали сожалеть одновременно о своей полупобеде и о сделанных попытках ее завершить. Английская Палата шахматной доски платила жалованье членам Королевского совета в Париже, она оплачивала расходы двора регента Бедфорда, она содержала гарнизоны в Иль-де-Франсе и Нормандии. Всем англичанам из окружения Бедфорда, возвращавшимся на материк после пребывания в Лондоне, поручалось привезти денежные средства. Ломбардские банкиры в Лондоне, Руане или Париже постоянно организовывали обмен валюты для Франции. Генуэзец Жан Сак сделал на этом состояние: он выплатил английским капитанам несколько тысяч серебряных марок, которые английское казначейство возместило его компаньону в Лондоне банкиру Спиноле.
Приверженцы Генриха VI проводили время, авансируя суммы, необходимые для выполнения их миссии. Вольно или невольно люди всякого звания тем самым создавали на материке дисконт будущих доходов островного казначейства. Во многих случаях сам кардинал Бофор тратил грядущий доход английского фиска: в 1434 г. один только он выплатит во Франции 18 тысяч марок, подлежащих возмещению в течение трех лет за счет прямых налоговых поступлений.
«Стерлинги» хлынули на материк. В декабре 1430 г. для переправки денежного содержания из Винчестера в Дьепп понадобилось не менее двух кораблей — под охраной ста лучников.
Тогда же гарнизон Бастилии под командованием Джона Фастолфа состоял из восьми латников и семнадцати лучников. Томас Мор, занявший ту же должность в следующем году, располагал девятью латниками и двадцатью восемью лучниками. Менее трехсот англичан в Париже — вот что называлось английской оккупацией. Несмотря на финансовое бремя, непомерное для Англии, английское присутствие с сочувствием воспринималось некоторыми французами. Арбалетчик, который в сентябре 1429 г. честил Жанну д'Арк распутницей и развратницей, прежде чем «поразить» ее метко выпущенным болтом, был честным парижанином, а не английским наемником. В то самое время «Парижский горожанин» — несомненно, каноник из собора Богоматери — писал в своем дневнике «предатели арманьяки», когда имел в виду людей Карла VII. Под «французами» он будет понимать подданных Генриха VI.
Тем временем в Англии дела шли скорей плохо. Пока Бедфорд был занят в Париже, в Лондоне сцепились Бофор и Глостер. Кардинал силой захватил лондонский Тауэр. Дело грозило обернуться гражданской войной. Бедфорд был вынужден вернуться в Англию, и ему пришлось оставаться там с декабря 1425 г. по март 1427 г. Это почти исключило возможность начать во Франции генеральное наступление, которое бы завершило строительство ланкастерской двойной монархии. Англичанам очень повезло, что Карл VII терял время в Турени.
К югу от Луары структуры были прочными, но политическое руководство — слабым. К северу уже формирование политических и финансовых структур не успевало за слишком быстрыми темпами завоевания. В эти годы, сразу после смерти Генриха V и Карла VI, никто не решался воевать по-настоящему.
Как с одной стороны, так и с другой обыватели приспособились к ситуации. До самого появления Жанны д'Арк времена Бедфорда и буржского короля были временами умеренного процветания. Конечно, дела шли не так, как в период между 1380 и 1405 гг., когда можно было полагать, что война закончена, и люди, монета и товары циркулировали почти свободно. Тем не менее бедфордовский Париж торговал с Аррасом и Лиллем, как Тур — с Лионом, а Руан — с Лондоном. Купцы из Руана, Дьеппа, Кана, Сен-Кантена в 1424 г. записывались в Парижскую ганзу, чтобы иметь возможность перевозить товары по Сене в среднем течении. Через несколько лет уже никто записываться не будет.
Тогда нормандцев встречали на женевских ярмарках; правда, им надо было пройти путь по Фландрии и Рейнской дороге. Ярмарка в Ланди, не устраивавшаяся после смут 1418 г., вновь открыла свои прилавки близ Сен-Дени в 1426 г.; она проводилась еще в 1428 г., а возможно, и в 1429 г. Доходы торгового порта Нейи в 1425 г. отдавали на откуп за 36 ливров, в 1426 г. — за 48 ливров, в 1427 г. — за 66 ливров, в 1428 г. — за 80 ливров. Конечно, это еще очень далеко от уровня 1410 г. — 320 ливров, — но оживление очевидно. В какой-то мере процветали также суконщики Сен-Ло или производители холста из Фужера; на наших кривых за много веков этот подъем выглядит небольшим всплеском, но те, кто переживал его, могли думать, что испытания кончились.
В сельской местности самые отчаянные храбрецы сделали первые попытки восстановить хозяйство, то есть отстроить дома, заново возделать поля, воссоздать поголовье скота. Это восстановление было очень робким, не выходило за рамки отдельных хороших земель и скоро окончилось неудачей. Но после него особо болезненно был воспринят развал 1430-х годов. После тех, кто повзрослел в 1380-х, еще одно поколение утратило свои иллюзии в 1430-х. Когда гроза минует, понадобится гораздо больше времени, чтобы каждый привык к мысли: к работе можно возвращаться на самом деле, а вкладывать деньги имеет смысл.
Вот что было в регионах, где каждый день ощущалась национальная драма, даже если не все переживали ее как национальную. Мрачный облик обескровленного Лангедойля депутаты Генеральных штатов Пуатье опишут в марте 1431 г.
Здесь люди Церкви и их бенефиции разорены и уничтожены, их дома разрушены и снесены… Купцы, привыкшие бывать на ярмарках и рынках, не смеют ездить по стране, чтобы торговать и вести дела своей торговли. Земледельцы не смеют и не могут ни держать скотину для пахоты, ни выводить ее на равнину, опасаясь за свою жизнь и боясь утратить последнее, что у них осталось.

Небезопасность

Spoiler (expand)

По мере удаления от долин Сены и Соммы, Луары и Вьенны обстановка несколько улучшалась. Но ненамного. Аквитания и Лангедок, так же как Овернь и Дофине, ощущали чувство небезопасности и бремя военных налогов, оставлявших мало средств желающим восстановить экономику. Ведь каждый год провинциальные или Генеральные штаты — бывало, что те и другие сразу — повышали косвенный эд и прямую талью, иначе говоря, налог, разорявший всех и пожиравший состояния, крупные и мелкие. В одном только 1425 г., в самый разгар краткого затишья, Карл VII потребовал 550 тысяч турских ливров от Лангедойля и 250 тысяч от Лангедока. Порт, находящийся в кризисе, — Ла-Рошель — должен был выплатить 14 тысяч ливров. От такой бедной аграрной местности, как Верхний Лимузен, требовали 13 тысяч. Для умеренного процветания это много.
Что касается чувства небезопасности, которое удерживало купца от того, чтобы колесить по дорогам, а крестьянина — от того, чтобы идти пахать, оно стало результатом слабости короля, политической неразберихи и нового появления солдат, оставшихся без дела. Столетняя война была не только войной между Францией и Англией.
В нее входили и чисто побочные конфликты, так же, однако, ослаблявшие страну и разорявшие казначейства. Даже когда эти конфликты не имели прямого отношения к противоборству суверенов, они были связаны с самой обширной сетью союзов или клиентел и втягивали в себя людей, участвующих также в других конфликтах. Все конфликты разрешались одинаково — при помощи сжигания деревень, обирания городов, грабежа купцов, роста налогов. Восстание племянника Григория XI относится к делам, которые не имели ничего общего с французской короной, но потрясали регион в течение жизни целого поколения.
Раймон Роже, граф де Бофор и виконт де Тюренн, просто-напросто добивался выплаты денег от должника своего дяди, когда в 1386 г. поднял оружие против папы Климента VII. На самом деле он хотел сорвать заключение союза между Святым престолом и прованской Анжуйской династией — союза, непосредственно угрожавшего некоторым из его крепостей, таким, как Сен-Реми или Ле-Бо. Он набрал рутьеров и создал угрозу для Авиньона. Несмотря на многочисленные договоры и солидные выкупы, Раймон де Тюренн и его люди почти пятнадцать лет разоряли Конта-Венессен и Западный Прованс. Правительство Карла VI попыталось навести порядок в сеньории папы, вмешался граф Жан III д'Арманьяк, и, наконец, появился Тюренн вместе со своим зятем Жаном Бусико, маршалом Карла VI, — они пришли осадить Авиньон во время борьбы за отказ от повиновения папе. Враждебность к герцогу Анжуйскому, поскольку тот был графом Прованским, в конечном счете сделала племянника Григория XI одним из проводников антипапской политики герцога Бургундского.
Точно так же в Лангедоке возродились стародавние конфликты между пиренейскими князьями. Известны мятежи Гастона Феба, графа де Фуа, претендовавшего одновременно на политическую автономию и на пост королевского наместника в Лангедоке при Карле V и его братьях. Граф де Пардиак и сир де Барбазан при Карле VI поссорились из-за нескольких земель в области Тулузы. Война вспыхнула и тогда, когда Аршамбо де Грайи — дядя капталя де Буша, побежденного при Кошереле, — в 1398 г. объявил о притязаниях на наследие графов де Фуа, на которое могла претендовать его жена. Еще в одной войне в 1403 г. граф Бернар VII д'Арманьяк, будущий хозяин Парижа, и его союзник граф де Пардиак столкнулись с графиней де Комменж.
Вследствие заката политической карьеры герцога Беррийского в 1411 г. столкнулись Жан де Грайи, граф де Фуа, королевский генерал-капитан милостью Иоанна Бесстрашного, и Бернар д'Арманьяк, мало склонный допустить, чтобы Лангедок попал в зависимость от Бургундии. Арманьяк в 1412 г. даже обратился к англичанам. Это был период, когда в Париже правили бургундцы, Иоанн Бесстрашный считался защитником короны Валуа, а значит, естественным врагом англичан. Ничего удивительного, что Фуа набирал рутьеров для борьбы с англичанами. Арманьяк, естественно, оказался на стороне противников этой политики.
Для лангедокского населения все это выражалось в нескольких словах: подати, небезопасность, грабежи.
Когда хозяевами королевства стали арманьяки, графа де Фуа в качестве генерал-капитана Лангедока сменил сын Бернара VII, виконт де Ломань. Арманьякская алчность проявлялась в Тулузе не меньше, чем в Париже, и поэтому население потянулось к бургундской партии, находило общий язык с Изабелла, торговалось о выгодных условиях присоединения. Лангедокские города оказались в руках Иоанна Бесстрашного на несколько дней раньше, чем Париж.
Граф де Фуа одержал победу — он оказался на стороне бургундцев как потомственный враг Арманьяка, точно так же как Сорбонна оказалась на стороне бургундцев из враждебности к Людовику Орлеанскому и папскому фиску. Сцепления в истории бывают непредсказуемы.
Тогда Жан I де Фуа обнаружил недюжинный политический талант. Далекий от того, чтобы мстить за старые обиды, он стал отстаивать общие интересы Лангедока. С 1418 г. он платил рутьерам за расформирование компаний Вместо того чтобы напасть с тыла на дофина, он добился от него титула наместника и генерал-капитана Лангедока и Гиени, потом вступил в соглашение с Альбре, Астараком и даже Арманьяком, чтобы оттеснить людей принца Оранского — крупного бургундского барона, — которые вели в Тулузе с лангедокскими Штатами переговоры, столь же непопулярные, как и требования его арманьякских предшественников. В 1419 г. восстание в Тулузе принесло победу партии графа де Фуа. Принц Оранский бежал. У правительства Карла VI, которое состояло из бургундцев, не было возможностей оспорить власть, фактически установившуюся в Тулузе: король подтвердил за Жаном де Фуа пост наместника, который последнему уже дал дофин. Для демонстрации щедрости к Лангедоку и Гиени даже добавили Овернь.
Для населения Юга понятия «англичанин» и «грабитель» были синонимами. Поэтому в результате союза Бургундии и Ланкастера общественное мнение повернулось в сторону Карла VII. Жан де Фуа умело руководил этой политической адаптацией, которая на деле была неизменным стремлением к миру. Далекие от парижских интриг и от махинаций Совета, горожане Лангедока — а тем более крестьяне — плохо понимали, какие могут быть сомнения по поводу короля, и не допускали мысли, что корону Франции можно уступить англичанам. Они желали, чтобы кончилась война и кончились налеты, а также чтобы прекратились подати. Английские набеги оставили слишком болезненные воспоминания от Бордо до Каркассона, чтобы желание мира могло кого-то привести на сторону Ланкастера.
Даже если время больших набегов прошло, английская угроза сохранялась, часто смешанная с арманьякской. Анализировать эти вопросы с парижской точки зрения значило изначально обречь себя на полное непонимание. В 1423 г. англичане осадили Базас. Андре де Риб, рутьер, в большей или меньшей степени служивший им, но называвший себя Арманьякским бастардом, разорил область Тулузы и в 1426 г. захватил Лотрек, в 1427 г. заставил пообещать себе семь тысяч экю за уход, а в следующем году возобновил грабежи, пытаясь добиться выплаты денег, положенных ему по договору 1426 г. Наконец, он создал угрозу для альбигойских земель Жака Бурбона, графа де Ла Марша. Тогда последний нанял соперника Арманьякского бастарда, кастильского рутьера, который окажется еще хуже, чем Риб, — Родриго де Вильяндрандо. Риб был схвачен и казнен. Вильяндрандо остался.
Сочтя, что ему заплатили мало, кастилец договорился с несколькими рутьерами, уже печально известными в Лангедоке, такими, как Андрелен и Ла Валетт, и сформировал настоящую армию, базировавшуюся между горой Лозер и хребтом Виваре. Люди Вильяндрандо рыскали по Нижнему Лангедоку, разграбили Ле-Веле, угрожали Лиону.
За то, чтобы не нападать на Лион, рутьер потребовал четыреста экю. Хотя сумма была незначительной, лионцы сочли, что уступка подобному шантажу чревата опасными последствиями. Они отказали. Когда они наконец согласились заплатить — чтобы разорению не подверглась вся равнина, — было поздно: теперь надо было выплатить восемьсот экю. И Вильяндрандо без малейшего стеснения разместил полученные таким образом суммы у нескольких лионских финансистов, чтобы они приносили доход…
В те же времена бывший каменщик, ставший главарем банды, Перрине Грессар, постоянно прочесывал долину Луары и Шера, между Буржем и Ла-Шарите. Он разорял окрестности Сансерра и одно время угрожал королю в Бурже. Карл VII встревожился настолько, что отправил будущего Людовика XI под защиту толстых стен замка Лош.
Что одним плохо, другим хорошо. Присутствия королевского двора и Счетной палаты было достаточно, чтобы создать в Бурже такой крупный потребительский рынок, какого там никогда не было. Пуатье извлекал большую выгоду из того, что в нем оказались парламент, Палата эд, а вскоре и университет. Это порадовало финансистов, а также галантерейщиков, ковроделов и ювелиров вместе с бакалейщиками, каменщиками и торговцами скобяным товаром. Не меньше, чем частные лица, дельцы и простые ремесленники, выгадали и городские коммуны: Пуатье завершил городскую стену, построил новую ратушу, начал облагораживать русло реки Клен.
Некоторые отважные дельцы отвернулись от стесненного регионального рынка и обратили взор на средиземноморские порты и альпийские перевалы. Устав от отцовской торговли мехами и не слишком желая повторять в Бурже монетные спекуляции, едва не обернувшиеся очень плохо, Жак Кёр вышел на большую экономическую дорогу. Он основал торговую контору в Монпелье. Он сотрудничал с итальянцами. В 1432 г. он оказался в Сирии. Шторма, из-за которого по возвращении он попал в руки корсиканских бандитов, было недостаточно, чтобы его обескуражить. Но время неопределенности прошло, и теперь Жак Кёр считал разумным спекулировать на победе Карла VII.
То здесь, то там экономическая жизнь оживлялась. Так, в феврале 1420 г. лионцы добились создания двух ежегодных ярмарок, пользовавшихся значительными налоговыми льготами. Но это оживление было непрочным, и многие признаки динамичного развития оказывались массовой иллюзией. Лионское бюргерство полностью восстановит свою деловую активность через двадцать лет.
В эти годы как политической, так и экономической неопределенности перед англичанами стояла самая тяжелая из военных задач: им надо было наступать, Это Карл VII мог оставаться в обороне. А для Ланкастера не довести завоевания до конца означало совершить роковую ошибку. Эта задача была тем тяжелее, что на уже завоеванных землях ему приходилось иметь дело с беспрестанными налетами партизанских отрядов и еще держащимися «арманьякскими» гарнизонами. Ведь люди Карла VII потеряли Компьень только в июне 1422 г., а в начале 1423 г. заняли Мёланский мост. Орсе и Маркусси на юге Парижа были логовами арманьяков, и «Горожанин» постоянно жаловался: Орлеанская дорога находилась в руках врагов, в то же время его бургундские друзья опустошали сельскую местность.
Накануне Богоявления (1422) прибыл в Париж герцог Бургундский и привел тьму латников, каковые причинили немало зла деревням вокруг Парижа, ибо после них не остается ничего, что они могли бы унести, если только не слишком жарко или им не слишком тяжело.
А арманьяки прибывали со стороны ворот Сен-Жак, ворот Сен-Жермен и ворот Бордель до самого Орлеана и творили столько же зла, как некогда сарацинские тираны.
В этой ненадежной ситуации много беспокойства англичанам причинял шпионаж. Английские капитаны и французские бальи, верные Генриху VI, в конечном счете начали видеть шпионов повсюду, но сам шпионаж был совсем не мнимым. «Их враги, у которых постоянно везде были друзья…» Эта фраза «Горожанина», симпатизировавшего бургундцам, была не просто оправданием поражения англичан. Она отражает реальность: арманьяки на равнине находили помощников, которых легко мог бы обрести какой-нибудь герцог Бургундский, но на которых не мог рассчитывать островной капитан.
Итак, прежде чем думать о завершении завоеваний к югу от Луары, англичане должны были закончить его к северу от нее. Таким образом, им пришла совершенно естественная мысль напасть на владения королевы Иоланды — Мен и Анжу. Эти регионы как для одной, так и для другой из воюющих сторон были стратегическим ключом к любому выгодному союзу с Бретанью.
Повести первое наступление на Анжу выпало Кларенсу. Брат Генриха V и Бедфорда, Томас Кларенс был не прочь, воспользовавшись, наконец, подвернувшейся возможностью, немного прославиться. 22 марта 1241 г. при Боже он попал в ловушку, расставленную французами — или, скорей, франко-шотландской армией — будущего коннетабля Стюарта. Кларенс недооценил численность «арманьяков». Стюарт без труда обманул его. Брата Генриха V после боя обнаружат в числе убитых.
Наконец, в 1423 г. произвели систематическую очистку парижского региона. Бедфорд хотел добиться спокойствия у ворот своего дома и лишь потом вернуться к завоеванию. Область Шартра, Перш, Бри, Валуа были почти очищены от арманьякских гарнизонов.
На 1423 г. пришлись два наступления в противоположных направлениях. Англичане вторглись в Мен и были отброшены. Армия Карла VII попыталась присоединить Шампань и была разбита. Ведь у буржского короля была армия.

Армия буржского короля

Spoiler (expand)

По организации эта армия мало походила на армию Карла V и Карла VI. В ней было покончено с различиями в зависимости от социального происхождения бойцов — такое-то содержание оруженосцу, такое-то рыцарю, — как и в зависимости от военной специальности и вооружения. Арбалетчики вступили в общий строй. Это значит, что метательное оружие применялось уже в операциях на уровне компании, а не «баталии», иначе говоря, армейского корпуса. Больше не было стрелковых рот, а также капитанов или коннетаблей арбалетчиков. Единство командования — через век после катастрофы при Креси — предполагало превращение арбалета в стандартное оружие.
Такое упрощение воинской иерархии требует осторожного подхода при его интерпретации. Ясно, что делалось все меньше различий — а после 1438 г. их вообще перестанут делать — между рыцарем-баннеретом, простым рыцарем, оруженосцем-баннеретом и простым оруженосцем. Все были либо «латниками» (hommes d'arme), которым платят двенадцать ливров в месяц, либо «стрелками» (hommes de trait) за шесть ливров. Произошло ли это просто-напросто потому, что Карл VII уже почти не мог найти рыцарей для службы в своей армии? Или потому, что люди короля из-за отсутствия архивов, оставшихся в Париже, или опытных герольдов не могли точно выяснить, кто заслуживает оплаты рыцаря-баннерета или оплаты рыцаря, первая из которых — еще во времена Жанны д'Арк — была в четыре раза, а вторая в два выше оплаты простого оруженосца? Может быть, это различие утратило смысл, потому что те и другие уже имели сходное вооружение и одинаковую эффективность? А баннерет давно уже не водил под своим знаменем феодальный отряд?
Карл VII набирал наемников и платил им за службу, которой ожидал, а не за происхождение. Для него было не очень важно, посвящены они в рыцари или нет. Что касается доплаты за командование, ее давали капитану, ответственному за свою роту, — капитану, выбранному королем. Уже капитаны Карла V получали «счет» (?tat), добавлявшийся к общей сумме, которая была положена им для содержания воинов. В то время как подчиненные получали, в зависимости от подготовки и вооружения, от шести до шестидесяти ливров в месяц, Ангерран де Куси — как капитан, отмеченный королем, а не как один из знатных баронов королевства, — имел в 1377 г. ежемесячный «счет» в пятьсот ливров, к которому добавлялась пенсия, выплачиваемая ему казной, как и многим высокородным сеньорам, за верность и политические услуги.
То есть Карл VII только довел до крайнего предела эту иерархию оплаты: он теперь вознаграждал лишь за настоящую ответственность — ответственность капитана.
На деле, хотя о недостатках такого комплектования было прекрасно известно, армия Карла VII в значительной части состояла из наемников, прибывших извне, — шотландцев, ломбардцев, пьемонтцев, арагонцев, кастильцев. Было известно, что они, по крайней мере, не изменят, если только им не забыли заплатить. Ко внутренним распрям во Франции они оставались безразличны. Еще до 1420 г. дофин заручился службой Джона Стюарта и Уильяма Дугласа. В худший момент для Буржского королевства коннетаблем стал Стюарт; в армии «благородного дофина» было уже более шести тысяч шотландцев, в том числе четыре тысячи испытанных лучников, и за сменой в Шотландию направилось два испанских корабля.
Не станем полагать, что Карл VII презирал французское рыцарство. Он не находил в нем готовности служить. После двадцати лет гражданской войны знать устала, возможно, настроилась скептически и, бесспорно, проявляла осторожность. Сеньоры оставались дома и выжидали, куда подует ветер. Половина воинов, участвовавших в осаде Орлеана, явилась из-за моря или из-за гор. Там было десять шотландских капитанов, пять испанских и итальянец Теод де Вальперга, который закончит карьеру в королевской администрации в качестве бальи Макона и сенешаля Лиона.
Как бы ни возмущался поэт Ален Шартье таким безразличием природных защитников общего дела, это ничего не меняло. Они предпочитали «домашний уют». Правда, Карл VII делал все, чтобы отбить у своей знати желание проявлять военные доблести. Карьеру быстрей делали в передних Лоша или Шинона, чем на полях сражений, и король был не настолько энергичен, чтобы из-за выжидательной позиции можно было опасаться неприятностей. Двор жил в ирреальном мире, а Дюнуа, который предпочитал сражаться, считался чудаком.
Итак, кто очень хотел воевать, имел на это полное право, а король в этом отношении не был слишком требователен. Время испытаний для рыцарства еще не настало. Впрочем, свою выгоду в этом находили все: король, которому служили, вельможи, которые посылали своих людей биться друг с другом, солдаты, которые зарабатывали себе на жизнь. Бывшего клирика и бывшего возчика, менялу и овернского суконщика Пьера Бегона возвели в благородное сословие после того, как он сделал двух сыновей капитанами на службе короля. Что удивительного, если в том же году доверия воинов удалось добиться лотарингской крестьянке? Старые рамки треснули, и люди были готовы ко всему. Гораздо позже первых побед и освобождения Парижа коннетабль де Ришмон без колебаний навербует для осады Мо добрых два десятка рот «живодеров», иначе говоря, три-четыре тысячи наемников, не имеющих иного социального положения, кроме умения сражаться, причем сражаться охотно.

Исход войны неясен

Spoiler (expand)

Итак, эта странная армия Карла VII в 1423 г. вышла на Реймсскую дорогу. Действительно, с горем пополам набранные части, верные Карлу VII, бродили по сельской местности восточней Парижа и, в частности, создавали угрозу городу коронаций. Этот факт не мог оставлять равнодушным короля, которому незачем было дожидаться Жанны д'Арк, чтобы понять — миропомазание прибавит ему политического веса. Его банды, действия которых были плохо скоординированы, попытались соединиться. Их надежды развеялись 30 июля 1423 г. при Краване, близ Оксера. Парижане зажгли иллюминацию. На улицах плясали.
Среди воинов, топтавших сельскую местность в войсках Карла VII, был и некий Этьен де Виньоль. Его прозвище, Ла Гир, войдет в легенду и даже в карточные термины.
Через два месяца после Кравана, 26 сентября, наступление Саффолка на Мен остановили на ландах Ла-Гравеля голодные дворянчики графа д'Омаля. Англичане недооценили этих «арманьяков», в которых видели скорее разбойников, чем солдат регулярной армии. На самом деле знать Мена и Анжу твердо хранила верность Анжуйской династии, а значит, и Иоланде Арагонской как вдове Людовика II Анжуйского. Многие воины, уже не обитавшие в своих полуразвалившихся замках, были готовы биться бесплатно только ради удовольствия наносить удары и ради единственной, но реальной выгоды — выкупов и грабежа. Сжечь ферму им мало что могло помешать. Насильно обесчестить девушку представлялось им развлечением. Но они не могли не ответить ударом на удар, и главная заповедь их катехизиса гласила: бей первым. Они бы ни за что на свете не присоединились ко двору Карла VII в Шиноне. Но сражаться за него в своих краях казалось им делом достойным.
Уж лучше наше ремесло, чем околачиваться при дворе да смотреть, у кого красивей острые носки башмаков, толще валики на одежде или более облезлая шапка по нынешней моде.
Так в своем романе «Юнец» один старый солдат[97] выражал этику этих бедных, но смелых оруженосцев, предпочитающих интригам удалые вылазки. Недооценив их способность к ответным действиям, Саффолк был разгромлен. К несчастью для Карла VII, эти «железные мечи» не составляли постоянной армии.
Бедфорд извлек урок из этого печального опыта. Он велел подготовить кампанию 1424 г. в форме прежних набегов. В то же время Карл VII рассчитывал на трения в англо-бургундском союзе и на первых своих бретонских союзников. Он сформировал армию, которая должна была стать освободительной. К воинам королевы Иоланды добавились те, кого завербовали в Лангедоке, в Дофине, в Оверни. Набирали генуэзцев, арагонцев, шотландцев.
Обе армии стоили друг друга, но не командование. С одной стороны был Бедфорд, с другой — десятки командиров, ревнующих друг к другу: Омаль, Алансон, Кулоне и еще несколько, готовых разрушить любое тактическое единство, лишь бы не создать впечатления, что они признают чью-то власть.
Столкновение произошло 17 августа под Вернёй-сюр-Авр. Французы имели численное преимущество. Они напали первыми: в атаку пошла конница, за ней с трудом поспевали пешие сержанты. Только шотландцы позволили себя перебить. Итальянцы, которым следовало обойти врага, предпочли грабить обоз. Как некогда при Креси, как некогда при Азенкуре, английские лучники совершили чудо. Омаль оказался в числе убитых.
Карл VII уже было видел себя и на пути к коронации, и на пути в Париж. Теперь он почувствовал, что умеренное присутствие духа покидает его. Среди придворных волнений он отныне занялся своими любовницами. Вернёй удлинил войну на двадцать лет. Именно тогда многие парижане, изгнанные после 1418 г., начали переговоры о своем возвращении.
Но английская победа отнюдь не была решающей. Вернёй оставил Карлу VII его Буржское королевство, само существование которого было постоянным отрицанием договора в Труа, а значит, английского присутствия в Руане, Кане или Париже. Настоящим результатом этой победы было затягивание войны. Ее могли закончить только два события: либо вступление Карла VII в Руан, либо Генриха VI — в Тулузу.
А ведь у Бедфорда были и другие заботы, кроме переправы через Луару. Амбиции Глостера в Нидерландах угрожали союзу с Бургундией, да и в самой Англии тот разжигал мятежи. Четыре года во Франции можно было вести только операции ограниченного масштаба. Главным их результатом стало установление власти Генриха VI в Мене: Солсбери вступил в Ле-Ман, обстреляв стену из пушек, 2 августа 1425 г. Знать, верная Карлу VII, перебралась в Буржское королевство.
В условиях такого застоя осада Мон-Сен-Мишель легко приобрела символический смысл. Англичане 28 сентября 1424 г. начали блокаду острова, зная, что защищен он слабо: гарнизон состоял из двухсот нормандских латников, нескольких решительных местных жителей и монахов. С самого начала весны в море вышло два десятка судов. Бальи Никола Бюрдетт блокировал побережье и удерживал остров Томбелен, который должен был стать исходной позицией для окончательного штурма.
Капитаном Мон-Сен-Мишель был нормандец, рыцарь Никола Пейнель. Он разыграл последнюю карту, какая у него оставалась, — время. Стенам Мон-Сен-Мишель эскалады были не страшны, а импровизированный флот из палубных лодок в безлунные ночи подвозил осажденным провиант. Тем самым моряки Мон-Сен-Мишель во главе с Ивоном Приу по прозвищу Морская Волна и моряки соседних бретонских портов давали защитникам возможность изматывать осаждающих.
Герцог Иоанн IV Бретонский сообразил, что падение Мон-Сен-Мишель будет предвестием возврата англичан в герцогство. Едва он решился вмешаться, как его опередили моряки Сен-Мало: 16 июня 1425 г. флот этого города взял на абордаж английские корабли. Защитники Мон-Сен-Мишель ликовали. Они, храня верность Карлу VII, под командованием нового капитана Луи д'Эстутвиля продержатся до прихода французской армии в 1444 г. Большего не понадобилось, чтобы святой архангел Михаил стал считаться покровителем королевских лилий.
Победа Дюнуа над Уориком при Монтаржи в 1427 г. тоже приобрела ореол великого подвига. Орлеанский бастард — титул графа Дюнуа он получит только в 1439 г. — тогда был молодым рыцарем двадцати четырех лет, желавшим защитить орлеанские земли, которые принадлежали его единокровному брату герцогу Карлу, попавшему в плен после Азенкура, а также создать себе имя, способствуя победе того, кто раньше принадлежал к партии его отца Людовика Орлеанского и был противником бургундцев.
Бедфорд по-настоящему снова принялся за завоевания только в 1428 г. Банды «разбойников», мешавшие ему осуществлять власть между Сеной и Луарой, не складывали оружия, и было ясно видно, что никакая демонстрация военной силы не покончит с ними. Англичане несколько раз прочесывали местность. Едва «арманьяков» изгоняли, как те появлялись снова. В городах и особенно в Париже заговоров становилось меньше по мере того, как слабели сторонники Карла VII, но эти заговоры оставались столь же опасными. Бедфорд хорошо знал: чтобы открыть городские ворота, хватит нескольких человек, а округа кишит арманьяками, готовыми ворваться в чуть приоткрытые ворота. Лишь покорение Буржского королевства заставит повиноваться подданных Генриха VI. Чтобы никто больше не ссылался на Карла VII, нужно было сделать, чтобы Карла VII не стало.
Решение занять Орлеан любой ценой и перейти Луару было принято на заседании Регентского совета, состоявшемся в Париже летом 1428 г. Через несколько недель Томас Монтегю, граф Солсбери, высадился в Кале с сильно вооруженной армией, которую он доукомплектовал во Франции.
Ожидалось, что осада Орлеана будет долгой и трудной. Бедфорд организовал снабжение армии зерном и мясом, а потом обосновался в Шартре, в самом центре группировки. 12 октября 1428 г. Солсбери подошел к Орлеану. Он не пожалел времени, чтобы очистить для прохода тыловые дороги и занять ближайшие крепости на Луаре: Жаржо, Мён, Божанси. Чтобы занять Орлеанский мост, нужно было только терпение.
Никто не задумывался, что Орлеан принадлежит герцогу Карлу, а рыцарская честь запрещает посягать на имущество пленника. В конце концов когда-то Филипп Август не обременял себя особой щепетильностью, пока Ричард Львиное Сердце был в плену. Главное, каждый понимал, что осада Орлеана — решительный момент конфликта, в котором Карл Орлеанский уже не участвует. Бедфорд напал на Карла VII, а не на пленного поэта.
Надежда у осажденных была очень слабой. Лучшим воином Карла VII был Ришмон, а коннетабль в это время вел открытую войну против собственного короля, или, точнее, против тех, кто вытеснил его из королевского фавора. Генеральные штаты, собравшиеся в Шиноне, попытались предложить посредничество, но временщики сделали все, чтобы его сорвать; ла Тремуй вовсю тратил налоговые поступления, вотированные в Шиноне, вместо того чтобы финансировать набор новых войск. Таким опытным капитанам, как Уильям де ла Поль, граф Саффолк, или как Джон Талбот, французы могли противопоставить лишь неумелую пока горячность молодого Дюнуа. Потон де Сентрай, Ла Гир и другие помощники Дюнуа были добрыми воинами, смелыми и выносливыми. Стратегами они не были. Что касается горожан, которые в некоторые моменты обороны сыграют решающую роль, то все-таки это были не более чем горожане. Дюнуа, правду сказать, располагал всего тысячей солдат. Его первая победа позволила ему лишь не впасть в отчаянье с первого дня.
У орлеанцев было достаточно времени, чтобы укрепить свои позиции. Со времен Джона Ланкастера и Черного принца они знали, чего стоит каменный мост через Луару. Знали они также, что англичане не удовольствуются использованием моста: захват моста — это разграбление Орлеана. Поэтому большая часть муниципального бюджета пятнадцать лет шла на устройство образцовых укреплений. Выходя к югу на Луару, город располагал крепкой стеной. Сам по себе мост в центре охраняла бастида под названием Сент-Антуан, а с южного конца — настоящий форт, Ле-Турель. Мост выходил на Косу, которая сама соединялась подъемным мостом с левым берегом. Наземное укрепление, вал (boulevard) укрепления Ле-Турель, прикрывало вход на Мост. Его ворота, Сент-Катрин, тоже были защищены.
Провианта должно было хватить: в Орлеане хорошо знали, что англичане не станут обстреливать из пушек мост, по которому проходят обозы с юга. Это значило бы разрушать тот самый объект, который им так нужен. Но Солсбери ловко переправил на лодке на левый берег маленький отряд, который 21 октября захватил форт Ле-Турель. Дюнуа сам велел перерезать мост. Город оказался в полной изоляции.
Солсбери пришла злополучная мысль посмотреть самому на завоеванное. Прямо в череп ему угодило ядро; через три дня он умер. Поскольку за несколько дней до того он разграбил церковь Богоматери в Клери, французы пожелали увидеть в этом небесную кару. Саффолк и Талбот разделили командование между собой и усилили блокаду.
Система английских укреплений была построена напротив французской, блокировав даже вход на мост с левого берега. Их расположение было впечатляющим. И неадекватным. Англичане разместились в собственных бастидах, плохо связанных между собой, тогда как их задачей было взять орлеанские бастиды. Как недавно под Мон-Сен-Мишель, они рассчитывали на время. Но и Дюнуа тоже рассчитывал на время. А дублирование французских укреплений лишь удлинило периметр английских: у англичан стало недоставать людей.
Ключевой вопрос всякой осады — снабжение, было у осаждающих столь же плохим, сколь и у осажденных. После прохождения армии Солсбери в английские тылы вернулись арманьякские банды. Для провианта, предназначенного для осаждающих, опасными были дороги, провиант, подвозимый орлеанцам, с трудом преодолевал блокаду. А содержимое подвод, за которые сражались, в основном погибало в грязи: то, чего недоставало одним, не составляло для других повседневный стол.
«Дело селедок» в феврале 1429 г. закончилось тем, что французы опозорились, а осаждающие ничего не выиграли. Карл Бурбон, граф де Клермон, стоял с армией в Блуа, Он решил перекрыть путь селедочному обозу — как говорили, из трехсот подвод, — который Фастолф вел к Орлеану для пропитания осаждающих во время поста. Но Карл имел глупость бросить в бой своих шотландцев, не дождавшись вылазки орлеанцев, на которую мог рассчитывать и знал, что может. Англичане успели заметить его приближение и укрепились близ Рувре-Сен-Дени, укрывшись за подводами. Конница графа де Клермона стала посмешищем, дав себя перебить среди перевернутых бочонков с сельдями. Когда собирали раненых, те воняли селедкой. Дюнуа сам был ранен и едва не погиб. Что касается орлеанцев, вышедших навстречу Клермону, их спасло бездействие осаждающих, которые решили, что селедочный обоз прикрывать не надо, и остались у себя в бастидах, наблюдая за выходом и возвращением гарнизона.
Сам Клермон даже не вступил в бой. Он позволил действовать шотландцам. Однако он присоединился к выжившим бойцам армии Дюнуа, чтобы войти в Орлеан. Он не снискал себе в городе популярности и оставался там недолго. Но, уезжая, Клермон увел с собой остатки королевской армии.
Горожане остались одни, едва смея надеяться, что придет новая армия, чтобы снять с города осаду. Моральный дух упал ниже некуда. Осада не могла длиться вечно. Теперь защитникам не хватало провизии и боеприпасов. Но они знали, что сдача — это резня, пожар, грабеж. Они попытались найти нового защитника, вступив в переговоры с герцогом Бургундским. Карл VII был не в состоянии противиться — это было наименьшим злом.
Сентрай и несколько горожан приехали к Филиппу Доброму, чтобы предложить ему странную сделку: он договорится с англичанами сменить их под Орлеаном, и город ему сдастся. За исключением Дюнуа, все напрочь забыли, что есть еще и герцог Орлеанский.
Филипп Добрый согласился на сделку. Он приехал в Париж и пытался убедить Бедфорда. Регент к этой идее отнесся плохо.
Я был бы сильно разгневан, если бы облаву устроил я, а птички достались другому!
Хоть Бедфорд и отказывался делиться, Орлеан пока не был у него в руках, и положение осадной армии едва ли было лучше, чем у осажденных. Французы погибли среди селедок, но англичане этих селедок недосчитались. Спешно послали второй обоз. Ему подобным же образом перегородили дорогу крестьяне из Гатине. Под Орлеаном от войны устали так же, как и за стенами города.
Однако Дюнуа подумывал о капитуляции. Еще несколько дней, и англичане смогут починить мост. Они займут Аквитанию и Лангедок. Английская Гиень уже не будет изолированной. Буржское королевство погибнет.
Орлеанский бастард предавался этим размышлениям, когда узнал, что в Жьене видели странную девушку. Она послана Богом и идет повидаться с королем. Карл VII находился в Шиноне. Дюнуа спешно послал туда двух доверенных людей.
В Шиноне Карл VII тоже чувствовал усталость. Некоторые убеждали его покинуть родину: кто советовал двигаться в Дофине, кто — укрыться в Кастилии, кто — добраться до Шотландии. Как некогда Карл V, готовый покинуть Мо и уехать в Дофине за несколько часов до гибели Этьена Марселя, Карл VII готовился оставить королевство, которое считал потерянным.

[konrad karlovich]

Глава XVI. Жанна д' Арк

Spoiler (expand)

Жанна родилась предположительно в 1412 г. Должно быть, теперь ей было восемнадцать лет или около того. Жан д'Арк, ее отец, был земледельцем, зажиточным крестьянином. Изабель Роме, ее мать, была женщиной набожной. Оба сохранили верность королю Франции Карлу VII. В Домреми, в королевском Барруа, это считалось нормальным. Несмотря на отдельные набеги англичан и бургундцев, которые нанесли изрядный ущерб и, в частности, сожгли Домреми в 1428 г., капитан Вокулёра Робер де Бодрикур считал свою шателению зависимой от Валуа. Островок верности в числе стольких прочих — вот что такое был Домреми.
В день, когда Жанна услышала небесные голоса, советовавшие ей повиноваться Богу, она взволновалась, но не удивилась. Она умолчала об этой вести. Ей тогда было двенадцать или тринадцать лет — возраст, когда не признают ничего. Когда эти голоса — святой архангел Михаил и две святые жены, Екатерина и Маргарита — открыли ей, что она должна изгнать англичан и короновать короля, Жанна все-таки осознала пределы своих сил. Она сделала вид, что ничего не слышала.
В конце концов она все же заговорила об этом со своим дядей. Тот привел ее к Бодрикуру. Бравый солдат посмеялся, а потом отослал прочь девушку, отнимающую у него время. В Вокулёре начались толки об осаде Орлеана. Это событие было достаточно важным, чтобы забыть о девице, несомненно, возбужденной, но не опасной.
Жанна вновь пришла к Бодрикуру почти тогда же, когда граф де Клермон вбил себе в голову идею перехватить селедок Фастолфа. Но на сей раз Божью посланницу сопровождали добрые люди из Домреми. Через год девушка говорила только о своей миссии; окружающие поддерживали ее. Почему бы в том положении, до которого дошло королевство лилий, не позволить ей действовать?
Дорогу в Шинон Жанне открыло удачное стечение обстоятельств. Герцог Карл Лотарингский был болен. До него дошли слухи о некой мистичке. Он вызвал ее, чтобы она его исцелила.
Карл Лотарингский был из тех принцев, которых родственные связи со всей Европой побуждали не принимать на себя никаких решающих обязательств. Старый враг Людовика Орлеанского и все еще противник арманьяков, в свое время поссорившийся с парижской партией «мира» и ее глашатаем Жаном Жувенелем, этот сторонник бургундцев тем не менее водил дружбу с неаполитанскими Анжуйцами. Его дочь и наследница Изабелла вышла за Рене Анжуйского, сына той самой королевы Иоланды, которая держала в руках нити политики Буржского королевства.
Герцог Карл ожидал выздоровления. Он получил урок. Жанна ему посоветовала больше не обманывать жену. Тогда ему станет лучше. Ошеломленный герцог сделал незначительные подарки девушке и отослал ее. Она имела дерзость потребовать — безуспешно — от будущего короля Рене сопровождать ее в Шинон. Когда она вернулась в Вокулёр, к девице, принятой герцогом Лотарингским, начали относиться всерьез.
Бодрикур прибег к сильнодействующим средствам, чтобы узнать, с кем имеет дело: он велел кюре изгнать из нее беса. Оказалось, она не одержима дьяволом. В конце концов, разве не рассказывали, что Францию погубила женщина — очевидно, Изабелла Баварская, — а спасет дева? Разве не говорили, что Божье возмездие будет сопровождаться многими чудесами? Во Франции Карла VII, как и во Франции Генриха VI, пророчества распространялись быстро. К Жанне могло относиться либо то, либо другое из этих предсказаний.
За пятьдесят лет на пророчиц насмотрелись. Великая схизма Запада дала повод для многих прорицаний, многих высказываний о спасении мира и конце времен. Советам святых жен — ни святой Екатерины Сиенской, ни других, — которых побудила подать голос драма церкви, почти не следовали. Но мысль, что путь к выходу из общих бед христианского мира может найти женщина, не была странной для современников Карла VII. Жанна стоила многих предшественниц, и ее близкие, несомненно, гордились, что на сей раз событие произошло у них на глазах. О других только говорили. Эту они знали лично. Проводить Жанну д'Арк к королю вызвалось двое оруженосцев.
Бодрикур предоставил меч и дорожные одежды — мужские, за что никто в тот момент не подумал бы упрекнуть девушку. Жители деревни сбросились и купили коня. Жанна отправилась в Шинон. 6 марта она добралась до места.
Карл VII поначалу отнесся к ней недоверчиво. Через два дня выяснилось, что Жанна не опасна. Ее приняли. Эта милость не была чем-то из ряда вон выходящим: сама Изабелла Баварская в 1398 г. приняла провидицу Мари Робин, добрую крестьянку из Гаскони, желавшую положить конец расколу церкви.
Однако король по-прежнему был настороже. Конечно, Жанна с первого момента узнала того, кто попытался сбить ее с толку, смешавшись с толпой придворных. Но ведь немало было и ведьм. Сверхъестественное всегда впечатляло людей средневековья, но у сверхъестественного мог быть и недобрый источник. Поэтому нескольким богословам поручили допросить девушку, в то время как в Домреми для срочного расследования была направлена миссия францисканцев. Заключение гласило: Жанна вела благую жизнь и имеет чистые нравы, столь же набожна, сколь и невежественна, отличается живым умом, «благомысляща» в отношении несчастий Франции. Англичане должны уйти, бургундцы должны присоединиться к королю. Политический анализ Жанны не предполагал полумер. «Так хочет Бог» было ее девизом, объяснявшим все.
Поощряемый своим исповедником Жераром Маше, Карл VII начал воспринимать дело всерьез. Не доверила ли Жанна ему с самого начала какую-то тайну? Во время процесса реабилитации в 1456 г. августинец Жан Пакерель, бывший капеллан Девы, сообщил, что она именем Бога уверила Карла VII в его легитимности:
Именем Господа я говорю тебе, что ты истинный наследник Франции и сын короля. И Он послал меня, чтобы привести тебя в Реймс.
Невелико откровение — скажут некоторые. Если вспомнить, что в 1420 г. договор в Труа отказывал Карлу в официальном титуле «сына короля Франции», а в 1429 г. мало кто делал ставку на победу Валуа, и если заметить, что — коль скоро Жанна не пожелала открыть тайну короля никому другому — Карлу VII не было никакой выгоды задним числом придумывать беседу, где бы напоказ выставлялись его сомнения, надо думать, что подобное заявление действительно потрясло буржского короля.
Жанну послали в Пуатье. Там было множество докторов. Их поразило исключительное здравомыслие девушки. Один лимузенец, говоривший с сильным акцентом (тем самым, который высмеет Рабле) спросил, на каком языке изъясняются ее святые, Жанна откровенно ответила: «На лучшем, чем ваш!»
Богословы были также поражены одной вещью: девушка намеревалась не только молиться, она твердо решила сражаться. Это выходило за рамки знакомого типа пророчицы.
Для большей уверенности Жанну велели осмотреть повивальной бабке. Так узнали, что она не мужчина и что она девственница. Будь она ведьмой, общение с дьяволом не позволило бы ей остаться нетронутой. Итак, дело стало понятным. Жанну вернули в Шинон. Мнение докторов оказалось благоприятным.

Орлеан

Spoiler (expand)

Тогда казалось, что Орлеан потерян. Почему было не позволить Жанне д'Арк попытать счастья? Ее, так сказать, подвергли испытанию. Она получила доспехи, велела написать на знамени образ Христа меж двух ангелов; вышитый на шелке девиз «Иисус, Мария!» придавал ее походу облик крестового. Жанна увидела во сне меч; его нашли для нее, и полировщик восстановил его. Чудеса по-прежнему придавали всему делу ореол святости.
Казалось, врагам Жанны вынесен приговор Бога. Один воин, видевший ее в Шиноне в королевской передней, распространил сплетню: мол, она подарила ему ночь, и пусть посмотрят, девственница ли она. Жанна это услышала. Когда этот человек стал клясться на пари, чтобы подтвердить свою правоту, она осадила его: «Ты богохульствуешь, и твоя смерть близка…» Вскоре богохульника нашли утонувшим.
В то время как страсти накалялись, на сцену выступали воины. Свои услуги предложил герцог Алансонский. Прямой потомок Карла Валуа, а значит, короля Филиппа III, Иоанн Алансонский был принцем королевской крови. Недавно побежденный и взятый в плен при Вернёе, а потом освобожденный за выкуп в двадцать тысяч салюдоров, он должен был отомстить за себя англичанам. Союз с ним во всех отношениях укреплял положение Жанны д'Арк. Другие, менее высокородные, предлагали просто-напросто — но не задаром — свой меч и свою компанию: среди них были Потон де Сентрай, Жиль де Ре, Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Гир, Амбруаз де Лоре, Жан де Бюэй. Все они участвовали в войне Карла VII и Анжуйцев в Мене и Анжу, в Шампани и Гатине.
Добровольцев хватало. Прибыли даже братья Жанны, Пьер и Жан. Редко когда тактика была менее скрытной, чем при последней попытке Карла VII помочь Орлеану. Вся Франция пришла в движение. В большинстве люди были настроены скептически. Многие следовали за Жанной, исходя из соображений: «Будь что будет, а попытаться надо». В том месте, где кто-то пытается…
Жанне для большей безопасности придали оруженосца, которому предстояло стать чем-то вроде учителя в военном деле: это был добрый гасконец Жан д'Олон.
Армия стояла в Блуа — во всяком случае, то, что от нее осталось после «дела селедок». Пришедшие с Жанной части влились в эту армию. Руководство операцией принял маршал де Буссак, рядом с ним должна была находиться Жанна. Войско перешло Луару и по левому берегу подошло к Орлеану. Вопреки мнению Девы, капитаны Карла VII решили обогнуть город с юга и востока и атаковать осаждающих с севера, по Парижской дороге. Там было самое слабое место в обороне англичан: они, естественно, ожидали нападения с юга, но не с севера.
Дюнуа выступил из осажденного города и присоединился к армии, отправленной ему на помощь, в Солони.
Жанна была права, возражая против стратегии, придуманной Буссаком: на Луаре начался паводок. Армия вернулась в Блуа. Тем временем в сопровождении всего нескольких спутников Жанна добралась до Орлеана на лодке; она была на месте 29 апреля.
Это была очень странная осада, при которой осажденный город голодал, но защитники входили и выходили почти беспрепятственно, в то время как осаждающие, засев в маленьких фортах, не полностью обеспечивавших блокаду, изнывали от скуки взаперти и зря тратили деньги английских податных. Толпа радостно приветствовала Жанну — возникла надежда, что ситуация изменится.
Дева совершила последний дипломатический ход. Она известила Генриха VI, Бедфорда и Талбота, что им следует вернуться на свой остров.
Верните Деве, посланной сюда Богом, ключи от всех добрых городов, которые вы взяли и осквернили во Франции…
Я пришла сюда от имени Бога, Царя Небесного, плоть за плоть, чтобы изгнать вас из всей Франции!
В тот момент такая заносчивость вызвала смех. Осаждающие передали Жанне д'Арк несколько изрядно грубых выражений. Чтобы смутить девушку, говорящую от имени Бога, этого было недостаточно: она лично отправилась потребовать от Уильяма Гласдейла эвакуировать форт Ле-Турель на левом берегу. Естественно, англичане не захотели подчиниться.
После этого, однако, события начали развиваться очень быстро. Основные силы королевской армии вернулись из Блуа с провиантским обозом. Они 4 мая подошли к Орлеану, обогнули город с севера и атаковали бастиду Сен-Лу к востоку от английского кольца укреплений. Сражение уже вовсю кипело, когда весть дошла до Жанны и ее людей; в момент, когда англичане опомнились, вылазка бойцов из города во главе с Жанной принесла французам победу. Вечером 4 мая одна из главных позиций английской осадной системы пала. Но Жанна была очень недовольна, что дело начали без ее ведома. Она сурово отчитала за это виновных.
Фактически капитаны по-прежнему не доверяли ей. 5 мая они посовещались, опять-таки без нее, и решили назавтра атаковать бастиду Лез-Огюстен на левом берегу. Дюнуа уверял ее, что будут атаковать городскую стену с северо-запада. Но Жанна была не проста и на обман не поддалась: утром 6 мая она сама бросилась на приступ Лез-Огюстен. В результате новая победа стала в глазах всех выглядеть ее победой. Недоверчивость капитанов обернулась против них.
Англичане уже впадали в панику. Первые предупреждения Жанны вызвали громкий смех. Теперь пошел слух, что накануне женщиной были разбиты превосходные солдаты. На новое письмо Девы они ответили без малейшей иронии: пусть она отправляется пасти своих коров, не то ее сожгут. Пока что они повели себя глупо, запершись в своих бастидах. Они забыли, что при осаде атаковать должен именно осаждающий.
День 7 мая стал решающим. Французы хотели немного отдохнуть, и капитан города Рауль де Гокур отказался отдавать приказ о новой вылазке. Жанна заставила их атаковать бастиду Ле-Турель, запиравшую мост с юга. Выйдя в первый ряд, она сыграла в деле решающую роль — пристыдила солдат. Увидев, что ее тяжело ранило арбалетным болтом, пробившим ей плечо, — она уже считала себя погибшей и заплакала, — и что она тем не менее сумела водрузить на земляном валу свое знамя, французы ринулись на кольцо английских укреплений. Жанна кричала: «Здесь все ваше, входите!» Так они и сделали.
Мост был отбит. Орлеан деблокирован. Продолжать сопротивление на правом берегу было бы самоубийством. 8 мая Талбот снял осаду.

Время побед

Spoiler (expand)

Результат превзошел ожидания. Англичане недосчитались одной победы, но фронт остался в том же положении, как и полгода тому назад. Не сумев скоординировать свои действия на слишком растянутой линии осады, осаждающие потеряли свои бастиды одну за другой. Но они отступили дальше, чем продвинулись французы. В мае 1429 г. Карл VII ничуть не расширил своих владений, а Бедфорд по-прежнему управлял из Парижа доброй третью Франции. Тем не менее спасение Орлеана выглядело первым за долгое время отпором продвижению англичан. Боже, как и Ла-Гравелю, Бедфорд придал лишь второстепенное значение. Мон-Сен-Мишель нельзя было считать стратегической позицией. На Орлеан, зная, что Английское королевство устало финансировать войну, регент сделал всю ставку.
Пропаганда сторонников Карла VII организовалась сама собой. Разве Жанна не сказала богословам в Пуатье, что освободит Орлеан, чтобы дать им знак, которого они требовали, — знак божественной миссии, которая завершится чудом, едва ли не божественным? Орлеан теперь был освобожден. Знак получен.
Англичане отступили перед женщиной. Жанна ободряла солдат; она действовала, как капитан. Главное, что англичане стали выглядеть смешно. Двор и народ прежде слишком часто их боялись. Теперь до самого Дофине распевали:
Прочь, трусливые англичане, прочь!
Порази вас подагра и камни в пузыре,
И чтоб вам срезало шею под корень!

С грехом пополам зарифмовав в своей старости радостное ожидание возрождения, подала голос Кристина Пизанская.
В год тысяча четыреста двадцать девятый
Вновь засияло солнце.
Оно снова возвращает доброе время.
Которого не видели в лицо
С давних уже пор…

В Авиньоне клирики задавались вопросом, не была ли эта девушка орудием крестового похода. Укрывшись в Лионе после поражения партии «мира», канцлер парижской церкви, богослов Жан Жерсон внимательно изучал все, что было известно о Жанне. Она была набожной, скромной, великодушной. Судя по тому, что он знал о ней, можно было поддержать дело Девы,
ибо ее конечная цель была из самых справедливых: вернуть королю его королевство, отразить и достойно победить самых ненавистных его врагов.
Храбрый оруженосец Жан д'Олон меньше будет обременять себя казуистикой, когда заявит в 1456 г.:
Все дела означенной Девы представлялись ему скорей божественными и чудесными, нежели чем-то иным. Столь юной деве было невозможно совершать подобные деяния без воли и руководства нашего Господа.
В своем энтузиазме Жан д'Олон припишет воле Провидения и тот факт, что при тесноте лагерной жизни никто не испытал по отношению к Жанне ни малейшего любовного влечения.
Несмотря на то что была она девушкой красивой и хорошо сложенной и что не раз, помогая ей вооружаться или в других случаях, он видел ее груди, а порой совсем обнаженные ноги, обрабатывая ее раны, и что не раз она оказывалась близко, притом что он был сильным, молодым и в полном цвете лет, тем не менее никогда ни при одном взгляде или прикосновении к означенной деве ее тело у него не вызвало никакого плотского влечения. Подобным же образом таких чувств не испытал и никто другой из ее людей и оруженосцев, равно как и тот, кто много раз слышал их речи и рассказы.
Англичане и французы сразу же дружно признали: в войну вмешалось сверхъестественное начало. Вопрос только. Бог или дьявол. Англичане не могли забыть, как они думали, что Жанна убита их арбалетным болтом, и были поражены, услышав, что она отдает команду на приступ. Главное, не будь она ведьмой, они бы не были побеждены. Сверхъестественное вмешательство вполне объясняло их поражение. Бедфорд позже напишет в свое оправдание племяннику Генриху VI:
Это несчастье в большой мере объясняется, на мой взгляд, безумными мыслями и безрассудным страхом, каковые Вашему народу внушил ученик и сеид дьявола, именуемый Девой.
Французы, со своей стороны, помнили, что Дюнуа отдал приказ об отступлении за несколько минут до того, как они победили. И разве Жанна не провидица? Разве она не предсказала Карлу VII, что будет ранена под Орлеаном, прежде чем освободить город? Они слышали, как она предвестила странную смерть — «без пролития крови» — капитану Ле-Турель Гласдейлу, оскорбившему ее. И Гласдейл утонул…
В то время как под знамя с королевскими лилиями спешила новая кровь — множество молодых рыцарей и оруженосцев, — немало капитанов, которые после событий 7 мая 1429 г. ощутили себя выбитыми из колеи, испытывали к Жанне некоторую злобу. Чего стоит их военный опыт, если урок им преподает девица? К тому же, что бы Жанна ни делала, это им напоминало о их ответственности и при этом диктовало стратегию. Гильому Эмери, который в Пуатье спросил у нее, зачем Богу воины, если Он хочет освободить королевство, она метко ответила:
Воины будут сражаться во имя Бога, и Бог даст им победу.
Помоги себе сам, и Небо тебе поможет. Это вполне выражает ее политику и ее катехизис. Такие речи звучали суровым осуждением для побежденных при Краване и Вернёе. Когда в Совете обсуждали возможное продолжение кампании, профессиональные военные проявили раздражение. Командиры армии считали, что можно распустить войска. Руководители королевской политики начали бояться за свои позиции. Ла Тремуй считал, что его вытеснили из фавора у суверена. Архиепископа Реймсского Реньо Шартрского тревожило, как это некто, не будучи ни епископом, ни доктором, говорит «от имени Бога». Блокаду Орлеана сняли — этого хватит на год. Не вмешайся Дюнуа, отныне преданный Жанне, на том поход бы и кончился. Орлеанский бастард добился другого решения.
На сей раз цель, а также состав командования уточнил Карл VII. Надо было очистить Орлеанскую область. Командование поручалось герцогу Алансонскому, который во всем и по любому поводу должен был советоваться с Девой.
Алансон напал сначала на Жаржо, где укрепился Саффолк; 12 июня городок пал. 15 июня заняли Мёнский мост, 17 июня — Божанси. Талбот успел спастись и примкнул к армии, которую уже перегруппировывал Фастолф. Французы атаковали их 18 июня при Пате, несмотря на колебания некоторых сотоварищей Жанны д'Арк, еще находившихся под впечатлением поражений, которые они потерпели в открытом поле как при Вернёе, так и при Азенкуре. Но теперь энергичность проявила другая сторона. Атака французской конницы не дала английским лучникам времени укрыться в засаде. Талбот попал в плен. Фастолф спас часть войск, велев трубить отступление.
Отныне все казалось возможным. Ги де Лавалю, пришедшему повидать Жанну, она, предложив кубок вина, пообещала напоить его лучшим в Париже. В тот же период Бедфорд перевел столицу на осадное положение. Несмотря на старания королевского окружения преуменьшить роль Девы в последних победах, уверенность Жанны теперь гораздо больше, чем все прочие политические соображения, способствовала воцарению победного духа в лагере Карла VII.
Однако король по-прежнему испытывал неуверенность. Избежать худшего ему уже казалось огромной удачей, и он опасался идти дальше. Жанна говорила о миропомазании. Многие носились с другими идеями. В частности, Алансон, желавший штурмовать Париж и освободить Нормандию, иначе говоря, вернуть свое герцогство Алансонское. Ла Тремуй знал, что Ришмон хотел присоединиться к французской армии при Пате и что Жанна убеждала короля забыть измену коннетабля. Таким образом, для фаворита Жанна теперь представляла угрозу: каждый знал, что означало бы для ла Тремуя возвращение Ришмона. Удачно вмешался Дюнуа и помог Жанне подчинить волю короля: было решено идти в Реймс.
В Париже царила паника. Уже два месяца как пламенная проповедь францисканца брата Ришара поддерживала народ в состоянии возбуждения, не имевшего никакой связи с орлеанскими событиями, но усугублявшего общую нервозность. Бедфорд мог опасаться чего угодно. Он счел ловким ходом написать Филиппу Доброму, прося его поскорее посетить его верный город. Герцог уже приезжал до падения Орлеана, и известно, что Бедфорд принял его плохо. Он вернулся, но неохотно, и пробыл всего пять дней.
Добрый народ испытывал растерянность. Заклятый враг арманьяков, «Парижский горожанин» записал отголосок — уверяя, что сам в это не верит, — легенды о Жанне д'Арк, отчасти перепутанной со святым Франциском Ассизским:
Они утверждают, что, когда она была маленькой и пасла овец, птицы лесов и полей, когда она звала их, прилетали клевать хлеб у нее на коленях.
Бедфорду действительно не везло: с интервалом в неделю на улице Шанврери, близ церкви Сент-Эсташ, сначала родился теленок с двумя головами, восемью ногами и двумя хвостами, а потом двухголовый поросенок.
Но ног у него было всего четыре.
Все это явно предвещало великие потрясения. Удвоили караулы, на стены выставили пушки. Был проведен большой крестный ход. Окрестные деревни опустели. Население Кламара, Мёдона, Бург-ла-Рен оказалось в Париже. Горожанам, собравшимся 14 июля перед дворцом на острове Сите, в сотый раз рассказали об измене в Монтеро. Потом Филипп Добрый уехал, забрав свою сестру, герцогиню Бедфорд. Регент остался в Париже один. 4 августа он предусмотрительно поселился в Понтуазе. Парижане чувствовали себя покинутыми.
Единственное, что придумали, чтобы успокоить умы, — изгнали брата Ришара. Народ вернулся в свои таверны, к своим играм в шары и в кости. Медали, которые велел раздавать францисканец, выбрасывали. Брат Ришар нашел убежище в Труа.
Карл VII вступил в область 29 июня. Он обошел Оксер и 10 июля подошел к Труа, когда туда только что добрался брат Ришар. Тот отомстил изгнавшим его бургундцам, провозгласив в Шампенуа, что с этой Девой — Бог. В доказательство он сослался на то, что она летала над укреплениями.
Тем временем Жанна в Совете взяла верх над сторонниками выжидательной политики, среди которых, как ни странно, находился архиепископ Реймсский. Было решено штурмовать Труа. Жители вовремя предпочли меньшее зло: за амнистию и чувствительное увеличение торговых привилегий они открыли свои ворота. С этого момента Карлу VII не предстояло встретить ни малейшего сопротивления. 16 июля он был в Реймсе.
Жанна встретила там своего отца, который, конечно, забыл свое давнее обещание — самолично утопить дочь, если она когда-нибудь уйдет с солдатами. Она встретила также Рене Анжуйского, герцога Барского и будущего короля Неаполитанского; вспомним, что когда-то она тщетно просила покровительства этого принца, чтобы добраться до Шинона. После ее первых неуверенных визитов к Бодрикуру прошло всего шесть месяцев.
Карл VII предложил Жанне во время миропомазания занять место рядом с ним. Там она и стояла со знаменем, сыгравшим столь важную роль под Ле-Турель.
17 июля 1429 г. Карл VII действительно получил миропомазание. Оно совершенно ему не требовалось, чтобы быть королем Франции. Более двух веков короля создавало наследование, а не миропомазание. Сын Карла VI и Изабеллы Баварской, легитимность которого оспаривали, нуждался в этой процедуре, чтобы его признали. В королевстве Ланкастеров искренно удивлялись: Бог допустил миропомазание «того, кто именует себя королем». Храбрые и отнюдь не наивные люди иронизировали: есть истинный король — Генрих VI — и подложный, но только подложный был миропомазан.
В течение пяти-шести лет — с тех пор, как изгнанные в 1418 г. парижане начали возвращаться — заговоры в Париже возникали все реже. После миропомазания в Реймсе они участились. Видимо, скрытые сторонники Карла VII внушали все больше доверия. В тавернах обсуждали амнистию, предоставленную жителям Труа. Вера в бургундцев начала таять. Герцог Филипп несколько скомпрометировал себя во время последнего визита, и население было этим неприятно поражено. Полиция бросила в тюрьму каменщика, слишком насмешливым тоном спросившего у сторонника партии бургундцев, зачем герцог приезжал в Париж.
Не затем ли, чтобы помешать миропомазанию Дофина?
Активизируя военные действия, Жанна нарушала сравнительное спокойствие, которое в некоторых отношениях можно было принять за мир. Для районов, близких к Парижу, это было катастрофой. Как сельскую экономику, так и торговлю теперь ждали самые мрачные времена. Безработные ремесленники, невозделанные поля, опустевшие порты, разоренные ярмарки — вот что такое были 1430-е гг.
Но, снова ввергая Францию в войну, Жанна опровергала логику малодушных, что мир — это благополучие, а статус-кво — это мир. С тех пор как война стала приносить новые результаты, уже не считалось, что мир гарантирует только победа Ланкастера. В бедствиях своего времени Карл VII приобретал многих сторонников, готовых забыть, пока еще это возможно, о безразличии, благоприятном для частных дел.
Ведь война продолжалась. Получив миропомазание, Карл VII должен был вернуться в свою столицу. В политическом смысле это было необходимо. В стратегическом имело решающее значение. Бедфорд понял, на что делается ставка. Он добился от своего дяди Бофора отправки в качестве подкрепления отрядов, с большим трудом набранных для крестового похода в Чехию, который призывали устроить против сторонников еретического богослова Яна Гуса, погибшего на костре пятнадцать лет назад.
В то время как Бедфорд формировал свою армию, Карл VII и Жанна приближались к Парижу. Суассон, Лан, Шато-Тьерри, Провен покорились без колебаний. Компьень поторговался о своей капитуляции. Верность пикардийских городов бургундцам пошатнулась. В конце июля в Аррасе открылись франко-бургундские переговоры. Они завершились перемирием. Главным был сам факт переговоров. Все прекрасно видели, что Филипп Добрый даже не пытался помешать Карлу VII дойти до Реймса.
Ла Тремуй и сторонники примирения повысили голоса на Совете: прежде чем продолжать борьбу, нельзя ли окончательно договориться с Бургундией? Потом англичане уйдут и сами. Жанна и ее друзья — в том числе герцог Алансонский — пришли в ярость, услышав решение об отступлении королевской армии. Теперь стало свершившимся фактом: через две недели после миропомазания Дева уже не вела за собой всю Францию Карла VII — она стала знаменосцем партии арманьяков.
Бедфорд решил выиграть очко, перерезав своим врагам дорогу к Луаре. Он выступил, чтобы удержать Монтеро, и велел занять Брей-сюр-Сен. Карл VII повернул обратно. Пошли к Парижу.
Чем атаковать столицу с ходу, армия предпочла обезопасить свои позиции. Были заняты Компьень, Санлис, Бове. 26 августа Жанна была в Сен-Дени. Вместе с герцогом Алансонским она подготовила удар по Парижу. Прежде всего она дожидалась короля: вступить в Париж должен был он.

Время поражений

Spoiler (expand)

Карл VII остался в Компьене. Там он принял посланцев Филиппа Доброго. Для Жанны и ее сторонников это был жестокий удар: герцог Бургундский делал вид, что ведет переговоры, ужесточая свою позицию по мере того, как успехи Жанны в Шампани и Валуа заставляли его все больше опасаться за Пикардию и за связь между Бургундией и Нидерландами. 28 августа перемирие продлили до Рождества.
Англичане, по крайней мере пока что, не участвовали в этом перемирии, но условия соглашения были крайне неоднозначны. На города, имевшие мосты через Сену, в том числе на Париж, перемирие не распространялось, и герцог Бургундский сохранял право оборонять Париж. Зато перемирие распространялось на города Пикардии и Валуа, иначе говоря, на те города, которые готовились сдаться королю Франции. Компьеньское соглашение замораживало ситуацию там, где она развивалась в благоприятном для Карла VII направлении, и не давало ему права сражаться там, где развитие было не столь благоприятным. По-прежнему можно было брать Париж или Руан, но эти города отнюдь не были расположены открывать свои ворота. В Париже, в частности, не изгладились воспоминания об арманьякском терроре, и там опасались мести побежденных в 1418 г. Лучшее, что мог сделать король, — вернуться в Берри.
Герцог Алансонский форсировал ход событий: он отправился за Карлом VII, привел его в Сен-Дени, заставил отдать приказ штурмовать столицу. 8 сентября, чуть позже полудня, королевская армия без труда взяла первые укрепления ворот Сент-Оноре.
На стене находились парижане, бургундцы, отдельные англичане. Военное руководство находилось в руках бургундского капитана, который в 1418 г. выглядел доверенным человеком Иоанна Бесстрашного, прежде чем стать в глазах у всех приверженцем Бедфорда, — Жана де Вилье, сеньора де л'Иль-Адама. Воина, достойного репутации худших рутьеров и приобретшего себе в Париже прекрасную репутацию тем, что перерезал тьму арманьяков. Он не пренебрег возможностью обеспечить себе состояние, добавив к результатам своих грабежей подарки Бедфорда. Он первым удивился бы, если б ему сказали, что через семь лет он вступит в Париж во главе солдат Карла VII. Те, кто считал его разбойником, были бы изумлены, узнав, что его внук станет великим магистром Родосского ордена.
Штурм захлебнулся. Солдаты короля взяли глинобитный вал («boulevard») и пересекли сухой ров, но еще надо было форсировать ров с водой и высокую стену. Рассказывали, что до последнего момента Жанна не знала о существовании второго рва, а кто-то намеренно ей не сказал об этом. Однако в Париже сторонники Карла VII почти не посмели обнаружить себя. Ворота Сент-Оноре не открылись. Жанну д'Арк, раненную в бедро, унесли. Арбалетчик, который оскорбил ее, а потом выстрелил, был добрым парижанином, не оккупантом. А «Горожанин» тем же вечером записал в дневник:
Тварь в образе женщины с ними, которую называли Девой. Кем она была, Бог знает.
Орлеанское чудо не повторилось. Знаменосец Жанны был ранен арбалетным болтом в ногу, поднял забрало, чтобы чуть лучше видеть и вытащить стрелу, и получил второй болт между глаз.
К четырем часам парижане открыли артиллерийскую стрельбу, обратившую осаждавших в бегство. Последние в отместку подожгли ригу матюренов близ ворот Монмартр. Славным делом это не было.
Популярность Жанны в королевской армии разом упала. Потери были тяжелыми. Удержать позиций в Париже не удалось. Король не согласился на новую попытку, и ему даже показалось разумным покинуть Сен-Дени. Начиналась осень — на год все затихало. Карл VII устал. Он согласился распространить перемирие на Париж. Это означало отказ от любых притязаний в тот момент.
Англичане вновь обрели уверенность в своих силах. 18 сентября в Париж вернулся Бедфорд, помолился в соборе Богоматери, демонстративно положил на алтарь золотую монету. В свою очередь 30 сентября приехал Филипп Добрый с многочисленным двором, который во время проезда по столице тянулся от ворот Сен-Мартен через Бобур до дворца Сен-Поль. Наконец, в начале октября прибыл кардинал Бофор. Все они 13 октября держали совет. Филипп Добрый был назначен наместником короля Генриха VI, Бедфорд — губернатором Нормандии. Нескольким горожанам, собравшимся в большом зале дворца, объявили о перемирии.
Власти изрядно перепугались, так что осталось лишь желание совершить Эффектный жест, не сопряженный с риском. Бедфорд велел разорить Сен-Дени. Ведь жители этого городка поторопились открыть ворота Жанне д'Арк.
Бургундская политика была столь же непоследовательной, как и политика Карла VII. Как и король — его противник, герцог был окружен советниками, тянущими его в разные стороны. В ответ на относительную победу сторонников соглашения с Карлом VII приверженцы сохранения английского альянса любой ценой дали англичанам понять, что герцог, возможно, не станет возражать против прохождения английской армии через Ниверне. Это значило предоставить в их распоряжение мост в Ла-Шарите-сюр-Луар — мост, уже шесть лет удерживаемый рутьером Перрине Грессаром, о котором было известно, что он действует самостоятельно, но всецело предан англичанам.
Бедфорд увидел возможность взять Карла VII в клещи: ударить через Ла-Шарите, а удар с тыла поручить Ришмону, который томился в Пуату и тяжело переживал свою опалу. Поскольку коннетабль по-прежнему был несколько озлоблен тем, что его сначала отстранили от власти, а потом, когда он хотел сражаться за Карла VII, не приняли, Бедфорд мог рассчитывать на его помощь.
Карл VII и его совет узнали о том, что замышляется. Лучшим средством помешать противнику было выбить Грессара из трех его крепостей — Кон, Ла-Шарите и Сен-Пьер-ле-Мутье. Эта операция обещала много выгод, кроме того, что лишила бы англичан возможности прохода через мост. Она снимала угрозу, все еще нависавшую над Буржем, обычного грабительского набега. Она давала возможность навигации по Луаре. Она предоставляла занятие Жанне д'Арк. Некоторые прежде всего видели это последнее преимущество. Их не смущало конечное поражение, главное, чтобы Жанна на несколько недель оставила их в покое. От поражений ореол Девы в принципе тускнел. Не всех при дворе Карла VII это огорчало.
В самом деле, кампания на Луаре закончилась провалом. Сен-Пьер-ле-Мутье был взят приступом, но Ла-Шарите устояла. Вылазка Перрине Грессара в декабре вызвала панику в лагере осаждающих. Королевская армия даже не успела забрать свою артиллерию. В случае успеха Шарль д'Альбре и маршал де Буссак приписали бы победу себе; вину за поражение они возложили на Жанну. Карл VII решил выйти из положения, возведя всю семью Арк во дворянство. Братья Жанны были довольны. Она не попросила ничего.
Зато Карл VII делал успехи севернее Луары. Ла Гир занял Лувье, потом Шато-Гайяр. В свою очередь в руки французов попал Лаваль. Но сезон уже кончался. На том остановились.
Зима была печальной для всех. Население более, чем когда-либо, ощущало, что идет война. Бургундцы чувствовали себя неловко как по отношению к своему английскому союзнику, так и по отношению к королю, миропомазанному в Реймсе. Карл VII был вполне готов ограничиться теми невозможными успехами, которых он добился. В Совете взяла верх партия королевы Иоланды, и там утвердилось мнение, что для разрешения всего конфликта сначала надо примириться с Бургундией. Жанне запрещали идти сражаться в Нормандию вместе с герцогом Алансонским. Многие, и в первую очередь Ла Тремуй, очень старались, чтобы Орлеанскую деву начали забывать. Дошло до того, что призвали другую провидицу, некую Катрин из Ла-Рошели, которая очень вовремя предсказала, что Бог устроит франко-бургундское примирение.
Партия войны, партия Жанны д'Арк, уже была не только партией мести, партией арманьяков, бывших сообщников Танги дю Шателя. Благодаря победам 1429 г. и несмотря на поражение под Парижем впервые перестал выглядеть разумным принцип: уступать во всем, лишь бы добиться мира. Такие люди, как герцог Иоанн Алансонский, считали, что время обороняться прошло, а Компьеньское перемирие воспринимали как обман. На пути к победе не останавливаются.
Одним зима 1429/30 г. запомнилась усталостью, другим — горечью. Доволен был только Перрине Грессар, которому Бедфорд дал кое-какие земли в Нормандии.
Тем не менее единственным, кто по-настоящему выгадал, был герцог Бургундский. Его политика «качелей», которую вдохновлял канцлер Никола Ролен, казалась непоследовательной только со стороны. Филипп Добрый делал вид, что играет важную роль в ансамбле европейских монархов, и ему не было никакой выгоды ради этого ждать победы того или иного короля Франции. Генрих VI и Карл VII в равной мере нуждались в герцоге Бургундском, и он это прекрасно понимал. Филипп изображал суверена и подчеркнуто отодвигал свою корону подальше от королевств, переживающих кризис. 10 января в Брюгге он с большой помпой женился на дочери португальского короля и английской принцессы[98]. По этому случаю он создал рыцарский орден — Золотого Руна, который должен был стать политическим символом связи, соединяющей разные части Бургундского государства, — связи, которая пока имела очень личный характер. Рыцари Золотого Руна — это была элита, всего тридцать один человек, но элита, набранная от склонов Юры до побережий Зёйдер-зее.
Тем временем Филипп Добрый умасливал Карла VII, чтобы продлить перемирие до марта. Он торговался с англичанами, требуя полновесной монеты за военную поддержку. Предлагая созвать в апреле трехстороннюю конференцию, он в то же время концентрировал на Уазе войска и готовился отбить Компьень.

Компьень

Spoiler (expand)

Отказавшись подчиниться условиям перемирия, жители Компьеня с лета твердо демонстрировали верность Карлу VII. А ведь такая позиция Компьеня угрожала связям между Бургундией и Пикардией, равно как между Парижем и Фландрией вместе с Артуа. В окружении Карла VII не понимали, что герцог Бургундский не станет долго терпеть подобной угрозы.
Поэтому чисто по собственной инициативе — и безо всякой армии, кроме небольшого отряда сторонников, — Жанна д'Арк в конце марта покинула Сюлли-сюр-Луар, где провела часть зимы, и отправилась в парижский регион, чтобы вдохновить на сопротивление жителей городов, завоеванных восемь месяцев назад. Она действительно должна была их защищать. По счастью, на ее стороне было общественное мнение: горожане, десять-двенадцать лет терпевшие бургундское владычество и поспешившие примкнуть к Карлу VII, очень хорошо знали, что их ждет, если вернутся войска герцога Филиппа. Жители Компьеня бургундцев изгнали сами — они не питали иллюзий, и все побуждало их принять сторону Жанны.
20 мая 1430 г. бургундская армия осадила Компьень. Гарнизоном командовал Гильом де Флави. 23 мая, несмотря на блокаду, к гарнизону присоединилась Жанна д'Арк. Флави был храбрым, хорошим капитаном, но ему не нравилось, что его могут счесть неспособным руководить обороной города самостоятельно, и он был связан с ла Тремуем. Очень похоже, что Жанна несколько стесняла его действия.
Времени терять было нельзя, а Дева привыкла атаковать, а не разглагольствовать. К Суассону несколько дней назад она подъехала как раз тогда, когда капитан только что открыл ворота бургундцам. В Компьене она решила немедленно провести контратаку. К шести вечера того же 23 мая гарнизон совершил вылазку.
Какое-то время бургундцы отступали. Они ждали подкрепления, о чем Жанна не знала. Она позволила своим силам удалиться от города: во время вылазки осаждающих оттеснили, и никто не подумал охранять пути отхода. Внезапно на Жанну и ее людей напали с тыла. Началось беспорядочное бегство. Жанна, пытаясь не допустить распространения паники, бросилась в арьергард своего бегущего отряда. Вскоре она вместе с четырьмя-пятью спутниками была окружена массой бургундцев. К ней проскользнул пикардийский лучник, дернул за седло, и всадница упала. Жанну схватили. Пьер д'Арк, ее брат, и верный Жан д'Олон попали в плен вместе с ней.
Флави не принял никакого участия в деле. Он не сделал ничего, чтобы освободить девушку, которая взялась за мужское ремесло.
Лучник принадлежал к отряду Вандоннского бастарда, а тот служил Жану де Люксембургу. Несмотря на громкое имя, последний был небогатым сеньором и не мог сам вести переговоры о такой добыче. Он поспешил продать свое достояние более сильному. Кстати, обычай признавал за сувереном право первым купить любого ценного пленника — стоящего десять тысяч франков или больше, — и в первые же часы после пленения прибыл епископ Пьер Кошон с предложениями от имени регента Бедфорда. Жан де Люксембург продержал у себя Жанну несколько дней, потом счел, что она ему в тягость: разве она не пыталась бежать из замка Боревуар-ан-Камбрези? Веревка лопнула, и Деву, раненую и без сознания, нашли во рву. Если бы она умерла, за нее бы не дали ничего. Люксембург решил, что со сделкой надо поторопиться.
Проданная за десять тысяч турских ливров, Жанна оказалась пленницей англичан. Карл VII даже не попытался начать переговоры. Правда, военное право предоставляло победителю возможность предложить выбор между пленом и выкупом. Англичане, равно как и Жан де Люксембург, ничуть не были обязаны предоставлять Жанне шанс быть выкупленной. Но очень похоже, что по-настоящему никто и не пытался выкупить Деву, пока было еще не поздно — пока она была военнопленной, солдатом, которого победили, но которого можно было в установленном порядке выкупить или обменять. Англичане постараются перевести ее в другую категорию — обвиняемых.
Кроме нескольких верных сторонников, после пленения Жанны д'Арк все вздохнули с облегчением. Тем же вечером Филипп Добрый отправил первых гонцов, чтобы донести весть до подвластных ему добрых городов. Для англичан и бургундцев это было не только победой и исчезновением угрозы, это было опровержением божественной миссии Жанны. Бог с ней не был. Если бы Он был с ней, оказалось бы, что они против Бога. Солдаты с радостью узнали, что в дни сражений больше не встретят ее на своем пути. Политики — прежде всего клирики и доктора университета — больше не должны были считаться с ней, когда их вдруг охватывали угрызения совести. Филипп Добрый хотел увидеть ее собственными глазами, в заточении.
Для Карла VII и его окружения облегчение было не меньшим. Падение Жанны было концом царствования крайних радикалов. Теперь можно было попробовать заключить прочный мир. Конечно, Орлеан, Пате и Реймс еще не забыли. Но после первых побед Жанна добилась не большего, чем другие. Умеренные, наблюдая за политикой Девы, отчетливо сознавали, что ее политика чревата не чем иным, как перманентной войной.
У архиепископа Реймсского Реньо Шартрского в прошлом году идея идти в коронационный город вызвала мало энтузиазма. Он счел нужным поставить окончательную точку в легенде о Жанне, предложив прихожанам свою версию событий:
Она не желала доверять Совету, а делала все своевольно.
В ее несчастье виновата только она сама. Доля истины в этой точке зрения была. Но прежде всего в ней точно отражались придворные толки. Кстати, уже нашли кое-кого получше — пастуха из Жеводана по имени Гильом, который делал предсказания и возглавил отряд. Англичане схватили его и утопили в Сене без суда, сочтя последнее излишней честью. Архиепископ-канцлер придал этому большое значение:
Он говорил не более и не менее того, что сделала Жанна Дева.
Очевидно, архиепископ совсем забыл об освобождении Орлеана и коронации французского короля. Был ли Реньо Шартрский изменником? Конечно, нет. Это был ограниченный клирик, считавший себя искушенным политиком.
Вспомнил ли как-либо Карл VII о той, которой он был обязан именем «настоящего короля»? Утверждения венецианца, через несколько месяцев рассказывавшего о гневе короля и его желании отомстить, не находят никаких подтверждений. Жанна осталась в прошлом. Жанна была забыта. Карл VII привык, что его фавориты сменяют один другого. Помнил ли он еще, чем обязан Ришмону? О Жанне больше не говорили — ни король, ни другие. Он не скажет о ней ни слова даже через четверть века, в период реабилитации.
Тем не менее исчезновение Жанны д'Арк не вызвало резкого изменения политической и военной ситуации. Могущество ланкастерской державы на местах продолжало рушиться под ударами сторонников Карла VII, часто неорганизованных, которым все больше помогало население. Мен отныне был свободен от англичан, отступивших в Нормандию и в Шампань. В Париже, в Руане, в Кане, в Шербуре множились заговоры.
Нормандия роптала. От Штатов, созванных в Руане в августе 1430 г., Бедфорд потребовал исключительного эда в размере 120 тысяч турских ливров. Эту сумму предполагалось использовать так:
Десять тысяч турских ливров на оплату покупки Жанны Девы, о которой говорят, что она ведьма, — военной особы, водившей войска дофина,
десять тысяч турских ливров на осаду Лувье либо на осаду Бонмулена, если Лувье удастся освободить без осады,
и оставшееся на выплату жалованья капитанам и наемникам означенного герцогства Нормандского и завоеванных стран.
Податные обычно расплачивались за поражения — платили выкуп за побежденного короля, за захваченный город или за город, для которого возникла угроза захвата. Им не понравилось, что от них требуют платить за побежденную неприятельницу. Люди, которых меньше всего можно было заподозрить в сочувствии к Карлу VII, нашли, что в совете Бедфорда над ними издеваются.
Филипп Добрый извлекал из союза с Англией меньше преимуществ, чем англичане из союза с бургундцами. Зато он очень хорошо видел, что принес ему переход на сторону англичан, — восстание в Касселе, мятеж князя-епископа Льежского Иоанна Гейнсберга и враждебность со стороны герцога Фридриха Австрийского, будущего императора Фридриха III. Франко-австрийский договор от 22 июля 1430 г. не имел иной цели, кроме как пресечь возможность нападения бургундцев на обе договаривающиеся стороны. И в льежском движении — уже — замечали руку французского короля. Попытка бургундцев принца Оранского захватить Дофине в июне 1430 г. закончилась полным крахом при Антоне, где губернатор Рауль де Гокур — бывший защитник Орлеана — и рутьер Родриго де Вильяндрандо зажали их на лесной дороге, как в садке для птиц, и нанесли такое поражение, что рутьеры Вильяндрандо четыре года могли позволить себе роскошь безнаказанно грабить Шароле и Маконне.
Бедфорд наконец пришел к мысли, до которой ему лучше было бы додуматься четырьмя годами раньше, — миропомазать Генриха VI в короли Франции. В прошлом году молодой король принял корону Эдуарда Исповедника; ему недоставало короны Людовика Святого. Нужно еще было организовать настоящую экспедицию и, главное, признать непоправимое: дорога в Реймс закрыта. Парижские эшевены сообщили в Лондон, что в Париже порядок гарантируется. Королевский совет переоценил политический эффект миропомазания, в отношении которого, впрочем, было очевидно, что его воспримут как неполноценное: вне города святого Ремигия, без скляницы со святым миром, — короче, как миропомазание, какого не пожелал Карл VII. Валуа в свое время предпочел выжидать, чем согласиться на плохое миропомазание. Ланкастер выждал, и миропомазание его было плохим.
На самом деле англичане стремились лишь к одному: добиться, чтобы церковь дезавуировала Жанну д'Арк, и умертвить последнюю. Это было единственным средством пресечь злые чары той, которая могла быть только ведьмой, поскольку было нежелательно, чтобы она оказалась посланницей Бога. Поражения продолжались. Это значило, что Жанна по-прежнему наводит порчу из заключения, как раньше на полях сражений. То есть речь шла не о мести, а о самозащите. Колдовство Жанны было единственным оправданием поражений, и мы впали бы в серьезный анахронизм, если бы сочли логику подобного типа у средневековых людей сомнительной. Так говорил сам Бедфорд: с тех пор как появилась Жанна, все разладилось. Закованные в железо люди регента боялись ведьмы, даже когда она уже была в их власти.
Недостаточно было ее убить. Еще было нужно, чтобы она оказалась неправа. Поэтому было желательно провести церковный процесс, и обвинение было уже готово: ересь, колдовство, безнравственность. Это было менее рискованно, чем осуществлять мирской суд, который мог бы не признать единственного преступления, которое привело бы Жанну на плаху, — измены. Сослаться на ересь было проще. Что касается нравов Жанны, то надо признать, что они плохо соответствовали, судя по всему ее поведению, канонам того времени.

Пьер Кошон

Spoiler (expand)

А ведь университет решил опередить события. Магистры были хранителями ортодоксальной веры. Они были в состоянии судить о позиции Жанны и передать обвиняемую суду инквизиции. 26 мая 1430 г., через три дня после пленения Девы, они заклеймили ее такими словами: «вызывает сильнейшие подозрения во многих преступлениях, попахивающих ересью», 21 ноября они в письме Бедфорду выразили удивление «столь затянувшимся ожиданием».
Многое стало результатом случайного стечения обстоятельств. Поскольку Жанну захватили в Компьене, в диоцезе Бове, по делам веры она была подсудна епископу Бовезийскому. А Пьер Кошон, уже десять лет занимавший должность епископа Бовезийского, вышел из рядов этих самых магистров Сорбонны — сторонников реформ по своим идеалам и бургундцев из-за своего оппортунизма. Иначе говоря, Кошон как раз подходил для данной ситуации. Добавим, что Бове отныне находилось в руках Карла VII и епископ жил в изгнании в Руане, где кафедральный капитул дал ему все необходимые полномочия для того, чтобы он вершил свой суд.
Бедфорд согласился доверить клирикам суд над Жанной, но о том, чтобы ее уступать, речи не было. Будь она виновна или невиновна, ее следовало вернуть англичанам. Если она виновна, ее казнят. Если невиновна — поищут что-нибудь другое…
Впрочем, регент принял свои меры предосторожности. Университету, который хотел проводить процесс в Париже, он категорически отказал. Город был плохо защищен от путча, вполне возможного, и Бедфорд не имел никаких гарантий, что университет не захочет продемонстрировать независимость. Если все произойдет в Руане, а судьей будет Кошон, правительство могло не волноваться.
Не будем слишком поспешно причислять епископа Бовезийского к черным злодеям нашей истории. Кошон не был ни идиотом, ни негодяем. Несомненно, он слишком дорого, на взгляд истории, заплатил за фамилию, которую легко воспринять как клеймо[99]. Но это был человек предубежденный, рассуждать которому чрезвычайно мешал один теологически безупречный силлогизм. Как образованный человек и магистр богословия он может быть неправ, только впав в грех. Если он обманулся и обманул других, то он мятежник против Бога.
В строгий ряд логических цепочек вписывалась и политическая ангажированность Кошона. Этот шестидесятилетний человек уже пережил немало сражений, не уходя далеко от своей первой функции — преподавателя университета, магистра искусств, лиценциата канонического права, доктора богословия; он прошел все ступени превосходной карьеры, став в конце 1403 г. ректором университета, в 1410 г. видамом Реймса, в 1414 г. участником Констанцского собора, в 1420 г. епископом Бовезийским.
Во времена, когда Парижский университет все новыми трактатами и поучениями форсировал церковную реформу в борьбе с правом папы раздавать церковные бенефиции и со злоупотреблениями сборщиков папских налогов, когда в отказе от повиновения Бенедикту XIII он пытался наконец найти средство покончить с Великой схизмой Запада, один человек выступил покровителем авиньонского папы, защитником его светской власти, критиком его противников. Этим человеком был герцог Людовик Орлеанский. Выход из повиновения папе в июле 1398 г. — когда французская церковь исключила папу из своей структуры — был победой парижских магистров, возврат в повиновение Бенедикту XIII в мае 1403 г. был победой Людовика Орлеанского и его сторонников — в том числе богослова Жерсона — в борьбе с большинством магистров, чьим ректором через пять месяцев станет Кошон.
В Париже тех лет быть противником герцога Орлеанского для всех означало быть сторонником герцога Бургундского. Оба герцога вели борьбу за Совет, за казну, за власть. Филипп Храбрый в Совете боролся против приверженцев Бенедикта XIII. Его сын Иоанн Бесстрашный, неудачливый герой крестового похода в Никополь, принял ту же сторону. После убийства Людовика Орлеанского он найдет себе лучших адвокатов в университете. «Апология тираноубийства», которую произнес перед двором магистр богословия Жан Пти. — образец университетской диалектики.
Провинциальные магистры были очень недовольны политической гегемонией парижан. В возврате к повиновению папе определяющую роль сыграли магистры Орлеана и прежде всего Тулузы. Кошон, как и многие другие, рассуждали и выбирали собственную позицию только исходя из отношения к великому кризису христианства, политическому кризису Французского королевства и извечному соперничеству университетов. В сложной реальности такой принцип выглядел одним из самых простых. При таком простом подходе Кошон опять-таки оказался на стороне бургундцев.
Если Иоанн Бесстрашный требовал глубокого реформирования административной системы, поскольку боролся с расточительством Изабеллы Баварской и Людовика Орлеанского, это было тем более на руку магистрам, планирующим будущую реформу церкви. Как было не встать на сторону политических реформаторов, когда в Париже мечтали реформировать институт церкви, а в Констанце сумели это сделать? Как простым клирикам было не поверить, что все дозволено, когда, порассуждав об объединении христиан, в Констанце его реализовали третейским решением отцов собора и несмотря на существование трех пап?
Конечно, реформизм скоро обернулся демагогией, надежды интеллектуалов рухнули в атмосфере бесчинств, которые творили «живодеры» из парижских мясных лавок, а союз с англичанами скомпрометировал чистоту политической линии. Но было поздно — окончательный выбор был сделан. В феврале 1409 г. Пьер Кошон вошел в состав Совета герцога Бургундского. В феврале 1413 г. его включили в комиссию, которой Штаты поручили подготовить реформаторский ордонанс. Мы встретим его и в Королевском совете Бедфорда.
Арманьякский террор — от которого Кошон едва спасся, прежде чем добраться до Констанца, — и убийство их покровителя Иоанна Бесстрашного в сентябре 1419 г. только укрепили магистров, юристов и богословов бургундской партии в глубокой ненависти ко всему, что выступало от имени дофина Карла. С точки зрения Сорбонны или епископского престола в Бове политические перемены в Буржском королевстве — власть Иоланды, Ришмона, ла Тремуя — были лишь рябью на воде. Всему этому буржскому или шпионскому миру было одно название: предатели арманьяки.
Поэтому для такого человека, как Кошон, Жанна не могла быть посланницей Бога. Разве Бог изгнал бы его, епископа, из собственного собора? Если миссия Жанны имела божественную природу, значит, Кошон тридцать лет своей жизни служил злу.
В его политическом выборе никогда не было ничего низкого, и в основе его верности бургундцам лежала не личная выгода. В процессе Жанны Кошон увидел возможность найти свое место в борьбе с теми силами, которые он считал исчадием ада. Он поведет дело со страстью, от которой его ум будет мутиться, с преданностью, походящей на сервильность, с ненавистью, ослепляющей его.
Попав под власть силлогизма своей жизни, он не желал видеть истину, потому что она означала бы для него приговор — в той мере, в какой Кошон не выходил за рамки ментальных категорий всей своей жизни. Будь война иной, он, несомненно, увидел бы в Жанне побежденную противницу. После стольких братоубийственных раздоров война уже не подчинялась военным законам. Для богослова Кошона Жанна была Злом. И потом, чем для епископа могла быть христианка, которая поучает клириков и для чьей веры больше подходит прямой диалог со святыми, чем обязательное посредничество церкви?
Чтобы искоренить Зло, хороши все средства, в том числе и самые худшие, или, во всяком случае, худшие на наш взгляд. Ведь обсуждать судебную процедуру бессмысленно. Это была процедура того времени, которую, лучше или хуже, вершили пристрастные судьи. Жанна умерла за то, что повторно впала в ересь, — как в свое время тамплиеры. Как и многие другие. И о жестокости казни рассуждать было бы бесполезно. В мирное время на глазах парижан вешали или обезглавливали, жгли или топили в воде, колесовали заживо или волочили за лошадью в среднем пятьдесят осужденных за год, многие из которых могли упрекнуть себя только в мелкой краже. За кражу бочки в монастырском погребе одну женщину живьем зарыли в землю. Другую возвели на костер за сводничество. Обезглавив человека топором, его без колебаний вешали за подмышки, а когда воры снимали повешенного, чтобы забрать его штаны, его вешали опять для пущего назидания.
Человек средневековья хорошо знал, что за одержимость ответствен только дьявол. Но он считал нормальным сожжение ведьмы. Виновный — не значит ответственный. Судья и моралист — это в XV в. были два разных ремесла.
Кошон сделался слугой англичан, потому что без них не восторжествовало бы дело герцога Бургундского. Для епископа союз с англичанами был гарантией от победы сторонников Бернара д'Арманьяка и Танги дю Шателя. Этот союз охранял также от недобросовестных чиновников, которых некогда разоблачили Генеральные штаты, и от христиан, слишком легко приспособившихся к расколу. Уж лучше попрать кое-какие правовые нормы, позволив английскому капитану Руана графу Уорику держать Жанну в кандалах в своей тюрьме, хотя она должна была бы находиться в тюрьме архиепископа Руанского. Лучше начать судебную процедуру, не дожидаясь инквизиции, иначе говоря, папского суда. Лучше сыграть на наивности Жанны и поймать ее в ловушку, которую, возможно, подстроили с мужской одеждой, и пересмотреть судебное постановление, потому что приговор не понравился английским властям… Все это лучше того, что олицетворяют Карл VII и его люди. Кошон выглядит недостойным слугой, так как считает, что служит людям, защищающим правое дело.
Жанна и этот суровый клирик совершенно не понимали друг друга. Прежде всего потому, что на той стороне, которую приняла Жанна, ее считали тем, кем она никогда не была, — арманьяком. Далее, потому что Кошон, человек неглупый, тем не менее совершенно не понимал психологии девушек — простой девушки, которой не хватало образованности, но хватало здравого смысла. Между схоластикой, основанной все-таки на логических рассуждениях, и грубым здравым смыслом, в основе которого лежат интеллектуальные параллелизмы и логические короткие замыкания, диалог невозможен.
Наконец, надо ясно сказать, что Жанна, уверенная в своем призвании, была столь же бескомпромиссна в своих убеждениях, как Кошон и его заседатели — в своих. В политической и религиозной вере Жанны не было места никаким нюансам, никаким уступкам. «Все, кто воюет со святым Французским королевством, — писала она герцогу Бургундскому после освобождения Орлеана, — воюет с царем Иисусом, царем Небес и всего мира». Как она оттолкнула от себя многих придворных Карла отказом от всякого соглашения с Бургундией — герцог Филипп должен был только покориться, — так она оскорбит в Руане самых благожелательных людей отказом признать даже добросовестность Ланкастера. Один из советников Кошона скажет ему в частной беседе:
Они ее поймают, если смогут, на ее словах, то есть на утверждениях, когда она говорит «Я точно знаю…» относительно видений. Но если бы она говорила «Мне кажется…», то, по моему мнению, никто бы не смог ее осудить.
Кошон укомплектовал свой суд, назначив полсотни заседателей — английских капелланов Генриха VI, нормандских каноников, адвокатов церковного суда, монахов-бенедиктинцев, францисканцев, кармелитов, доминиканцев. Там заседало также несколько епископов и несколько аббатов. Среди них можно отметить епископа Лизье — Дзанона де Кастильоне, миланца, недавно приехавшего во Францию вслед за своим дядей-кардиналом. Дзанон был хорошо известен в кругах парижских гуманистов. Естественно, Кошон не забыл товарищей по занятиям, бывших коллег из университета. Нескольких из них он нашел на месте. Других пригласил, и из Парижа приехала настоящая делегация от университета, чтобы участвовать в суде над Жанной, который магистры с удовольствием провели бы собственными силами. Так, здесь заседал ректор Тома де Курсель, один из великих богословов своего времени, который станет одним из главных действующих лиц будущего Базельского собора.

Процесс

Spoiler (expand)

Первое заседание суда открылось 9 января 1431 г. В качестве обвинителя Жанны выбрали прокурора церковного суда Бове, Жана д'Эстиве. Выбор был естественным. Позже, когда пришло время публичных слушаний, Кошон пригласил представителя папской инквизиции в Руане, доминиканца Жана Леметра. Тот был не очень доволен, что его имя свяжут с подобным делом. Он не ответил на приглашение. Суд Кошона заседал на «заимствованной территории». Инквизитор Руана Леметр не имел отношения к Бове. Понадобился официальный приказ инквизитора Франции Жана Граверана, чтобы Леметр согласился с 13 марта заседать рядом с Кошоном. Начал он с организации собственного обвинения. Он также поручил его Жану д'Эстиве. Дело, по видимости, казалось ясным.
Присутствуя в Руане во время процесса, кардинал Бофор внимательно следил за ходом дела, но подчеркнуто держался в стороне. Возможно, излишнее рвение Кошона раздражало двоюродного деда Генриха VI. Это он, в согласии с Уориком, приказал, чтобы заболевшую Жанну д'Арк лечили. Правда, ее хотели осудить, а не просто-напросто уморить. Опять-таки Бофор 24 мая, в момент отречения, попытался навязать самое гуманное в отношении Жанны решение. Другие англичане в течение процесса вели себя сдержанно. Для выполнения задачи хватало и Кошона. Один из заседателей, Никола де Упвиль, ясно скажет об этом через двадцать пять лет:
Епископ затеял процесс по делу веры не ради блага веры или из пылкого стремления совершить правосудие над Жанной, но из ненависти к ней, потому что она держала сторону короля Франции. Он действовал не из страха и не по принуждению, а добровольно.
Следствие заняло больше месяца. Некоторые тщетно указывали, что оно ничего не даст. Разве Жанну уже не допрашивали магистры университета Пуатье, которых руанские судьи могли считать представителями дурной партии, но в богословских и юридических познаниях которых никто не сомневался? Те и другие получили свои ученые степени на склонах горы Святой Женевьевы. Отмечали даже, что Жанну экзаменовал Реньо Шартрский, чье право занимать должность архиепископа Реймсского, а следовательно, архиепископа метрополии епископа Бовезийского, никто не оспаривал…
Следователи опросили свидетелей, знавших Жанну в детстве и во время военной карьеры. Послали в Лотарингию и Шампань, допросили семью и деревню. Задали вопросы бывшим солдатам. К несчастью для обвинения, все дружно свидетельствовали в пользу Девы. Кошон не смутился: он уничтожил рапорт следователей. Исключительный факт — большинство судей даже не знало, что следствие проводилось. Очевидность преступлений Жанны казалась епископу Бовезийскому достаточным основанием для процесса.
Уничтожение материалов следствия было не единственной подлостью: обвинитель Жан д'Эстиве воспользуется элементами этой информации, чтобы дополнить семьдесят статей своего обвинительного акта некоторыми подлинными деталями, отягчавшими положение Жанны, придавая клевете правдоподобный облик.
Наконец в среду 21 февраля обвиняемая предстала перед судом в капелле Руанского королевского замка. Кошон заранее отказал ей в праве выслушать мессу — слишком велики были преступления Жанны, а кроме того, она носила мужскую одежду. Девушку ввели, и допрос начался.
Сразу же наткнулись на главное препятствие: поклявшись, что она будет отвечать на вопросы, касающиеся ее семьи и публичной деятельности, Жанна предупредила, что скорей позволит отрубить себе голову, чем скажет, что открыла Карлу VII от имени Бога.
Последовали и другие инциденты. От Жанны потребовали прочесть «Отче наш», чтобы она доказала его знание; она отказалась, потому что Кошон не захотел выслушать на исповеди ее саму. Поклявшись в среду, что будет говорить правду, она не согласилась повторять свою клятву в четверг:
Я ее уже давала! Вы требуете от меня слишком многого!
Она не скрывала намерения отвечать на некоторые вопросы и уклоняться от других. Так, когда ее спросили, ходила ли она причащаться на другие праздники, кроме Пасхи, она сказала:
Продолжайте!
Гнев судей возрастал. Эта простая и невежественная девушка противилась им, уверенная в себе, как будто спор шел на равных. Они пытались ее запутать, расставляли ей ловушки. Она расстраивала их происки. Зато она охотно провоцировала их, например, когда ее спросили, находилась ли деревня Домреми на стороне бургундцев или арманьяков:
Она ответила, что знала лишь одного бургундца, что очень хотела бы, чтобы ему даже отрубили голову, если будет угодно Богу.
В допросах Жанны Кошона сменил богослов Жан Бопер. Бопер был однокашником Кошона по факультету. Он занимал пост ректора университета в период наиболее сильного бургундского господства, во время движения кабошьенов. После этого он не оставил службу герцогу Бургундскому. Потеряв руку после нападения разбойников, которые, возможно, были арманьяками, Жан Бопер испыгывал к Жанне такую же враждебность, как и его друг Кошон.
Публичное слушание было внезапно объявлено закрытым 3 марта, когда перешли к допросам Жанны о поездке в Реймс. Накануне епископ Бовезийский собрал судей у себя в доме, велел перечитать протоколы и, сославшись на свои обязательства, поручил продолжать допрос без посторонних глаз юристу Жану де Лафонтену. Допрос происходил в тюрьме. Никто не заговаривал о вызове какого бы то ни было свидетеля. Лафонтен трудился две недели, менее пристрастно, чем Кошон. Епископ заметил это и обвинил своего заместителя в помощи обвиняемой.
Зато она стала жертвой довольно подлой махинации: к ней подослали каноника Никола Луазелёра, который не постеснялся при этом выдать себя за лотарингского священника. Ему удалось несколько раз исповедовать пленницу, и с тайной исповеди он не посчитался. Этот отвратительный тип умолчал в общении с Жанной, что заседает среди судей.
Последний допрос состоялся 17 марта. Речь зашла о бегстве из Боревуара, которое судьи произвольно истолковали как попытку самоубийства. Им удалось только убедить Жанну, что в данном случае она ослушалась своих голосов. Для суда, отрицавшего существование голосов, это был неудачный ход. Выпутываясь из положения, судьи задали последний вопрос, чтобы обличить в гордыне обвиняемую, самоуверенность которой выводила их из себя: почему она принесла на миропомазание свое знамя, а не знамя других капитанов? Жанна парировала:
Оно хорошо потрудилось и справедливо, чтобы оно было в чести.
Кошон собрал заседателей и велел перечесть протоколы. И Жан д'Эстиве взялся за работу. 27 марта перед судом, собравшимся в полном составе в большом зале замка, и в присутствии Жанны обвинитель заявил, что готов вынести обвинение. Жанна должна была ответить «да» или «нет» на семьдесят утверждений, в которых кратко подытоживалась ее жизнь, ее действия и ее вера. Эстиве хотел, чтобы она обязалась это сделать заранее и клятвенно. Некоторые судьи выразили здравое мнение, что сначала следует зачитать статьи. Было даже замечено, что обвиняемая не обязана отвечать на вопросы, связь которых с процессом не является явной: важная оговорка, поскольку Жанна отказывалась обсуждать перед судом откровения, сделанные Карлу VII. Большинство выказало умеренность: было решено, что Эстиве прочтет обвинения, а трибунал оценит, в каких случаях Жанна откажется отвечать или попросит дать время подумать.
Жан д'Эстиве дал клятву: он будет говорить без лести, без злобы, без страха и без ненависти. Суд потребовал от него переводить каждую статью на французский после зачтения ее на латыни. Кошон обратился к Жанне и, поскольку она совсем не знала законов, предложил ей выбрать советчиков. В противном случае их предоставит суд. Жанна ответила: для советов ей достаточно Бога. Этот ответ задел даже наименее предубежденных.
Чтобы рассмотреть семьдесят статей, понадобилось два дня. Потом были каникулы — страстной четверг, далее страстная пятница. Суд собрался в субботу, чтобы выслушать ответы на вопросы, в отношении которых Жанна попросила отсрочки для обдумывания.
В чистый понедельник, 2 апреля, Кошон велел свести обвинение к двенадцати основным утверждениям. Оформить их было поручено богослову Никола Миди. Потом с них сделали копии, спешно разослав их разным экспертам, в большинстве юристам и богословам. Бопер, Миди и Жак Туренский — который редактировал утверждения — сами поехали в Париж, чтобы разъяснить дело своим коллегам и получить консультации у обоих факультетов, канонического права и богословия. В свою очередь на совещание собрался кафедральный капитул Руана.
Однако Кошон, не желая больше ждать, собрал в Руане группу из двадцати двух богословов, выбранных из числа заседателей. Они высказали первое мнение относительно статей, которое было передано консультантам. Экспертов попросили высказаться, но от них требовали экспертизы. Большинство из тех, к кому обратились, заволновалось и решило, что для такой предварительной консультации удобней собраться всем. Так поступил руанский капитул.
В чем же обвиняли Жанну? Оставим в стороне семьдесят статей д'Эстиве, бессвязный перечень искаженных слухов, беспочвенных россказней и поверхностных суждений, где проглядывали обрывки результатов предварительного расследования, основную часть которых Кошон скрыл, и даже урезанные выдержки из протоколов допросов. На добрую часть этого Жанна ответила во время слушаний 27 и 28 марта. Двенадцать утверждений Никола Миди, напротив, давали возможность прояснить существо дела.
В первую очередь судьи прицепились к «голосам» Жанны. Большинство судей видело в этом доказательство одержимости бесом: голоса были реальными, но исходили они из ада. Некоторые судьи высказали мнение, что Жанна просто-напросто не в себе. Ее пытались поймать на описании святого Михаила, святого Гавриила, святой Екатерины и святой Маргариты, мест и моментов их явления, на том, что они продолжают являться и во время процесса. В действительности судьи, привыкшие для объяснения мира ссылаться на сверхъестественные силы, очень мало сомневались в видениях Жанны; значит, их верность бургундскому делу могла согласоваться лишь с одним объяснением — кознями лукавого. Тем самым ведовство становилось делом доказанным. Сам Жерсон, решительный противник бургундского фанатизма, как-то написал в одном трактате: доказательство божественного характера видения — правота его объектов. Это в принципе применение евангельской заповеди: суди дерево по плодам его. Для Кошона и его единомышленников уже то, что Жанна находилась на стороне арманьяков, было достаточным доказательством характера дьявольского.
Второе принципиальное обвинение: влияние Жанны на короля Франции. Говорили об откровении, сделанном в Шиноне, о «знаке», поданном дофину. Жанна не намеревалась это отрицать, но больше ничего узнать не удавалось. Тайна Карла VII принадлежала не ей. Шли толки о короне, принесенной ангелом. Через двадцать лет станут думать, что Жанна знала о молитве, которую одним тревожным вечером сотворил дофин, не уверенный в своей легитимности. Может быть, «знаком» Жанны была просто-напросто победа под Орлеаном и дорога к миропомазанию, открытая за несколько дней. Как бы то ни было, судьи остались при своем любопытстве и почти не смогли использовать против Девы то, что она сказала.
Третий пункт, нелепый в наших глазах, скандальный в глазах клириков XV в.: ношение мужской одежды. Было хорошо известно, что Библия запрещает это женщинам в главе 22 Второзакония, и непрерывное чередование длинной и короткой одежды у мужчин в течение средних веков достаточно отражает более или менее строгое толкование Писания в отношении публичной демонстрации принадлежности к своему полу. У женщины XV в. мораль осуждала не мужскую одежду как таковую, а неподобающий вид. Клирики из окружения Карла VII уже ставили этот вопрос по прибытии Жанны: нельзя сказать, чтобы Жанна зря носила штаны при езде верхом. В тюрьме дело было иное: Жанна воспринимала ношение своей мужской одежды как проявление верности своим голосам.
Я не сниму ее без дозволения Бога.
Впрочем, судьи так и понимали вопрос: они не заставляли Жанну носить платье, они ждали, когда она придет к этому сама. Это должно было стать знаком покорности. Платье становилось символом. Отказ надеть женское платье сам по себе становился неподчинением церкви. В этом смысле и надо понимать тот факт, что, когда Жанна просила допустить ее к причастию, от нее в качестве условия для этого требовали вернуться к женской одежде. На этом уровне толкования повторный отказ был воспринят как упорствование в заблуждении.
Наконец, суровым обвинением было следующее: Жанна не подчиняется законам, установленным церковью. Иерархия не любит, когда христианин обеспечивает себе спасение самостоятельно. Спасение — в церкви, в сообществе святых, этой высшей форме солидарности по отношению к Искуплению. Спасение не может быть частным делом, хоть бы и отражением прямого диалога с Богом. Самым тяжелым из преступлений Жанны было не то, что она выигрывала сражения и обеспечила на время успех партии Карла VII. В этом никто не посмел ее открыто упрекнуть: это значило бы отнестись к ней как к побежденному солдату, а значит, отказаться от всех юридических оснований процесса. Непростительное преступление, в котором ее решились обвинить, — религиозное неповиновение. К этому все сходилось и из этого все вытекало. Пусть кредо Жанны вполне соответствовало кредо церкви, но поведение ей диктовали ее голоса согласно толкованию ее совести.
Девушка знала: если она подчинится церкви, последняя для нее будет иметь лицо Кошона, а Кошон выступает против миссии, указанной ей святыми голосами. В этом состояла дилемма: Жанна не могла покориться настоящему, не отрекаясь от прошлого. В своем ответе Жану д'Эстиве от 27 марта она пытается разделить — но тщетно — сферу веры и сферу политического действия.
Она ответила: она вполне верит, что наш святой отец, римский папа, и епископы, и прочие люди церкви существуют затем, чтобы хранить христианскую веру и карать тех, кто от нее отступает. Но что касается ее самой, по своим деяниям она подчинится лишь церкви небесной, то есть Богу, Деве Марии и святым мужам и женам Рая.
Ересиархов сжигали и за менее дерзкие речи. Правда, без юридического совета и без иных догматов, кроме «Отче наш» и «Верую», не имея ни малейшего представления о теологических основах церкви как института, Жанна была неспособна провести различие между церковью и теми несколькими клириками, которые были ее судьями. Впрочем, смешения непререкаемого авторитета церкви с данным судом добивался прежде всего Кошон. До предпоследнего момента Жанна неуклюже пыталась сохранить верность Богу во всем: в одной сфере — церковной иерархии, в другой — своим голосам.
Кто-нибудь может предположить, что, не желая подчиняться суду, она могла бы изъявить покорность собору, заседавшему в Базеле. Кошон постарался не услышать ее робкого согласия. Бывший сторонник выхода из повиновения папе, бывший ректор университета, боровшегося против папства и за «вольности», бывший поборник такой французской церкви, которая бы не имела иной власти, кроме власти епископов и докторов, теперь этот человек, с посохом в руке, не поступится своей властью епископа и доктора.
Более, чем на подчинение, судьи надеялись на признание. На общественное мнение — даже за пределами Франции — признание в самозванстве произвело бы большее впечатление, чем смертный приговор нераскаявшейся обвиняемой. Богослов Жан де Шатийон 2 мая попытался сделать Жанне выговор. Она дала ему привычные ответы, может быть, еще более сухие, чем обычно. Видно, что Жанна устала.
Я жду своего судью. Это Царь небес и земли.
Однако она сделала одну уступку — согласилась надеть женское платье и капюшон, чтобы пойти причаститься, при условии, что после мессы ей вернут ее мужские одежды. Она сказала, что окончательно откажется от них, когда завершит свою миссию. Ее отправили обратно в камеру.
Кошон и его советники решили сломить ее сопротивление угрозами. 9 мая ее привели в толстую башню замка. Ей показали цепи и колеса, готовые к делу. Ей сказали, что ее будут пытать. Девушка сделала гениальный ход: она заранее отреклась от всех признаний, которые может дать «в мучениях».
Даже если вы вывернете мне члены и изгоните душу из тела, я не скажу вам ничего иного. А если бы я сказала вам что-то иное, я потом сказала бы, что вы принудили к этому меня силой.
Это был хороший ответ. На следующее утро Кошон собрал своих заседателей у себя дома, чтобы задать вопрос: что делать? Богословы Тома де Курсель и Никола Луазелёр и адвокат Обер Марсель были за пытку: тогда можно будет узнать, лжет ли она. По их мнению, «мучения» всегда были одной из форм «суда Божьего», так же как раскаленное железо и судебный поединок. Девять других заседателей, присутствовавших у Кошона, высказали мнение, что в этом нет никакой необходимости. «Пока что», — уточнили некоторые. Гильом Эрар счел пытку ненужной: «И так материала вполне достаточно». Рауль Руссель выдвинул решающий довод: дело идет хорошо и без пытки, она скорей повредит.
Процесс, организованный столь хорошо, как этот, может стать жертвой клеветы.
Инквизитор Леметр говорил последним; он высказался за еще одно увещевание. Кошон согласился: Жанну не будут пытать.
Тогда-то и пришел ответ парижских магистров на запрос о двенадцати статьях от 2 апреля. Для факультета богословия Жанна была идолопоклонницей, ведьмой, раскольницей и отступницей. Для специалистов по каноническому праву — лгуньей, ворожеей и «весьма» подозрительной в ереси. «Весьма» — это была высшая степень. На общем собрании 14 мая университет утвердил выводы обоих факультетов.

Путь к костру

Spoiler (expand)

19 мая Кошон собрал своих заседателей вместе со всеми докторами и магистрами, присутствующими в городе, и сообщил им то, что выглядело приговором Парижского университета. Все его одобрили. Многие добавили, что доверяют «судьям», иначе говоря, епископу Кошону и инквизитору Леметру.
Жанну предупредили 23 мая. Процесс заканчивался, и у любого, кто знал цену ереси, приговор никаких сомнений не вызывал. Жанна ответила несколькими словами: даже когда она увидит палача, готового разжечь костер, она не скажет ничего другого, кроме того, что говорила.
На следующий день на кладбище Сент-Уэн собралась толпа, чтобы выслушать решение суда. Это место выбрали не из пристрастия к мрачному колориту, а потому, что там была обширная площадь. Тем не менее этот выбор определил всю мизансцену. Там присутствовали судьи, заседатели, но также руанские бюргеры и простонародье, давно не имевшие сведений о деле; эти честные люди стремились увидеть, хоть разок, ту самую Деву, о которой шли такие толки.
Ночью в тюрьму пришли Жан Бопер и еще несколько человек: если Жанна покорится, если она признает свои провинности, то спасет себе жизнь. С нее снимут кандалы. Она сможет прослушать мессу. Кто-то пошел и дальше, забыв о решении Бедфорда, который явно не отказался от мысли отобрать Жанну, если она избежит смертной казни: ее обещали перевести в церковную тюрьму. Жанна очень страдала от неизбежной близости стражников-англичан, по меньшей мере грубых солдат. Она не могла не прислушаться к таким обещаниям.
Председательствовал Генри Бофор. Присутствие кардинала Англии, как его называли, добавляло зрелищу торжественности. На помосте, воздвигнутом на кладбище Сент-Уэн, Кошона окружали три епископа, восемь аббатов, одиннадцать докторов. Гильом Эрар произнес проповедь, потом в последний раз обратился с увещеванием к Деве. Та ответила, что полагается на Бога и папу. Пусть материалы процесса отправят в Рим, и папа вынесет суждение.
Даже если бы не готовился собор — он откроется в Базеле 23 июля 1431 г., — Кошон и инквизитор не могли ей внять. Для чего же судьи в диоцезах, если все должно подниматься до престола преемника Петра? Впрочем, папа был далеко. Суд сделал вид, что требование Жанны обратиться к папе сделано не в правильной и должной форме. Позже отметили, что в момент этого заявления Жанна еще не была осуждена и, следовательно, не признана еретичкой; по закону обращение можно было принять. Но у инквизиции не было иного смысла существования, кроме как вершить суд на месте и в последней инстанции. Правда, Жанна напрасно отказалась от адвоката — для совета ей было достаточно Бога — и поэтому не знала юридических норм, принятых при обращении к папе.
Уже все думали о другом — о костре, неизбежном, если обвиняемая будет упорствовать и не покорится. Вопрос об этом был ей задан трижды. Впустую.
Кошон начал читать приговор. Возможно, Жанна надеялась на божественное вмешательство, которого не произошло. Возможно, она просто вспомнила, что она двадцатилетняя девушка и что ее сожгут заживо. Кошон заканчивал чтение, когда она перебила его. Она изъявляла покорность.
Епископ такого уже не ждал. Он озадаченно обернулся к кардиналу Бофору. Что делать? Бофор объявил, что следует принять отречение Жанны и назначить ей покаяние. Спешно составили краткую формулу отречения. Ее зачитали Жанне, которая громко повторяла ее слова. «Если так угодно нашему Господу», — уточнила она, подписывая импровизированный документ, — возможно, просто поставив крестик. С этого момента бедная девушка уже не понимала, где Добро и где Зло.
Суматоха на помосте дошла до своего предела. На Жанну напал нервный смех. Один английский священник заметил, что она насмехается надо всеми, и резко упрекнул Кошона, что тот позволил себя одурачить. Кардинал велел своему соотечественнику замолчать.
Епископ Бовезийский взял себя в руки. Все-таки накануне на всякий случай подготовили два приговора. Надо было перейти ко второму, избавлявшему Жанну от смертной казни. В качестве покаяния девушку приговаривали к пожизненному заключению на хлебе и воде. Смертный приговор был уже невозможен. Инквизитор Жан Леметр с этим вполне согласился: Бог желает спасения раскаявшегося грешника, а не смерти. Кстати, Леметр увидел первое проявление раскаяния Жанны: во второй половине дня она надела женское платье.
Англичане задохнулись от ярости. Ведьма их одурачила. На что же тогда были нужны эти судьи, добившиеся ее раскаяния, вместо того чтобы просто-напросто констатировать ее преступления? Если она останется жива, она по-прежнему будет наводить порчу. Когда Жан Бопер и Никола Миди явились в тюрьму, чтобы призвать Жанну к покаянию, на них свирепо накинулись солдаты. Обоих докторов угрожали бросить в Сену, и они сочли благоразумным обратиться в бегство.
Через три дня стало известно, что Жанна снова надела мужскую одежду. Ее голоса выбранили ее. В Сент-Уэне она проявила слабость. Теперь слабость была преодолена.
Был ли мужской костюм оставлен в камере в качестве ловушки? Или его демонстративно вернули Жанне? Несомненно, английские солдаты не были образцами добродетели, и в нем Жанна чувствовала себе лучше, защищенная от их бестактности. Когда-то Уорик ее спас от изнасилования, но ее не могли ежечасно охранять от обычных грубостей.
Тем не менее это второстепенные аспекты дела. Если Жанна вернулась к своим шоссам и жиппону[100], значит, она хотела выразить сожаление об измене, которой стало ее отречение. На следующий день она скажет: она готова вновь надеть свое платье, сделать все, что от нее захотят, но не отречется от своих голосов. В жизни этой простой девушки были моменты, когда все связывалось в логическую цепочку. Чтобы спасти жизнь, она предала свое призвание. Она погубила себя.
И потом, ужасы сменяли друг друга и контрастировали друг с другом. 24 мая, на помосте кладбища Сент-Уэн, Жанна испытала страх смерти. Возможно, она стала жертвой другого ужаса в одиночестве тюрьмы, которая не была церковной тюрьмой, обещанной некоторыми из судей, и которая, по их словам, должна была стать для нее пожизненной. «Она предпочитает умереть, чем жить в оковах», — записали в протоколах те, кто ее допрашивал на следующий день.
Если ей позволят ходить к мессе и не находиться в оковах и если ей дадут надлежащую тюрьму, она будет хорошей и сделает то, чего захочет церковь.
Она очень скоро поняла, что ей предстоит умереть. 28 мая, во время чисто формального допроса, она резюмировала то, в чем была уверена. 29 мая состоялось краткое судебное заседание с целью объявить, что она упорствует в своей ереси. Она повторно впала в грех. Закон предусматривал лишь одно наказание для впавших в ересь повторно, с которым познакомились катары и тамплиеры, — костер. Присутствовало двадцать семь судей; двадцать шесть подали голос за смерть. Один-единственный — юрист — заявил, что надо обратиться к богословам. Глава когорты тех, кто стоял за передачу заключенной в руки светского правосудия, аббат Фекана Жиль де Дюремор, потребовал, чтобы Жанне сначала объяснили смысл наказания. Тома де Курсель выразил пожелание, чтобы ей еще раз сделали увещевание ради спасения ее души, объяснив, что ей более не на что «надеяться для своего смертного тела».
Прежде чем передать осужденную светскому правосудию, Кошон все-таки разрешил ей исповедаться и причаститься, пусть даже не упомянув о такой непоследовательности в окончательном приговоре. Получив отпущение грехов на исповеди, Жанна должна была умереть без публичного отпущения грехов. В этом отчетливо выразится двойственность позиции судей.
30 мая на площади Старого рынка Жанна умерла, призывая своих святых. Её голоса ее не обманули. Она это сказала в свой последний момент, после последней проповеди Никола Миди.
Через восемь дней люди услышали противоположное. Кошон нашел семь судей, утверждавших, что они были свидетелями второго отречения. Мерзавец Луазелёр посмел добавить: она сожалела о том, что «убила и обратила в бегство» столько англичан. Руанские нотарии были людьми скромными, но достойными. Они отказались подписать этот документ.
Бедфорда такой пустяк не смутил: он написал всем христианским государям и всем прелатам, баронам и добрым городам королевства Франции — или того, чем во Франции правил он, — чтобы известить: Жанна умерла, признав, что ее голоса «обманули и разочаровали» ее. Парижский университет поспешил написать то же папе и в Священную коллегию.
Здесь конец делам. Здесь исход означенной женщины, о чем ныне вам сообщаем.
Английское командование решило провести наступление на Эврё, где укрепился Ла Гир. Теперь, когда ведьма была мертва, ланкастерское завоевание могло возобновиться. Но по-настоящему на этот счет никто не заблуждался. «Мы сожгли святую», — сказал один англичанин, присутствовавший 30 мая 1431 г. на площади Старого рынка. Другой англичанин заметил несколькими днями раньше, во время процесса:
Славная женщина. Почему она не англичанка!

-Добавлено-Глава XVII. Перелом

Миропомазание в соборе Парижской Богоматери

Spoiler (expand)

И вот я посылаю своего ангела…
Антифон едва слышался, хотя на синих драпировках были нашиты королевские лилии. Воистину очень странной была эта литургия коронации короля Франции, которую впервые служили в ее столице, в соборе Парижской Богоматери, 16 декабря 1431 г. ради миропомазания короля Англии, неспособного поехать в Реймс. Из прелатов королевства большинство отсутствовало. Миропомазание провел кардинал Англии в окружении епископов Парижа, Бове и Нуайона, а также канцлера Людовика Люксембурга, епископа Теруаннского. Был также один английский епископ, родственник юного короля. Народ отметил, что этого маловато. Не приехал даже архиепископ Сансский, а ведь Париж входил в Сансскую провинцию.
Епископ Парижский Жак дю Шателье откровенно злился: это ему полагалось помазывать короля, а не кардиналу Бофору. Он подзабыл, что без англичан миропомазание происходило бы в Реймсе.
Обещали присутствие легата. Его никто не увидел. Духовенство занималось откровенным саботажем. Каноники собора Богоматери отправили к Бофору депутацию, чтобы выразить протест против расходов, в которые их вгоняет церемония.
Где пэры Франции? Можно было видеть графа Солсбери, графа Уорика и графа Стаффорда. Но даже герцог Бургундский не счел нужным приехать. Для юного Генриха VI скудной компенсацией было то, что, проезжая перед дворцом Сен-Поль, он мог видеть в окне свою бабку Изабеллу Баварскую. Она плакала, и никто не знал, почему.
Зато на пиру было столько народу, что университет и парламент трижды поворачивали обратно, прежде чем им удалось проникнуть в большой зал.
Чернь занимала места с утра, и вовсю крали кошельки, шапки, миски и мясо. Когда парижская «мантия» достигла пиршественного зала, осталось всего несколько мест в конце стола.
Они уселись за столы, кои были предназначены для них, но оказались в обществе холодных сапожников, торговцев горчицей, буфетчиков или подручных каменщиков. Оных попытались заставить встать; но, когда поднимали одного или двух, с другой стороны усаживалось шестеро или семеро.
Уже разъяренные нотабли, которые были душой бургундской партии, вознегодовали еще больше, когда им стали передавать блюда. Англичане подали разогретое жаркое. Этот аспект праздника казался организаторам второстепенным.
Большую часть мяса, рассчитанную на простонародье, сварили в четверг — а было воскресенье, — что показалось французам весьма странным. Ибо хозяйничали англичане, а им мало было дела до чести, которую они получат, лишь бы отделаться.
Никто этому не порадовался. Даже больные из Отель-Дьё говорили, что за всю свою жизнь в Париже не видели столь убогих и столь голых объедков.
Бедфорд и его люди приобрели себе этим еще несколько врагов. Правду сказать, об этом шептались уже тогда, когда выплачивали праздничный налог. Во всяком случае, ему не простили, что он позволил своим людям отнестись во Франции к кулинарии как к неприятной работе, которую надо побыстрей сбыть с рук.
Может быть, горожане нарочно две недели назад, во время торжественного въезда, показали мистерию перед Шатле в момент проезда юного короля, направлявшегося во дворец на острове Сите по улице Сен-Дени и мосту Менял? В этой мистерии изображался ребенок-король, одетый в двойную корону и окруженный всеми принцами крови. Всеми принцами…
Горожане отметили, на сколь малые расходы пошли ради них. Маленький пир, маленькие турниры, маленькие щедроты. Парламент даже по этому случаю не смог добиться выплаты жалованья. Генрих VI не помиловал узников. Он не отменил налогов. В городе не постеснялись заметить, что даже на свадьбах детей горожан бывает веселей.
На дароприношении во время мессы люди короля хотели присвоить кувшин из золоченого серебра, в котором находилось вино. Вмешались каноники и в конечном счете одержали верх, но инцидент оставил неприятный осадок. В народе судачили об этом. Выглядело все это скверно.
Шел дождь, дни были короткие, хворост дорог, и парижане были всем недовольны. Генрих VI уехал после рождественских праздников. У Парижа осталось впечатление, что город сделал для него слишком много.
В это же время Франция узнала, что в Лилле после долгих переговоров делегаты Карла VII и Филиппа Доброго 13 декабря договорились о всеобщем перемирии на шесть лет. Успех для кардинала Альбергати, легата папы Евгения IV, перемирие стало пощечиной для Бедфорда. Легата ждали в Париже, а он был в Лилле. От Филиппа Доброго ожидали, что он нападет на Шампань, которую англичане предлагали ему отвоевать, а он сложил оружие. Английские власти поняли, что в Иль-де-Франсе и в Нормандии теперь они останутся одни. Планировать обширные завоеваний южней Луары уже не приходилось.

Сопротивление

Spoiler (expand)

После смерти Жанны д'Арк англичане сочли, что удача к ним вернулась. Эта иллюзия сохранилась ненадолго. Купив капитуляцию Лувье после пяти месяцев неэффективной осады, английские солдаты тотчас нарушили обещания, данные горожанам. Это оставило плохое впечатление в Нормандии и даже в Париже. В Мене, в Западной Нормандии отряды Амбруаза де Лоре, Ришмона, Дюнуа наносили точечные удары, которые почти не продвигали вперед дело Карла VII, но укрепляли у нормандцев представление, что Генрих VI не обеспечивает порядка. В Шампани Барбазану и гарнизону Труа было достаточно подчинить нескольких англичан, не покинувших эту местность в 1429 г. Ла Гир действовал в окрестностях Парижа, нападая на провиантские обозы, сжигая деревни, мешая проводить жатву и сбор винограда.
Родриго де Вильяндрандо нашел себе новые занятия, поступив на службу к Жоржу де ла Тремую. Он повел в Оверни войну против графини Марии, наследницы своей кузины — графини Жанны, покойной жены ла Тремуя. Потом рутьер двинул свои отряды в Анжу, где напал на владения королевы Иоланды.
Феодалы совсем распоясались. На Западе по любому поводу снова и снова вспыхивала война между Ришмоном и ла Тремуем. Герцог Алансонский устроил поход на герцога Бретонского. Сир де Прейи, Пьер Фротье, поколачивал монахов окрестных земель. В Центре не кончалась усобица между знатью Ле-Веле и Жеводана. В Лангедоке по-прежнему враждовали Фуа и Арманьяк.
Бедфорд попытался пресечь анархию, от которой он страдал больше, чем его противник. Амбруаз де Лоре потерпел неудачу под Каном в 1431 г., но Рикарвиль и его люди в феврале 1432 г. захватили Руан и некоторое время удерживали его, прежде чем погибнуть под топором палача. Любителей заговоров весть о Лилльском перемирии могла только воодушевить. Не проходило месяца, чтобы та или иная группа парижан не измышляла способа впустить в столицу тех, кого бывшие сторонники бургундской партии начали называть «французами». В том же 1432 г. заговор возник даже в аббатстве Сент-Анту-ан-де-Шан.
10 августа смелость осажденных горожан вкупе с молниеносной атакой Родриго де Вильяндрандо вынудила англичан снять осаду Ланьи. Рассказывали, что прекращенная осада обошлась в сто пятьдесят тысяч салюдоров. Ответственность за дороговизну жизни возлагали на правительство Бедфорда.
Бедфорд не придумал ничего другого, кроме как укрепить собственные гарнизоны и предложить союз обоим бретонским братьям — герцогу Иоанну V и коннетаблю де Ришмону. Он добился эффекта, обратного тому, на какой надеялся. Ла Тремуй решил, что это серьезная угроза, и заключил мир с Ришмоном. Советники королевы Иоланды догадались, какую опасность для короля представляет столь предприимчивый фаворит. Они подготовили его падение. Королева Мария Анжуйская и ее брат Карл Анжуйский, граф Менский, организовали заговор. В июне 1433 г. ла Тремуй, живший у короля в Шиноне, получил удар кинжалом в постели, а потом полумертвым похищен и заточен в Монтрезор. Его освободили за солидный выкуп только при условии, что отныне он будет держаться в стороне от политики. Карл VII перенес несчастье своего фаворита, как в свое время несчастье Жанны д'Арк, — не сказав ни слова.
Тем не менее события начали оборачиваться в его пользу. Власть теперь принадлежала королеве Иоланде, графу Менскому и прежде всего Ришмону. Английское правительство, напротив, уходило в небытие. Бедфорд старел. Генрих VI уехал к себе. Канцлер Людовик Люксембург был крайне непопулярен. Парижане сделали его козлом отпущения за то, что не удавалось заключить мир.
По секрету, а часто и открыто говорили: только от него зависит, чтобы во Францию вернулся мир. Их так же проклинали, его и его подельников, как некогда императора Нерона.
Регент еще раз попытался взять инициативу в свои руки. Он организовал оборону Нормандии силами самих нормандцев. Арундел и Талбот получили задание отбить крепости, потерянные в парижском регионе.
Поначалу рассчитывали на успех. Нормандские крестьяне согласились охранять порядок и для начала по воскресеньям стали упражняться в стрельбе из лука. Увы, Талбот и Арундел остановились после первой победы, несомненно, в ожидании инструкций, которые не поступили. Что касается энергичных действий нормандских крестьян, их активность обеспокоила гарнизонных воинов. Станут ли продолжать им платить, если вилланы сделаются дармовыми солдатами? Капитаны сговорились бороться с новыми конкурентами. Для большого отряда крестьян была устроена ловушка, и их перебили под Сен-Пьер-сюр-Див, прежде чем они успели как-либо разобраться в тактике. И тогда по всей Нормандии военная подготовка приобрела направленность на восстание. Пусть даже Бедфорд публично казнил в Руане виновников резни — тем же летом 1434 г. нормандцы взялись за оружие против оккупантов. Огромный налог, которого потребовали в сентябре от нормандских Штатов (334 тысячи ливров), убедил самых нерешительных. Выдвинулось несколько вождей, как крестьянин Кантепи или сир де Мервиль. Эта Жакерия нового типа во многих отношениях напоминала Жакерию предшествовавшего века: организация не была сильной стороной этих храбрых людей. Они двинулись осаждать Кан, позволили захватить себя врасплох и были разгромлены англичанами наголову.
Тем же летом люди Талбота отбили Бомон-сюр-Уаз, который плохо защищал Амадо де Виньоль, брат Ла Гира, и после шести недель осады вступили в Крей. Те, кто воодушевлял защитников двух этих крепостей, были повешены. Это обеспечило покорность выживших, но не их переход на сторону противника.
Больше никто не считал Бедфорда и его людей союзниками герцога Бургундского, и об арманьякской тирании стали забывать. Теперь англичан действительно воспринимали как оккупантов. Этому немало способствовало бремя их налогов. Как и бремя их репрессий, потому что народу трудновато было считать «ворами» столько смелых людей — от подмастерья до эшевена, — которых вешали за участие в заговорах. Наконец, этому способствовали их неуклюжие действия, и не самым пустяковым из них были притеснения Парижского университета.
Магистры — как богословы Сорбонны, так и юристы с Кло-Брюно — жили за счет определенной интеллектуальной гегемонии и международной клиентуры; гарантией того и другого была отдаленность конкурентов — Оксфорда, Тулузы, Монпелье, — но тому и другому угрожало затягивание войны. Северная Франция и Бургундское государство — вот на что после 1420 г. распространялось влияние Парижа. Магистры к этому приспособились, потому что не могли отрицать, что приняли некоторое участие в конфликте и несут некоторую ответственность за договор в Труа, но они страдали от этого. Милость регента Бедфорда и угодливость ректоров иногда, на несколько лет, создавали для университета видимость процветания. Когда в июне 1428 г. факультет канонического права принял четырех новых докторов, в том числе двух англичан, на пиру председательствовал Бедфорд. Магистры не упускали ни одного случая поздравить английское правительство и воздать ему хвалу ради своих корреспондентов. Они очень громко провозгласили от имени ученого мира благодарность королю, наконец посетившему свое Французское королевство и позволившему себя помазать. Мнение о Жанне д'Арк, которое они предоставили, показывало их верность. Фактически они не могли бы от него отречься. Пленники своей гордыни и первых обязательств, они были связаны собственной историей.
Из этого понятно их разочарование, когда они узнали, что англо-бургундская власть участвует в деле, ненавистном для обитателей пространства между Сеной и горой Святой Женевьевы, — создании новых университетов. Ни Бедфорд, ни Филипп Добрый не ставили целью подорвать позиции парижан, но отныне для государя считалось честью основать собственный университет, ради авторитета его государства и формирования своих административных кадров. Кстати, тот и другой не совсем доверяли Парижу, где следовавшие друг за другом «арманьякские» заговоры всегда позволяли ждать сюрприза. Было разумным принять меры, чтобы в случае необходимости обойтись без Парижа.
В 1422 г. Филипп Добрый добился от Мартина V разрешения создать университет в Доле. Герцог Иоанн V Брабантский в 1425 г. последовал его примеру в отношении Лувена. Известно, какие виды были у герцога Бургундского на Брабант.
Не захотел отставать и Карл VII, которому незачем было щадить друзей Пьера Кошона и Тома де Курселя. В 1431 г. создали университет в Пуатье: это было полноценное учреждение, с пятью факультетами, которое очень быстро заполнилось выжившими представителями парижской партии «мира», после исхода 1418 г. поселившимися по преимуществу в Пуатье. Двенадцать из четырнадцати экзаменаторов Жанны д'Арк в 1429 г. раньше были парижскими магистрами. Создав в Пуатье университет, Карл VII всего-навсего вернул их на кафедру, но тем самым создал упорных конкурентов Парижу. Еще тяжелей этот удар сделала Иоланда, добившись через несколько месяцев, чтобы университет в Анже, прежде специализировавшийся только на правоведении, в свою очередь мог давать образование в полном диапазоне.
Парижане были задеты за живое. Но Пуатье и Анже находились в стране противника. Это не вызвало удивления. Что касается Доля и Лувена, это были имперские города. Тут протестовать было трудно.
Вдруг те же магистры обнаружили, что одурачены. В январе 1432 г. указом Генриха VI университет создали в Кане, и было признано, что этим преследуются политические цели. Мало того, что Кан забирал у Парижа добрую часть клиентуры, но само рождение Канского университета означало, что власти не верят в будущее ланкастерского Парижа. Восемь лет борьбы и возражений после первых намеков на создание этого университета в 1424 г. не помогли. Парижские магистры писали регенту, папе, Базельскому собору. Они добились, чтобы на Совете в дело вмешался сам Филипп Добрый, подняв, впрочем, вопрос на уровень более общего конфликта интересов. Парижане боялись или делали вид, что боятся:
Рассеяния нашего образования, что приведет к сокращению населения сего доброго города.
Если знаешь, что с 1418 г. население столицы непрестанно уменьшалось из-за изгнаний, гриппа и оспы, если заметишь, что уже в 1425 г. две трети домов на мосту Нотр-Дам — 43 из 65 — стояли пустыми, а за десять лет, с 1422 по 1432 гг., большинство парижских домов потеряло 90 % своих доходов от сдачи жилья, становится понятно, что тревоги магистров были непритворными. Конечно, они были обижены, но они вполне обоснованно боялись краха.
Они в полном составе выразили протест парламенту. Купеческий прево Юг Рапиу поддержал их заявление. Они даже предложили то, что всегда отвергали: расширить у себя юридическое образование, добавив гражданское право, в котором Париж зависел от Орлеана. Все это ничего не дало.
Старинный Парижский университет утрачивал еще толику своего универсализма. Он терял и свой состав. Бургундцы и жители Франш-Конте уже исчезли, но Нормандия давала теперь добрую треть кадров: о последствиях победы Кана можно было догадаться. Впрочем, не стала бы благом она и для всех нормандцев: Руан и Верхняя Нормандия собирались и дальше пополнять ряды «нормандской нации» Парижского университета. Но Бедфорд только что потерял в Париже поддержку единственной корпорации, которая скомпрометировала себя ради него.

Аррасский договор

Spoiler (expand)

Для герцога Бургундского выбор был сделан. Он ни в чем не попытался помешать миропомазанию Карла VII и не почтил своим присутствием помазание Генриха VI. Перемирия, заключавшиеся одно за другим уже пять лет, не становились миром, но в конечном счете французы и бургундцы редко сражались друг против друга. И уже на следующий день после реймсской коронации в Аррасе встретились полномочные представители Карла VII и Филиппа Доброго. Весной 1432 г. переговоры возобновились. Они уже не будут прерваны.
Герцог Филипп не забыл ни убийства своего отца, ни собственных обязательств по договору в Труа. Но союз с англичанами отныне оказался ненужным, и теперь Бургундское государство подстерегали другие опасности. Связанный с Карлом VII узами дружбы, император Сигизмунд выражал намерение сдерживать бургундскую экспансию в направлении Рейна. Фландрия была недовольна экономическими последствиями войны, лишавшей Брюгге доброй части его европейского рынка. Коль скоро развитие английской суконной промышленности побуждало континентальных ткачей заменять английскую шерсть на шерсть кастильских мериносов, богатство фламандских городов все меньше зависело от связей с Англией и все больше — от континентальной сети распространения товаров крупной морской торговли. На юге был нужен мир с Францией. На севере — взаимопонимание с императором. А последний был союзником французского короля.
Добавим, что отряды Карла находились теперь на севере Иль-де-Франса, то есть на территориях, соседствующих с бургундскими владениями — Артуа и Пикардией, где царила неуверенность и множились набеги «арманьяков». С этой стороны все мечтали о франко-бургундском мире.
Тем не менее Карл VII не был готов к авантюрам. С тем терпением, в котором достаточно выражалась его привычная нерешительность, но все ясней проявлялась и уверенность, он воссоздавал единство своего королевства. Во Вьенне весной 1434 г. он собрал двор ради политических целей, выходивших за рамки простого утверждения его права на титул дофина Вьеннского. Там среди вельмож вновь появился коннетабль де Ришмон в сопровождении своего протеже Карла Анжуйского. Туда прибыли посланцы Базельского собора, кардинал Луи Алеман — кардинал Арльский, как его называли, — и кардинал Юг де Лузиньян, более известный под именем кардинала Кипрского, потому что он был из рода Лузиньянов, царствовавшего на Кипре с конца XII в. Там король на несколько дней вновь встретил даже человека, который пользовался его доверием в тяжелые дни, бывшего предводителя банды арманьяков времен Монтеро и рождения Буржского королевства — Танги дю Шателя.
О чем говорили во Вьенне? По видимости — о возобновлении враждебных действий против Бургундии. В реальности — о том, насколько они уместны. Вести об этом переговоры еще не следовало. К ним готовились.
То же самое было, когда в Туре 12 августа 1434 г. открылась ассамблея Штатов Лангедойля. Война возобновлялась на всех фронтах. О переговорах, как если бы король был побежден, не было и речи. Привлечь прелатов, баронов и добрые города означало не только получить возможность для финансирования войны. Это означало продемонстрировать единство того, что раньше было Буржским королевством, а теперь, даже если король проживал в Шиноне или в Пуатье, вновь становилось Французским королевством.
Решающие переговоры открылись в Невере в январе 1435 г. Там был Филипп Добрый. Карл VII прислал герцога Бурбонского, архиепископа-канцлера Реньо Шартрского, коннетабля де Ришмона, маршала де Лафайета и нескольких из своих лучших юристов. Герцог Бургундский вновь встретил здесь свою сестру Агнесу, герцогиню Бурбонскую, которую не видел много лет. Такая встреча после разлуки упростила задачу дипломатов. Враги весело пировали, немало пили, поднимали тосты за мир. Наблюдатели отмечали, что весьма безумен тот, кто позволяет убить себя ради этих людей.
Герцог Филипп дал понять, что готов покинуть своего английского союзника, если найдет способ не предавать память Иоанна Бесстрашного. Новую встречу назначили в Аррасе. При расставании у всех было чувство, что мир уже заключен.
Тем не менее Карл VII не выходил из защитной стойки. По возвращении в Шинон Ришмон был назначен «наместником короля [на землях] между Йонной и Сеной». Назначая представителей в Аррас, король в то же время принял предложение Дюнуа: Орлеанский бастард изъявлял готовность взять Сен-Дени. Пока что не Париж…
Эти распоряжения о наступлении были не пустыми словами. В начале мая Сентрай и Ла Гир разбили в области Бове, под Жерберуа, английскую армию графа Арундела. 1 июня Дюнуа вступил в Сен-Дени. Там он стал ждать указаний приступить к окончательному штурму столицы.
Филипп Добрый не остался в долгу. Он прибыл прозондировать почву в Париже и обнаружил, что его популярность не пострадала с тех пор, как его здесь видели в последний раз. Из этой поездки он извлек урок, важный для понимания последующих событий: своим политическим положением во Французском королевстве он ничуть не обязан союзу с англичанами. Но ему кричали «Мир!». Филипп Добрый не жил при кабошьенском терроре; он не мог услышать в этом крике никакого намека на прошлое. Зато он понял, что добьется всего, если благодаря ему закончится война.
Англичане испугались. Сепаратный мир между Францией и Бургундией означал для них гибель. Английские члены Совета уверяли, что готовы к миру, но напоминали о том, что стремятся к общему урегулированию. Бедфорд покинул Париж и уехал в Руан. Герцог Бургундский не смог его увидеть. Он довольствовался отправкой в Англию посольства с поручением указать Генриху VI, что, если действовать силой, этого дела никогда не закончишь. Никакая победа уже более невозможна. Нужно только договариваться.
Англичане относились к нему с подозрением. Не собирается ли герцог изменить своим обязательствам? Его клятва в 1420 г. связывала его с делом Генриха VI. Ему напомнили об этом. Срочно было направлено посольство в Италию, чтобы выяснить, не освободил ли тайно Евгений IV какого-нибудь французского принца от его клятв. Папа успокоил англичан: никто и никогда не обращался к нему с подобной просьбой.
5 августа 1435 г. в Аррасе открылся конгресс для принятия окончательных решений. Его возглавляли кардиналы Святого Креста и Кипрский — Альбергати и Лузиньян, один в качестве папского легата, другой как представитель собора. На самом деле присутствие Юга де Лузиньяна также выражало интерес церкви к заключению мира, которое было первым условием осуществления любого крестового похода. Одно только его имя олицетворяло гибельное положение латинского Востока. Разве его племянник Иоанн III Лузиньян на самом Кипре не находился в плену у турок?
Прислали представителя и отцы Базельского собора — дело приобретало масштабы всего христианского мира. Вскоре в Аррасе появились послы короля Неаполитанского и герцога Бретонского, посланники Карла Орлеанского и Иоанна Алансонского. Своих уполномоченных прислал Парижский университет. То же сделали крупные города Франции.
В течение месяца создавалось впечатление, что идут франко-английские переговоры. Наряду с кардиналом Бофором здесь присутствовали архиепископ Йоркский, граф Саффолк и несколько советников, таких как сенешаль Гиени, епископ Пьер Кошон и доктор богословия Гильом Эрар. Французская делегация была более многочисленной: здесь снова появились Бурбон, Реньо Шартрский, Ришмон, но их окружала толпа политических и юридических советников, таких как первый президент парламента Адам Камбрейский, советник Гильом Шартье и старейшина Парижа Жан Тюдер.
Люди Карла VII соглашались на немаловажные уступки: Ланкастер сохранял Нормандию, кроме Мон-Сен-Мишель, и Гиень, но должен был держать эти провинции в фьеф и принести за них оммаж Валуа. Кардинал Бофор, который, прибыв с опозданием, восстановил против себя легата и вызвал раздражение бургундцев, 23 августа после бесчисленных проволочек дал понять, что едва ли признает за Карлом VII что-либо сверх того, чем тот владеет на данное время, в августе 1435 г. Решалась судьба Парижа. То есть англичане заняли позицию, представлявшую собой точный негатив позиции французов: то, что Карл VII сохранит, он будет держать в фьеф от короля Генриха VI. Иначе говоря, Карл VII переставал быть королем Франции. В лучшем случае он становился первым из баронов ланкастерского королевства.
Военная ситуация уже не позволяла англичанам выдвигать такие требования. Легат счел их неразумными. Ему даже казалось, что Карл VII достаточно делает для мира, предлагая в фьеф треть своего королевства, причем лучшую треть. Злой на Бофора и его людей, легат заявил, что теперь лучше не мечтать о всеобщем мире, но по-прежнему можно заключать частный мир. Таким образом верней можно достичь мира для Христианства.
Никто не поверил в случайное совпадение, когда 25 августа стало известно, что Ла Гир и Сентрай во главе королевской армии только что перешли Сомму и идут на Аррас. Филипп Добрый отправил им навстречу баронов из своего окружения. Бурбон срочно передал им, что они должны отойти назад. Ла Гир и Сентрай повиновались. Внешне все выглядело так, будто король Франции пресек несвоевременную инициативу; все поняли, что это было напоминанием — если когда-то стоял вопрос, перейдут ли англичане Луару, то теперь дорога стала вести в другую сторону.
Бедфорд находился в Руане, прикованный к постели болезнью. Старый кардинал Бофор плохо отдавал себе отчет, чем рискует, блокируя переговоры в момент, когда французы и бургундцы открыто обсуждают нечто, что может превратиться в сделку.
У Филиппа Доброго был великолепный двор, при котором находились его зять герцог Гельдернский и его племянник герцог Клевский, а также несколько десятков сеньоров из Бургундии, Фландрии, Эно и Артуа. 1 сентября он устроил пир в честь кардинала Англии. Под конец он отвел своего гостя в сторону — затем, чтобы оглоушить его выводом из долгих размышлений: из-за своего упрямства англичане сами виновны в разрыве союза, без которого рухнет всё политическое здание, воздвигнутое в Труа в 1420 г. Бофор разъярился. Он и архиепископ Йоркский жестикулировали в течение часа. Кардинал весь взмок. Его тщетно пытались успокоить, предлагая вино с пряностями.
Крики ничего не изменили. Герцог Бургундский не отказался от давно выношенного решения. Ночью в сопровождении только канцлера Бургундии Никола Ролена и двух скромных рыцарей он инкогнито направился к кардиналу-легату. У этой секретности была лишь одна причина: англичане в этой беседе были бы лишними.
6 сентября полномочные английские представители покинули Аррас. Официально они повезли Генриху VI предложения французов. На самом деле их отъезд означал разрыв, и ничто этого не скрывало. Кардиналы Альбергати и Лузиньян составили протокол.
Весть о провале ускорила конец того, чья энергия и ясность ума так долго поддерживали жизнь двойной монархии. 14 сентября Бедфорд умер в своем Руанском замке, где некогда решили судьбу Жанны д'Арк.
Тем временем по ночам герцогу Бургундскому наносил визиты Ришмон, чему способствовало его взаимопонимание с канцлером Роленом. 8 сентября весь конгресс собрался на мессу, которую служили за мир. Через день совет герцога почти единогласно высказался за сепаратный мир с королем Франции. Епископ Оксерский отметил, что произошло чудо: это была годовщина убийства Иоанна Бесстрашного. 11 сентября конгресс вернулся к работе, без англичан: оставалось только оформить договор. В принципе соглашение было достигнуто.
21 сентября 1435 г. в аррасской церкви Сен-Вааст после мессы, отслуженной легатом, проповеди епископа Оксерского и публичного прочтения договора на хоры вышел юрист Жан Тюдер, старик, который служил еще в парламенте Карла VI и которого в качестве докладчика прошений на службе Карла VII можно было видеть на всех переговорах с Бургундией. Уже лет двенадцать Жан Тюдер добивался мира. Он преклонил колени у ног Филиппа Доброго. Слова публичного покаяния, которые он зачитал, были зафиксированы в договоре.
Монсеньор герцог Иоанн Бургундский был незаконно и низко умерщвлен теми, кто совершил преступление под влиянием дурного совета. Эта смерть всегда вызывала скорбь у Короля, и ныне он сожалеет о ней всем сердцем. Он бы воспрепятствовал ей, если бы пребывал в теперешнем возрасте и имел теперешнее разумение, но он был очень юн и имел на то время малые знания, не будучи достаточно прозорливым, чтобы сие предвидеть.
Герцог Бургундский ответил, что он прощает, поднял уполномоченного короля Франции на ноги и обнял его. Потом он поклялся соблюдать мир. Французы согласились на все его требования. Это были почти те же уступки, какие политическое окружение королевы Иоланды предлагало сделать еще во время первых аррасских встреч, в августе 1429 г., сразу после победы под Орлеаном и миропомазания в Реймсе. Многие, кто оценил по достоинству услугу, оказанную Жанной д'Арк по разрешению сложной ситуации в мае и июне 1429 г., не могли удержаться от мысли, что ее упорство после первых побед, не принеся ни малейшей выгоды, отсрочило мир на пять лет. Король уступал, словно бургундцы его победили.
Аррасский договор включал три группы статей: одни были посвящены чисто моральному удовлетворению, другие — территориальной компенсации, третьи имели большое политическое значение.
Погребальные мессы, основание в Монтеро картезианского монастыря, мемориальный памятник на мосту, где была устроена ловушка, — вот что освобождало герцога Филиппа от угрызений совести в связи с его клятвой отомстить. Сверх того, Карл VII обязывался покарать зачинщиков убийства в Монтеро. Все прочие «обиды» предавались забвению. Оба кардинала официально объявили Филиппа Доброго свободным от клятвы, которая составляла единственное юридическое основание англо-бургундского союза.
Никто тогда не публично не обратил внимание, что вследствие борьбы клик были совершены и другие преступления, помимо убийства герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного, и первым из них было убийство герцога Людовика Орлеанского, совершенное однажды вечером 1407 г. по приказу его двоюродного брата — Бургундца. В этом злодействе никто не каялся и не давал за него удовлетворения. Вернувшись во Францию, Карл Орлеанский испытает некоторую горечь, обнаружив, что государственные интересы покрыли пеленой забвения смерть его отца.
Территориальные статьи были жесткими: Карл VII уступал графства Оксер и Макон, шателении Бар-сюр-Сен, Перонн, Руа и Мондидье, наконец, города «долины Соммы и на оной» и все, что отделяло Сомму от уже бургундского Артуа. Королю пошли навстречу лишь в одном: он мог выкупить города на Сомме за 400 тысяч экю. По другим статьям Филипп Добрый получал контрибуцию, гарантией выплаты которой становилась Пикардия. Тем не менее, если вспомнить об английских требованиях, выдвинутых как двумя неделями раньше, так и в свое время в Бретиньи, притязания герцога Бургундского можно расценить как умеренные. Победитель мог бы потребовать половину королевства. Англичане не сумели ее получить, потому что победителями они не были.
Ставка делалась на другое, и герцог проявил прозорливость также в том, что сумел довольствоваться отдельными территориальными уступками, в которых ему не отказал Карл VII. Настоящей ставкой как для одного, так и для другого был суверенитет. Король Франции в полной мере сохранял свой — как на все земли, остававшиеся у него, так и на все земли, которые он мог отвоевать у англичан. Герцог Бургундский добивался признания суверенитета всех своих государств: пока Карл VII жив, Филипп Добрый не принесет никакого оммажа королю Франции. Если он переживет Карла, новому французскому королю он оммаж принесет. Его наследники будут приносить оммаж, как и в прошлом.
Подкрепленное в 1435 г. отказом герцога становиться на колени в свою очередь — тем самым неравенство в отношениях становилось очевидным, — перед тем, кто прежде был королем убийц Иоанна Бесстрашного, освобождение от оммажа было не более чем пожизненным. Никто не ставил под сомнение, что бургундские государства по-прежнему принадлежат к Французскому королевству в той части, которая издревле находилась в ленной зависимости от него. Первый президент Адам Камбрейский и канцлер Никола Ролен точно оценили, каждый для своего господина, юридические пределы договорных условий. Просто для одного поколения оммаж «оставили в скобках». Но в политической реальности все видели, что Филипп Добрый, освобожденный от обязательств по отношению к Генриху VI и свободный от всяких обязательств по отношению к Карлу VII, то есть определяющий сам, с кем вступать в союз, в полной мере остается сувереном.
Впрочем, в трактате остались неосторожные и оплошные стилистические обороты, следствие как канцелярской рутины, так и просто придворной учтивости. Но именно благодаря этому трактат называл вещи своими именами.
Поскольку в настоящем договоре или в других текстах или устных высказываниях герцог называет и сможет называть короля «своим сувереном», стороны заявляют, что это наименование не наносит никакого ущерба личному освобождению [от оммажа], каковым он будет пользоваться пожизненно.
Взамен король теперь имел гарантию со стороны герцога Бургундского для своей короны. Он в настоящий момент поступился самолюбием и на время утрачивал часть своего королевства. Но он обеспечивал себе главное, в сохранении чего многие уже отчаялись в мрачные времена Буржского королевства, — легитимность. Теперь только один человек угрожал короне Валуа, один человек претендовал на название короля Франции, — тот, кто царствовал в Париже, англичанин, а не бургундец. Цена, заплаченная за то, чтобы изолировать Генриха VI, не могла быть слишком высока.
Крайние элементы с той и другой стороны были недовольны. Слишком быстро забылись убийство у ворот дворца Барбетт, кабошьенский террор, нескончаемый плен Карла Орлеанского. Не посчитались — напрасно, по мнению многих бургундцев, — с реальными преимуществами, которые имел герцог Филипп, прежде всего с союзом с парижанами. Граф де Линьи вышел из Сен-Вааста, не дав клятвы. Жан де Ланнуа иронизировал:
Вот рука, пять раз давшая клятву сохранять мир и ни разу не сдержавшая ее. Обещаю Богу, что сдержу сию клятву…
В конечном счете большинство выражало радость — как бароны, так и горожане. Кардинал Кипрский запел «Те Deum». Герцоги Бургундский и Бурбон на прощание обнялись. Народ кричал «Рождество!». Праздник продлился восемь дней, в течение которых юристы работали над уточнением деталей применения договора. Одна благодарственная месса следовала за другой. Как и пиры. Редко столько праздновали и так много ели. И уж никак не разогретое жаркое, как по случаю миропомазания Генриха VI.
Герцог и король получали разную выгоду. Но проигравший в этом деле был один. Это был человек, которого только что похоронили в Руанском соборе после пятнадцати лет мудрого и прагматичного правления, основанного на принуждении и иллюзиях. Когда английские делегаты проезжали через Лондон, вслед им свистели. Произошел мятеж, при котором разграбили дома крупных фламандских торговцев, расположенные в Лондоне.
Одно время можно было подумать, что конфликт идет к быстрой развязке. Бургундцы и англичане обманывали друг друга, каждый ради собственной выгоды. Филипп Добрый хотел взять Кале. Англичане напали на графство Фландрское и герцогство Бургундское, ничего не выиграв. Карл VII не мог оказать помощь ни стихийным движениям, происходившим в его поддержку по всей ланкастерской Франции, ни военной акции смелого вожака партизан Шарля де Маре, взявшего приступом Дьепп 28 октября 1435 г., ни восстаниям, которые чуть позже потрясли нормандские деревни и начались по призыву нескольких дворян, среди которых выделялся сир де Монтивилье.

Карл VII в Париже

Spoiler (expand)

Возвращение Парижа явно было первой из задач — как из-за того, что столица была перекрестком экономических дорог, так и уже из-за ее символического значения. Впрочем, Париж надо было брать, а антианглийские заговоры составлялись почти открыто, коль скоро верность бургундцам уже не означала поддержки английского присутствия. Оккупанты поняли опасность и потребовали от горожан новой присяги на верность, текст которой канцлер Людовик Люксембург с превеликой торжественностью получил 15 марта 1436 г. и которую никто не хотел приносить. Прево Симон Морье, слишком скомпрометированный сотрудничеством с англичанами, чтобы отказаться присягать, был настолько уверен в предательстве горожан, что приказал им не выходить из домов в случае осады. Маленький английский гарнизон, которому платили плохо, не проявлял особого рвения. Губернатор разрешил солдатам грабить соседние деревни. Рассказывали, что они обжирались яйцами и сыром в Нотр-Дам-де-Шан и что один англичанин не побоялся в Сен-Дени выхватить золоченую чашу прямо из рук священника, едва тот закончил причащение.
Старые приверженцы партии Бургундца пересматривали свой лексикон. Больше не говорили об «арманьяках». Ждали французов и короля Франции.
Власть в Париже принадлежала теперь группе из четырех епископов, вызывавших равную ненависть: это были Людовик Люксембург, почти не занимавшийся своим епископством Теруаннским, Пьер Кошон, добившийся назначения епископом Лизьё, поскольку вернуться в Бове он потерял надежду, Жак дю Шателье, сохранивший в душе некоторую горечь после того, как его прерогативами епископа Парижского пренебрегли во время миропомазания, и совсем новый епископ Мо, Паскье де Во. Никто из них не был способен помешать переменам во взглядах населения.
Ришмон и его армия уже заняли восточную и северную часть региона. Мелён, Ланьи, Сен-Дени, Понтуаз запирали дороги в Париж. В начале весны 1436 г. Ришмон сумел блокировать город с другой стороны, от Шарантона до Сен-Жермен-ан-Ле через Корбей. На сей раз блокада стала полной.
В Париже партия сторонников Карла VII объединилась вокруг аудитора Мишеля де Лайе, некогда ставшего жертвой бургундских репрессий и известного как организатора заговора против регента Бедфорда в 1422 г. Сделав вид, что принял новый режим, в то время как его братья Жак и Гильом — один в Пикардии, другой в парламенте Пуатье — остались открытыми сторонниками партии арманьяков, Мишель де Лайе просто-напросто без лишнего шума выжидал, когда настанет время для действий, которые уже не будут обычным заговором в кабачке.
Рано утром 13 апреля люди Лайе начали восстание. На узких улочках столицы в англичан полетели камни, поленья и битые горшки. Эта бомбардировка происходила из окон. Солдаты не знали, где укрыться. Они бросились к Крытому рынку, что у ворот Сен-Дени, а потом собрались в Бастилии, как раз напротив ворот Сент-Антуан, которые считались одними из самых угрожаемых и которые, в отличие от многих других, не замуровали. Со времен своего вступления в Париж англичане и бургундцы хорошо знали, что они вошли сюда не благодаря подкопу или штурму стен — им хватило тайком открытых ворот. Так же мог поступить и враг. Чтобы не охранять пятнадцать ворот, восемь, десять или двенадцать из них в зависимости от ситуации замуровывали. Некоторые использовались почти всегда, и окованные железом створки здесь не сменились камнем и гипсом: это были ворота Сен-Дени, Сент-Оноре, Сент-Антуан, Сен-Жак.
Английские капитаны узнали, что в Сен-Дени находится Жан де Вилье, сир де л'Иль-Адам. Накануне он нагнал страху на грабителей и появился к северу от города, перед воротами Сен-Дени. Л'Иль-Адам побывал губернатором Парижа при Бедфорде и герцоге Бургундском. Лучше, чем кто-либо, он знал слабое место обороны Парижа — невозможность быстрого маневра внутри города. Поскольку кругового хода с внутренней стороны городской стены не было, чтобы попасть от одних ворот к другим, надо было пройти через центр. Существовало всего четыре моста — по два через каждый рукав Сены, и с утра до вечера они были забиты. А лабиринт улочек между Гревской площадью и Шатле, «парижское переплетение», исключал любую мало-мальски значительную тактическую переброску. Атаковав через ворота Сен-Жак левобережье в то время, когда Лайе устраивал суматоху на улицах, л'Иль-Адам нейтрализовал англичан, следивших в Бастилии за воротами Сент-Антуан.
Стражники ворот Сен-Жак были обычными вооруженными горожанами, которые чувствовали, как их враждебность по отношению к Карлу VII проходит, и которые, как и Вилье, раньше были скорее за бургундцев, нежели за англичан. По первому же требованию они решили открыть ворота. Сопротивляться казалось нелепым. Чтобы ускорить события, один из защитников спустил вдоль стены лестницу. Вилье де л'Иль-Адам вскарабкался первым. Когда ворота открылись, люди Карла VII были уже в городе.
Отряд, продефилировавший перед монастырем Якобинцев, прежде чем спуститься по улице Сен-Жак, отражал объединение сил, действовавших порознь в течение десяти лет. Рядом с коннетаблем де Ришмоном, верность которого непрерывно менялась в зависимости от королевской милости, можно было видеть Орлеанского бастарда, будущего графа Дюнуа, сына первой жертвы бургундцев и верного соратника Жанны д'Арк. Там же ехал и Вилье, который когда-то был защитником Парижа от той же Жанны д'Арк и долгое время — действенным орудием осуществления англо-бургундского владычества в Париже. В этот момент апреля 1436 г. парижане могли понять, что война действительно стала общенациональным делом. Конфликт из-за династического происхождения и феодально-вассальных полномочий кончился. От нескончаемых последствии столкновения принцев, выродившегося в гражданскую войну, все устали. Осталась лишь одна война — французов против англичан.
Карл VII и его советники извлекли урок из событий истекшего полувека, из времен, когда на ссылки отвечали ссылками, на изгнания — изгнаниями, на казни — казнями. Новые победители провозгласили всеобщую амнистию, пресекли грабежи, избежали сведения счетов. С осажденными в Бастилии начали переговоры. В воскресенье 15 апреля, выплатив деньги, англичане и их последние сторонники под насмешки горожан вышли из города и двинулись в Нормандию. Зеваки вовсю советовали им больше не возвращаться.
Так ушли последние слуги Ланкастера — канцлер Людовик Люксембург, прево Симон Морье и его предшественник Пьер Ле Верра, судья по уголовным делам Жан л'Арше, купеческий прево Юг Ле Кок. Великий мясник Жан Сент-Ионский, чье политическое могущество, возможно, было одним из последних осколков кабошьенского движения, закончит жизнь сержантом английского короля, тогда как его старый сообщник Жан Тюржис, сын трактирщика и человек, готовый на все для англичан, нашел себе последнее занятие в Лондоне в должности арфиста королевы.
Вступление в Париж было в большей мере удачей, чем победой. Это стало хорошо понятно, когда раскрыли заговор, сплетенный одним клириком-счетоводом и одним адвокатом парламента, которые хотели открыть ворота людям Генриха VI. Карл VII владел своей столицей, но ее блокировал Талбот, как ранее Ришмон. В конце января 1437 г. один английский отряд отбил Иври. 13 февраля англичане снова оказались в Понтуазе. Они удерживали Вексен. Через два месяца в их руки попал Монтаржи. Карл VII предпринял ответные действия осенью — захватил с бою Немур, взял приступом Монтеро.
Король сам возглавлял свои войска во время окончательной осады Монтеро 10 октября. Он получил за это великую славу, чрезмерно большую — его смелость была весьма средней. Но через месяц он торжественно вступил в Париж с репутацией великого победителя, которую себе создал.
У парижан отныне был король, который побеждает. Когда он был в Ла-Шапель, в месте, видном от ворот Сен-Дени, 12 ноября 1437 г., купеческий прево Мишель де Лайе преподнес ему ключи от города; эта церемония, тогда совершенно новая, была рассчитана лишь на то, чтобы напомнить тому, кто захочет это понять, — и в первую очередь королю, — что не нужно брать столицу штурмом и что перед легитимным сувереном ворота открываются сами. Король понял символику. Он передал ключи коннетаблю.
Горожане устроили праздник. Процессия, живые картины, песни — все олицетворяло союз короля и его столицы. Никто не должен был заблуждаться: Карл VII вступал не в захваченный, а в освобожденный город. Это показывали радость народа и ликование нотаблей.
В Понселе был фонтан, в коем находился горшок, а из оного поднимался цветок лилии, каковой цветок извергал добрый гипокрас, вино и воду.
В соборе Парижской Богоматери король дал клятву, какую давали короли Франции по возвращении с миропомазания. Речь шла только о подтверждении юридических привилегий епископа и капитула. На самом деле эта церемония показывала, какое место этот радостный въезд занимает в истории царствования: Карл VII наконец возвратился из Реймса. Под аккомпанемент органа хористы спели «Те Deum».
Энтузиазм быстро вновь угас. На город наложили тяжелую талью. Церкви должны были поставлять на Монетный двор драгоценный металл: кадила, блюда, кувшинчики для воды и вина, подсвечники превращались в «белые гроши», которые были белыми только по названию — пять денье сплава и пять двенадцатых чистого серебра на самом деле делали монету черной, — но выпуск которых все-таки означал, что предпринимаются усилия по оздоровлению денежного обращения. Безопасность не была обеспечена даже у ворот Парижа. Англичане грабили все провиантские обозы. «Горожанин» чувствовал себя весьма разочарованным:
В окрестностях Парижа путников всегда подстерегали воры. Ни король, ни герцог, ни граф, ни прево, ни капитан этого не принимали в расчет, потому что находились в сотне лье от Парижа.
Когда Карл VII через три недели вновь отправился в путь, сочли, что он просто приезжал повидать город. Его визит обошелся дорого. Моральный дух вновь упал ниже некуда, и все располагало к брюзжанию. Рассказывали, что англичане совсем не боятся войны, потому что против них командует Ришмон. Действительно, в июле 1438 г. Ришмон совершил разведывательную вылазку под Понтуаз; его сочли «очень плохим или очень трусливым», потому что он ограничился тем, что осмотрел башни. Через несколько месяцев англичане отбили Сен-Жермен-ан-Ле.
Чиновники Карла VII решили заняться пропагандой. На воротах Парижа повесили три живописных холста, изображающих трех английских рыцарей, повешенных за ноги за клятвопреступление… по отношению к Танги дю Шателю. Парижане оторопели, но отметили, что зерно дорожает. Осенью к этой картине добавилась эпидемия оспы. Умерли тысячи, может быть, пятьдесят тысяч. Среди жертв был епископ Жак дю Шателье. Никто по нем не заплакал.
Зима выпала суровая. В столицу вплавь пробирались волки, нападали на собак, растерзали ребенка рядом с кладбищем Невинноубиенных. Правда, в Руане видели, что собаки и свиньи едят детей, умерших от голода. Во всяком случае, так говорили в Париже, чтобы утешиться: у врага дела идут не лучше.
Париж очень ошибся, полагая, что Карл VII вернет ему процветание. Город опустел. Квартирная плата, не перестававшая сокращаться с 1422 г., в 1438 г. упала дополнительно. В самом центре города каждая вторая лавка пустовала. Незанятые дома грозили рухнуть и давали опасные прибежища маргинальному населению. Королевский ордонанс поставил собственников перед выбором: чинить или полностью сносить. Заложенную недвижимость торопились продать с торгов. Дальновидные вкладчики дешево покупали земли, на которых через несколько месяцев смогут расположить свое недвижимое состояние.

Слуги монархии

Spoiler (expand)

Аррасский договор вынуждал Карла VII допускать бургундцев к управлению королевством. У него хватило мудрости не хитрить. Каждый служил делу, которое он считал справедливым, и каждый занимал определенное место в новом политическом порядке, пусть даже ценой беспрецедентного раздувания административных штатов. «Бургундский» парламент Парижа и «арманьякский» парламент Пуатье слились в Париже воедино: восемнадцать парижских советников остались на своих местах или были восстановлены в должности через несколько месяцев, двадцать шесть советников из Пуатье прибыли занять свои кресла, впрочем, не торопясь, потому что на Сильвестров день 1436 г. их приехало только одиннадцать, а появления последних пришлось ждать пять лет. Почти то же самое происходило в Счетной палате: оба магистра и оба клирика, оставшиеся в Париже, заняли место среди восьми магистров и двенадцати клириков, приехавших из Буржа.
Карл VII назначил нового прево, Филиппа де Тернана, приверженца герцога Бургундского, поставил рядом с ним своего человека в качестве судьи по уголовным делам и сохранил должность судьи по гражданским делам за превосходным юристом Жаном де Лонгеем, который был профессиональным судьей, а не политиком. Также назначенный Бедфордом в 1430 г. королевский прокурор Жан Шуар стал слугой Карла VII, поскольку служил Генриху VI как королю Франции, а не как Ланкастеру.
У Карла VII, которому благоразумные советы давал Ришмон, достало смелости не позволить своим сторонникам присвоить победу. С учетом нравов эпохи это было проявлением незаурядной мудрости. Танги дю Шатель получил возможность вновь красоваться в звании прево, но отправляться в Шатле, чтобы исполнять свои прежние функции, ему запретили. Главные виновники побоища 1418 г. исчезли — умерли или ушли с англичанами. Самых незначительных оставили в покое. Никто не спрашивал горожан, что они кричали в 1413 г. и что — в 1418-м.
Тем самым Франция избежала двадцати лет озлобления. В то же время она сделала решительный шаг к понятию постоянной государственной службы, чуждой волнениям политической жизни. Популярность государственных должностей, особенно в парижском обществе, во многом обязана тому, что после 1436 г. констатировали: служить королю, не рассуждая, какой король законный, — дело менее опасное и не менее выгодное, чем спекулировать на цене зерна или рисковать своим имуществом на морских и сухопутных дорогах. За десять лет после вступления Ришмона в столицу преобладание в ратуше деловых людей сменилось преобладанием магистратов, финансовых чиновников, адвокатов.
Богачи и знать шли одними и теми же путями: время, талант и деньги вкладывали в наименее рискованные дела. Деловая среда пережила крах спекуляций, связанных с политическими рисками 1405–1420 гг. Немало разочарований стало следствием и монетной нестабильности 1417–1421 гг. Сколько банкротств, разорений, поспешных изгнаний постигло купцов, попытавших счастья в это смутное время! Итальянский финансист Джованни сер Камби оценил убыток, понесенный в 1421 г. парижскими лукканцами вследствие девальвации, в 80 %. Для банкиров время было нелегким, тогда как безнадежным должникам раскол королевства надвое давал возможность скрыться просто путем бегства. Родной брат бургундского купеческого прево Парижа Юга Ле Кока, Пьер, не имел другой причины отправиться в 1422 г. во Францию Карла VII, кроме той, что все свои долги он сделал в Париже. В том же 1436 г., когда все снова оказались в столице, деловые люди знали, что достаточно лет на пятнадцать-двадцать укрыться в Этампе или Монлери, чтобы избежать выполнения своих обязательств.
Раньше открыто перейти в тот или иной лагерь значило крупно рискнуть состоянием, клиентурой и даже домом. Во всяком случае, можно было полагать, что все находятся в одинаковых условиях. Никогда государственная служба не была и настолько спекулятивной, как в 1418 г., когда надо было выбирать, сохранять ли верность безумному королю или присоединяться к дофину, легитимность которого спорна. И вот в 1436 г. деловые люди вдруг обнаружили, что это был разный риск. Ни тот, кто выносил постановления в Париже именем Генриха VI, ни тот, кто выносил свои в Пуатье от имени дофина, не смевшего называть себя королем, настоящему риску себя не подвергали.
Неожиданно сделанное в 1440-е годы, это открытие было чревато последствиями. Королю Франции будут хорошо служить. И добрая часть социально активного населения покинет экономическую сферу.

Прагерия

Spoiler (expand)

Знать скоро поняла, что монархия поставила точку в вековом противостоянии политических сил. Принцы Юга — Арманьяк, Альбре, Фуа — вели свои дела достаточно свободно и считали короля Франции скорей своим партнером, чем сувереном. Едва граф де Фуа умер, как Карл VII воспользовался этим, чтобы открыть вакансию королевского наместника в Лангедоке. Это означало, что монархия снова берет южные дела в свои руки. Принцы очень явственно ощутили угрозу. На севере герцоги Бургундский и Бретонский сами изображали суверенов. Анжуйский был королем в Неаполе и имперским князем в Провансе, Баре и Лотарингии; что касается Бурбона, он не позволял забыть, что это он прикрывал с востока независимость Буржского королевства. Карл Орлеанский сочинял стихи в английской тюрьме, но его единокровный брат Дюнуа с полным основанием полагал, что король более обязан ему, нежели он королю. Короче говоря, принцы не были готовы позволить тому, кого они знавали столь слабым, доминировать над ними.
Аррасский договор примирил Карла VII и Филиппа Доброго. Это не очень повлияло на деятельность тех, кто тратил свою энергию, а иногда и состояние на борьбу с Бургундией. Речь идет о герцогах Алансонском и Бурбонском. Иоанн Алансонский потерял в Нормандии всё из-за действий англичан: его владения конфисковали, после Вернёя ему пришлось платить выкуп за свое освобождение, и он ожидал от победы существенной компенсации. Амнистия бургундцам лишила его всякой надежды на добычу, а рента в 12 тысяч ливров, которую дал ему король, наводила прежде всего на мысль, что его службу недооценили. На деле, соперничая с Карлом Анжуйским и Ришмоном, Алансон добивался прежде всего власти с ее преимуществами.
Что касается Карла Бурбона, он сохранил для короля провинции Бурбонне, Овернь, Форе. Бурбонский дом всегда был оплотом против Бургундского.
Опираясь в Совете на архиепископа Реньо Шартрского и на Кристофа д'Аркура, герцог Карл умело и быстро оттирал тех, кто примкнул к королю в последний момент, кто стал первенствовать в Париже Карла VII после того, как занимал там те же позиции при Генрихе VI.
Дрогнул даже Дюнуа. Благодарность не была главной добродетелью короля. Конечно, Орлеанский бастард, отныне великий камергер Франции и граф Дюнуа — согласно жалованным грамотам от 21 июля 1439 г., — имел в Совете преобладающее влияние благодаря анжуйским клиентам королевы Иоланды и графа Карла Менского. Это был нерасторжимый союз старых врагов ла Тремуя, в который входил и Бурбон. Но ничто не могло помешать Дюнуа думать, что суверен не слишком много сделал, чтобы ускорить освобождение герцога Карла Орлеанского, взятого в плен при Азенкуре за службу своему сеньору — королю Франции. Уже двадцать лет поступали платежи для выкупа герцога. Дюнуа считал, что Карл VII мог бы внести в них и свой вклад.
Подобную же горечь испытывал и король Рене. Взятый бургундцами в плен в 1431 г., он шесть лет ждал освобождения, и Карл VII ему почти не помог. Рене Анжуйский выплатил большой выкуп. Он легко забыл, что был побежден в войне за лотарингское наследство, на которое зарился и его кузен Водемон. То, что Водемон извлек пользу из англо-бургундского союза, не меняло ничего: король Франции к этому делу отношения не имел. Тем не менее Рене считал, что в Аррасском договоре можно было учесть и его интересы. Он не ошибался.
Первая коалиция сформировалась в 1437 г. вокруг Бурбона и Алансона, которых поддержали король Рене, герцог Иоанн V Бретонский и граф Жан IV д'Арманьяк. Заговорщики грешили недостатком воображения: принцам казалось, что, если они задумали отстранить двух фаворитов-временщиков, Кристофа д'Аркура и епископа Мартена Гужа, то это оригинальная мысль. План был глупым — Карл VII не принадлежал к людям, готовым пойти на многое, чтобы спасти своих приверженцев, а Аркур числился среди клиентов герцога Бурбонского. Король понял, откуда ветер дует. Бурбон не посмел заходить слишком далеко и попросил прощения.
Новый заговор возник в 1439 г., когда король проявил намерение реорганизовать монархическую власть на новых административных основах, иначе говоря, проигнорировать феодалов при формировании правительства послевоенной Франции. В ближайшее время все действия правительства были направлены на отвоевание провинций, еще занятых англичанами. Однако никто не обманывался — это означало и окончательное усиление королевской власти.
Хотя в глазах многих баронов это было бесчестьем, но идея замены отдельных лиц по аналогии с той, какую произвел договор в Труа, идея смены короля не казалась этому поколению столь немыслимой, как другим. Зимой 1439/40 г. некоторые принцы сочли, что пора доверить власть юному дофину. Будущий Людовик XI был нервным и нетерпеливым юношей, который входил во взрослый возраст — ему исполнилось шестнадцать — без особых надежд на получение короны в ближайшем времени. Его отец и дед получили власть, не обремененные годами. Людовик знал, что отец отличается отменным здоровьем и имеет богатое состояние. Он полностью согласился с планами заговорщиков, мечтавших доверить ему регентство и сохранить за собой власть.
Дело возглавляли герцоги Бурбонский, Бретонский, Алансонский. К ним присоединился ла Тремуй. А также Дюнуа. Через посредство герцога Бретонского свою поддержку пообещали англичане. Взамен Иоанн V предложил свою помощь английскому гарнизону Авранша, которому угрожали войска Карла VII. Такой заговор граничил с изменой.
Заговорщики обосновались в Ньоре, в сердце провинции, которая издавна привыкла к феодальным распрям и в которой — парадокс и наивность — Карл VII только что поручил дофину Людовику положить конец местным войнам. Присутствие ла Тремуя среди вождей восстания помещало последнее в долгий ряд волнений, практически не прекращавшихся в Пуату уже лет двадцать.
В соглашении между принцами говорилось о «выгоде, благе и пользе, состоянии и чести короля и его сеньории». Но дофин не скрывал своей игры: он «вполне составит выгоду королевства». Восстание было открытым. Оно скоро получило свое название. Политики еще помнили восстание в Чехии в 1419 г. против короля Сигизмунда, которого националисты обвинили в том, что он слишком легко оставил реформатора Яна Гуса на растерзание Констанцскому собору. Изгнанный из Праги, лишенный чешского трона, Сигизмунд Люксембург был вынужден двенадцать лет бороться с коалициями мелких чешских феодалов, очень ценящих свою независимость, и крестьянства, привлеченного гуситской программой социальных реформ. Став императором, Сигизмунд сделал уступку в литургии, имевшую большое символическое, а значит, политическое значение: Базельский собор в 1436 г. согласился, чтобы причастие в Чехии давалось под обоими видами как причастие таинству тела и крови Христовых, тогда как римское католичество допускало для простых верующих только причастие таинству тела. Второстепенная уступка? Конечно, нет.
Дух единообразия как в церкви, так и в империи сдал позиции. Суверенная власть с универсалистской основой уступила партикуляристской воле феодалов. Полностью понимая значение этой исторической ассоциации для других времен и других мест, хорошо информированные люди окрестили восстание французских принцев Прагерией. Дофин Людовик был здесь только орудием в руках феодалов, мало заботившихся о том, чтобы их победа над англичанами преобразилась в победу Короны.
Вожди Прагерии забыли две вещи. Франция устала от войны, и французы ничего не могли выиграть от конвульсий феодализма. Карл VII великолепно сыграл на настороженности населения. В феврале 1440 г. он писал добрым городам, предостерегая их против тех, кто хочет внести какие-либо смуты или новшества в осуществление нашей сеньориальной власти, что привело бы к полному разрушению нашего королевства, замедлило бы объединение церкви, достижение мира для нашего королевства и освобождение нашего брата Орлеанского.
Короля мало занимал его кузен Карл Орлеанский. Жители добрых городов беспокоились за последнего еще меньше. Но они совсем не желали, чтобы война вспыхнула снова, когда уже появилась надежда на ее окончание. В борьбе против феодалов Карл VII вновь нашел традиционных (с начала коммунального движения в XI в.) союзников — горожан, испытывавших больше враждебности к местной власти графа и епископа, чем к вмешательству агентов короля, всегда корыстному, но часто восстанавливающему справедливость. Конечно, в моменты высшего подъема этого движения власть суверена входила в конфликт с городами, вернее, с податными людьми. Так было во времена Гарелли и восстания майотенов. С тех пор как феодальные силы политической раздробленности снова взяли верх, города играли на стороне короля. Прагерия быстро выявила это.
Тогда-то Карл VII и показал свою силу. Три гонца, которых он послал к герцогу Бурбонскому, не были ни юристами, ни легатами, ищущими примирения. Это были Ришмон, Сентрай и Гокур — коннетабль в сопровождении двух капитанов, известных своей энергичностью. Тем временем король блокировал Лош, капитан которого неосторожно примкнул к Прагерии. Ришмон вернулся, только чтобы передать «оскорбительные и бесчестные слова» герцога Бурбонского. Карл VII завершил сбор своей армии на Луаре. Рассчитывая также на армию, которая должна была подойти из Лангедока, в марте он двинулся на Пуату. Никто не мог оставаться в неведении, что стоит на кону: на стягах «копий» была нарисована золотая корона.
Армия Карла VII — это была армия, только что оттеснившая англичан. В ней находились Ришмон и другие командиры, недавно вошедшие в Париж. В ней были Карл Анжуйский, граф Менский, и Бернар д'Арманьяк, граф де ла Марш. Они чаще участвовали в походах, чем большинство заговорщиков. Через пять дней они подошли к Ньору. «Милый герцог» Алансонский вынужден был в полном одиночестве организовать оборону против этой армии. Будучи племянником Ришмона, равно как и Арманьяка, он без труда договорился о перемирии. Потом он попытался воспользоваться этой отсрочкой: он обратился за помощью к англичанам.
Энергичность, проявленная королем, не вызвала удивления. Он уже лично возглавлял внезапную атаку, с помощью которой был отбит Сен-Мексан через несколько часов после начала путча герцога Алансонского. Он же встал во главе своей армии, когда его главные силы направились на Ньор. Принцы учли это. Ладно еще участие в заговоре, но выступление против короля с оружием в руках могло привести и на плаху. Они эвакуировали свою штаб-квартиру.
Настала середина апреля 1440 г. Прагерия еще успела поменять театр военных действий. Дофин и герцоги переместились в Овернь. Карл VII их преследовал, пускал в ход свою артиллерию, занял тридцать крепостей, одобрил благоразумную верность своих добрых городов. Мелкое дворянство не доверяло таким играм принцев — оно сохранило спокойствие.
Приближалась лангедокская армия, которой именем короля командовал виконт де Ломань. Это как раз были компании, на которые давно рассчитывали участники коалиции. Тогда же стало очевидным, что многие города готовы в войне поддержать короля. Такое решение только что приняли Штаты Оберни, вопреки позиции Бурбона. Движение сторонников короны во Франции ширилось.
Принцы могли большего достичь от переговоров, чем от продолжения войны, в которой непрестанно отступали. Дюнуа уже покинул их, дав понять, что заблуждался, не разобравшись в интригах герцога Бурбонского. Герцог Бургундский держался в стороне от конфликта; он предложил свое посредничество. Филипп Добрый подписал сепаратный мир с королем не затем, чтобы другие затягивали войну до бесконечности, и был человеком достаточно здравомыслящим, чтобы понять — после его разрыва с англичанами переход последних к новым завоеваниям не в интересах его государства.
Все единодушно выступили за переговоры. Последние состоялись между Клермоном и Монферраном — сначала у францисканцев, потом у якобинцев. Каждая сторона меняла свои требования. Король прервал переговоры, взял Виши, занял Роанн. Вмешался граф д'Э, снова предложив мир. Коалиция распалась. Алансон заключил свой мир и удалился. Дофин и герцог Бурбонский попросили у короля пощады.
Карл VII сделал вид, что забыл проступок наследника, сделал суровое внушение кузену, отказался возвращать доверие менее значимым сеньорам, в частности, ла Тремую. Мелкая баронская сошка была довольна, что может удалиться на свои земли. Амнистию объявили всем, но Карл VII хорошо помнил измены.
Это было первое осложнение в отношениях между отцом и сыном. Когда будущий Людовик XI посмел заговорить о своих обязательствах по отношению к тем, кто ему служил, его грубо одернули.
Вы мой сын. Вы не можете брать обязательств по отношению к кому бы то ни было без моего дозволения.
Если вы хотите уйти, уходите! Ибо, если Богу будет угодно, мы найдем кого-нибудь из людей нашей крови, которые лучше помогут нам хранить нашу честь и сеньорию, чем до сих пор делали вы.
К концу июля дело выглядело законченным. Дофин отправился принимать во владение свой Дофине, который Карл VII в реальности до тех пор придерживал для себя. Бурбон получил пенсию. На ла Тремуя наконец были возложены полномочия посла. Время шло, а Карл VII вознамерился играть в великодушие. Как оказалось, напрасно.

Отвоевание новых земель

Spoiler (expand)

Однако он воспользовался этим временем, чтобы активизировать войну против англичан. В 1438 г. был занят Дрё. В том же году Вильяндрандо совершил молниеносный прорыв в направлении Бордо: отправившись с берегов Ло, он взял Фюмель, потом Иссижак и Лозён, вновь свернул на юг, чтобы в Тоннене перейти Гаронну, и внезапно пошел на Медок. Он захватил Бланкефор у ворот Бордо и обосновался в самом сердце Медока, в Кастельно. В свою очередь Сентрай вместе с Альбре и Бурбонским бастардом перешел в наступление на юге. Бордо задрожал. Через несколько дней армия Карла VII встала лагерем в Сен-Сёрене. Но, чтобы взять Бордо, ей не хватало артиллерии, которую французы не взяли в поход. Был отдан приказ об отступлении. Французы сохранили за собой только Тартас.
В области Бордо не очень любили людей Карла VII. Потрава виноградников, сделанная солдатней Вильяндрандо и Сентрая, усилила враждебность населения, давно привыкшего считать, что их благосостояние связано с экспортом в Лондон и Брюгге. Крупными покупателями для гасконских виноградарей, безусловно, были страны, лишенные хорошего винограда, а не Средняя Франция, достаточно богатая ценными сортами вин. Поэтому бордосцы больше заботились об отношениях с Лондоном, чем о дороге в Париж: у Парижа были свои поставщики — в Боне или Оксере, Орлеане или Сен-Пурсене, Аржантёе или Сюрене, тогда как поставщики Лондона или Саутгемптона находились в Гаскони.
Разорение Медока, которое солдаты Карла VII учинили от Бланкефора до Леспарра, включая Кастельно и Сен-Лоран, обернулось против короля. Теперь он не найдет в Гиени того сочувствия населения, какое было для него столь ценным в Нормандии.
Попав в плен после Азенкура, Карл д'Артуа, граф д'Э, был только что освобожден в обмен на Сомерсета, который сам в 1421 г. стал пленником Карла VII. Он встал во главе небольшой армии и отправился воевать с англичанами в земли Ко. Он поставил в Арфлёре гарнизон, принадлежавший к числу самых неприятных препятствий для связей Руана с Англией. Но все победы имели относительную ценность: в общем итоге операций выигрыши и потери компенсировались. Так, баланс 1439–1440 гг. странным образом оказался отрицательным для всех. Конечно, Ришмон вступил в Мо как триумфатор. Это была первая серьезная осада после осады Парижа: у Ришмона была артиллерия, а циркумвалационная линия, возведенная по его приказу, включала в себя не менее семи укреплений. Уильям Чемберлен не сумел воспользоваться подкреплениями, посланными Сомерсетом и Талботом; город — правый берег — 12 августа капитулировал. Но укрепленный рынок на левом берегу еще сопротивлялся, и англичане пытались прорвать блокаду. Спешно набранная в Нормандии армия Сомерсета и Талбота, посланная на помощь, предоставила защитникам рынка только отсрочку. Англичане бы с удовольствием дали сражение, поставив на карту все. Ришмон уклонился от боя, заперся в городе и продолжал удерживать мост через Марну. 15 сентября Чемберлен сдался.
Эту победу омрачила сдержанность принцев. Герцог Бурбонский Карл подговорил «живодеров», грабивших Лотарингию, не принимать предложений Ришмона, то есть предложений короля. Поэтому рутьеры двинулись в Бургундию и Центр, предавая деревни огню и мечу. Однако Бурбон не отправился в Мо воевать с англичанами. Пока коннетабль осаждал рынок, в Орлеане на тайном сборище встретились Карл де Бурбон, маршал де Лафайет, Дюнуа и некоторые другие.
Сентрай и Брезе уже заняли Лувье, а потом Конш. Тем временем англичане взяли Лильбонн и снова захватили Арфлёр, хотя город героически защищал Жан д'Эстутвиль и в подкрепление была послана армия во главе с графом д'Э и графом Дюнуа. Крепость Сен-Жермен-ан-Ле, взятая летом 1439 г. англичанами, в декабре 1440 г. была отбита французами. Казалось, все это никогда не кончится.
Ситуация резко изменилась в 1441 г., когда Карл VII смог наконец деблокировать Париж. Большим облегчением для столицы в плане ее снабжения было уже взятие Мо. В мае 1441 г. захватили Крей. В июне за ним последовал Бомон-ле-Роже. Наконец, 19 сентября после трех месяцев осады пал Понтуаз. Король стал хозяином Иль-де-Франса.

[konrad karlovich]

Глава XVIII. Время живодеров.

Одураченные в Невере.

Spoiler (expand)

Едва начавшись, освобождение страны прервалось: принцы — и не самые незначительные — возобновили свои интриги. В самом деле, к тем, кто недавно подстрекал дофина Людовика к мятежу, добавилось двое недовольных, обладавших большим влиянием: одним из них был герцог Бургундский, другим — герцог Орлеанский.
Карл Орлеанский за время пленения сложил немало стихов, но несколько озлобился из-за своей личной участи. Взятый в плен при Азенкуре в возрасте двадцати одного года, он потратил двадцать пять лет на то, чтобы собрать деньги себе на выкуп, а Карл VII проявил весьма мало рвения, чтобы в таких обстоятельствах помочь кузену, который во многих отношениях был и первым его союзником на политической шахматной доске. Разве герцог Карл не приходился сыном тому человеку, в котором все арманьяки видели первую жертву бургундской партии? Разве не был он зятем Бернара д'Арманьяка, главы антибургундского сопротивления? Карл боялся, что проведет в тюрьме всю жизнь. А в конечном счете оставшиеся суммы выплатил авансом герцог Бургундский после переговоров, проведенных герцогиней Бургундской. Карл Орлеанский стал объектом ловкой манипуляции, и его настроили так, что он называл себя «совершенным бургундцем в душе». Филипп Добрый устроил в честь него празднество, пригласил занять место в кругу рыцарей Золотого Руна.
Утонченный поэт любви был по-настоящему обозлен, чувствовал себя обманутым и униженным. Вернувшись во Францию осенью 1440 г., он поспешил улыбнуться новому другу, заняв тем самым вызывающую позицию по отношению к своему кузену Карлу VII. В частности, герцог Карл женился на племяннице герцога Бургундского, Марии Клевской, юной четырнадцатилетней принцессе, которая уже сама начала заигрывать с музой.
А ведь Филипп Добрый строго судил короля Франции. Распущенные банды — живодеры — разоряли его деревни, и эта нескончаемая война не позволяла надеяться ни на общественный порядок, ни на экономическую активность. Герцог Филипп заключил в Аррасе мир с Карлом VII, но это было сделано, чтобы ускорить заключение общего мира. Конечно, он испытал из-за этого трудности — достаточно упомянуть его ссору 1435 г. с англичанами. Но он мог надеяться, что Карл VII, не опасаясь помех со стороны Бургундии, быстро завершит свое дело. Кстати, и сами бургундцы активно помогали французам в войне: разве Вилье де л'Иль-Адам не вступил в Париж? В благодарность же Карл VII неизменно поддерживал самых строптивых подданных герцога, в частности, льежцев. Он еще не был в достаточной мере победителем, а его уже упрекали, что ради своего робкого возвышения он возвращается к старой политике французских королей, всегда готовых вмешаться во внутренние дела своих магнатов.
Короче говоря, герцог Бургундский подумывал, что, может быть, ради пользы его государств стоит сменить союзника. Во всяком случае, следовало пересмотреть позицию Бургундии по отношению к Карлу VII. С момента возвращения во Францию Карл Орлеанский поддерживал это мнение. Бурбон и Алансон уже были готовы. Намерения герцога Бретонского зондировались. Карл Орлеанский поехал повидать его в Нант; там он встретил Иоанна Алансонского. Принцы сделали вид, что хотят выступить арбитрами в конфликте между Карлом VII и Генрихом VI. Все открыто вступили в переговоры с Англией. Наконец, в январе 1442 г. все собрались в Невере на большое совещание французских баронов. Даже доблестный командир нормандской армии, граф д'Э, был участником коалиции.
Карл VII уже был осведомлен о происходящем: ему передали письмо от гербового короля Подвязки канцлеру Англии — письмо, перехват которого стал большой удачей для французов. Его отдали перевести капитану шотландской гвардии Чемберу, знавшему английский так же хорошо, как и французский. Письмо подробно сообщало о передвижениях гонцов от принцев. Политические чувства участников коалиции подверглись пристальному анализу. Измена герцога Алансонского говорила сама за себя: бывший соратник Жанны д'Арк сообщал английскому капитану Аржантана, что город, где командует последний, собираются неожиданно для него сдать. Короче говоря, письмо гербового короля было орудием Провидения, попавшим в руки короля Франции.
Советники Карла VII полагали, что король не должен открыто реагировать на этот вызов. Пусть вместо того, чтобы выносить приговор членам лиги, он разыграет их. Дюнуа со всем чистосердечием заранее известил их, что король не возражает против их собрания. Герцог Орлеанский притворно попросил разрешения поехать в Невер; он не удивился, что ему запросто разрешили принять участие в заговоре. Бурбон не заметил подвоха, даже получив два приглашения — одно от Карла Орлеанского, другое от короля. Единственным, кто удивился такому приглашению, был герцог Бретонский: у Иоанна V все еще оставалось чувство, что он борется с королем, и он посчитал, будто имеет дело с ошибкой.
Я не могу знать намерения моего сеньора короля в отношении нашего собрания. Но мне кажется, что имеет место игра понятиями и прочая латынь, что со всей очевидностью видно из его писем.
В конце января все прибыли в Невер. Там была действительно «прочая латынь». Обнаружилось, что Карл VII пригласил себя сам. От имени короля там присутствовали канцлер Реньо Шартрский и рыцарь Луи де Бомон. Они взяли на себя руководство дебатами. Изумленные принцы выслушали перечисление условий, которые ставил Карл VII для брака Карла Менского с Марией Гельдернской, племянницей Филиппа Доброго. Потом им изложили королевские планы: Карл VII желает, чтобы все делалось быстро, — у него намерение лично возглавить поход на Гиень, и это дело, как они увидят, не может ждать до 1 мая. Карл VII определял повестку дня собрания, изначально задуманного как заговор!
Принцы выдвинули несколько упреков, чтобы не получилось, что они приехали зря. Они обсудили приданое Марии Гельдернской. Они заверили людей короля в своей преданности короне.
Что они могли сделать? Иоанн V Бретонский так и не явился на собрание, а могуществом Карла VII пренебречь было нельзя. Каждый выдвинул перечень своих претензий. Это был длинный ряд справедливых критических замечаний по адресу правительства, неумелого во многих отношениях, и частных притязаний, отражавших все оттенки недовольства феодалов. Принцы прежде всего требовали, чтобы с ними советовались в государственных делах.
И крупные феодалы нарисовали противоречивый образ королевской власти, достаточно сильной, чтобы обеспечивать порядок и процветание, и достаточно слабой, чтобы свою политику она должна была обсуждать с принцами, а образ действия — с Генеральными штатами.
У Карла VII и его советников хватило мудрости не отвергать этот меморандум. Они ответили по пунктам. Ответ прежде всего давал понять, что волнения вельмож только усугубили беспорядок во Франции. Король очень хочет «изгнать всех, кто творит грабежи», но обладает скудными средствами для этого. Если он не смог принять нужные меры, то потому, что «ему чинили много помех». Создатели последней «помехи» поняли, что имелось в виду.
В остальном совесть короля была чиста, и он оправдывал себя перед каждым из жалобщиков, при случае даже отпуская колкости по адресу герцога Бургундского. В его Совете есть нотабли, принадлежащие ко всем вчерашним партиям: о расколах Франции забыто. Конечно, в Совете Карла VII бывших бургундцев было больше, чем бывших арманьяков в Совете Филиппа Доброго. Этот аргумент позволил королю ответить на главную претензию участников лиги — требование допустить их к реальному управлению королевством.
Король воздержался от того, чтобы нападать, судить, выносить приговоры. Он сделал вид, будто верит в верность принцев. Те оказались вынуждены сохранить верность. Они разъехались.
Пенсии, которые одну за другой выдавливала из себя королевская казна, обеспечили политический мир. Их преимуществом было то, что их в любой момент можно было отменить, что это были не уступки земель. Таким образом Карл VII помог Карлу Орлеанскому выплатить недоимки за выкуп, щедро вознаградил за службу Дюнуа, помог Рене Анжуйскому выправить его финансовое положение. Смерть Иоанна V Бретонского и восхождение на престол его брата Франциска I в 1442 г. окончательно повернули герцогство в кильватер политики французского короля. Дофина Людовика послали подчинить Жана IV д'Арманьяка, который вторгся в Комменж и отрекся от своего оммажа королю.
Единственным, кто не сделал из этого выводов, был «милый герцог» Иоанн Алансонский, который столь действенно послужил Карлу VII в мрачные времена Буржского королевства и который теперь в поисках лучшей участи стремился к союзу с англичанами.

День Тартаса

Spoiler (expand)

У Карла VII были развязаны руки, чтобы снова заняться англичанами. После снятия блокады с Иль-де-Франса, казалось, приходит время нанести удар по Гиени. Крепость Тартас на правом берегу Адура была в 1441 г. взята англичанами, но она принадлежала дому Альбре, и договор, устанавливавший на двадцать лет власть англичан над домом Альбре, оставлял шанс королю Франции: на 1 мая 1442 г. был назначен «день». Пока этот день не настал, старший сын Шарля д'Альбре оставался в заложниках у англичан. Если Карл VII соглашался на «битву» в рыцарском смысле слова, судьба Тартаса и сеньории Альбре должна была решиться силой оружия.
Шарль д'Альбре, за которым по пятам следовал сомнительный Жан IV д'Арманьяк, был единственной надеждой французского короля между Тартасом и Нераком, на левом берегу Гаронны. Утратив его, Карл VII потерял бы лицо и в то же время всякую возможность заключить тыловой союз против английской Гиени. Лично выступить в «день» Тартаса — в конечном счете перенесенный на Иванов день, — значило неизбежно потерять много времени. Не идти значило лишиться уважения баронов. После Прагерии и собрания в Невере такое уклонение было бы роковым.
Королевская армия собралась под Лиможем. Заняли Ангумуа, где Дюнуа умело выступил посредником и добился ухода компаний — в частности, компании Гио де ла Роша, — державших крепости гораздо в большей мере для себя, чем ради англичан. 8 июня 1442 г. король с большой помпой вступил в Тулузу. Балдахин несли капитулы. Присутствовал граф д'Арманьяк наряду с Гастоном де Фуа и Шарлем д'Альбре. Дело начиналось с политического успеха — непрочного, но все-таки успеха.
У королевской армии было чем произвести впечатление на народ. Короля сопровождали коннетабль и оба маршала. Жан Бюро подвез артиллерию. Был здесь и дофин Людовик, ехавший по правую руку от своего отца Карла VII. Не меньшее внимание обращали на графов Менского и д'Э: все знали, какую роль они сыграли, командуя королевскими армиями к северу от Луары. Одним своим присутствием оба этих барона, оба этих капитана в достаточной мере демонстрировали, что Карл VII на нормандской границе уже не занимает чисто оборонительные позиции. В то самое время, когда король и его армия подходили к Тартасу, маленький отряд бальи Эврё Робера де Флока — его фамильярно называли Флоке, и он сам так подписывался, — под Эврё обратил в бегство англичан, еще ждавших подкреплений, которые обещал Талбот.
Французы провели Иванов день, выстроившись «баталией». Ни один англичанин не показался. Карл VII велел занять Тартас, а на следующий день взял Сен-Север, где обнаружился английский сенешаль Томас Рэмптон — тот самый, который утвердил трактат, предусматривающий «день». Он был хранителем большой печати герцогства Гиенского. То, что печать попала в руки французов, выглядело дурным предзнаменованием для англичан.
Заняв Сен-Север и Дакс, французы перерезали сухопутную дорогу, соединявшую оба главных города английской Гиени — Бордо и Байонну. После этого Карл VII мог сжимать кольцо вокруг Бордо. В свою очередь пали Тоннен и Марманд. Был занят Руайян. Французская флотилия проникла в порт Бордо и задержала там два судна с грузом продовольствия. В городе это вызвало панику. Бордосцы считали, что их бросили. Архиепископ Пей Берлан, который до сих пор воодушевлял всех противников присоединения к Валуа, призвал своих прихожан стойко держаться, ожидая подкреплений. Потом он отплыл в Лондон. Чтобы получить подкрепления, вернее всего было самому отправиться за ними. Пей Берлан был выразителем последней надежды всех защитников города: неужели Генрих VI посмеет отказать в помощи архиепископу Бордоскому?
7 декабря, после четырех дней осады, капитулировал город Ла-Реоль. Французов снова увидели у ворот Бордо. Страх перед заговором, который способен открыть ворота Бордо, был отнюдь не химерическим, и некоторые уже подумывали, не заплатят ли они за века верности Плантагенетам и Ланкастерам не столь дорого, если сумеют не ожесточить людей Валуа.
Ближе к зиме англичане выправили положение. В августе они отбили Дакс, потом Сен-Север. Прибытие нескольких подкреплений позволило им в октябре провести контрнаступление в окрестностях Бордо. Пей Берлан вернулся в декабре, пообещав скорое прибытие Сомерсета с армией. Французы потратили много времени под Ла-Реолью, где замок — уже после взятия города — держался пятьдесят семь дней. Сам король находился здесь до конца осады, в конце концов едва не сгорев при пожаре в своем жилище, которое нарочно подожгли покоренные, но не смирившиеся жители.
Карл VII распылял силы, нападая на все мелкие укрепления, защищавшие страну. Он не мог за одну кампанию занять двадцать крепостей и захватить Бордо. Он это осознал слишком поздно.
Суровая зима сорвала продолжение операции. 23 декабря 1442 г., оставив в Ла-Реоли адмирала Коэтиви, Карл VII приказал отходить в Лангедок. Бордосцы были спасены.
Французы смогли извлечь уроки из этой истории. Чтобы покончить с английской Гиенью, им недоставало настоящего флота и армии, которая бы снабжалась двенадцать месяцев из двенадцати. Но они прощупали оборону противника, испытали в боях, впервые после Жанны д'Арк, сильную армию. Они посеяли страх в душах гасконцев, верных англичанам, и разрушили систему соучастия — прежде всего соучастия Шарля д'Арманьяка, — благодаря которой могло сохраняться это двуглавое княжество, управляемое из Бордо и Байонны, осколок великой Аквитании.
Жертвой этого дела стал граф д'Арманьяк. Он неосмотрительно занял графство Комменж после смерти старой графини Маргариты. А ведь король договорился с ней о переходе графства во владение короны. Дофину Людовику было поручено наказать мятежника. Жан IV д'Арманьяк был схвачен в Лиль-Журдене и, как полагалось, посажен в заточение. Будущий Людовик XI одну за другой занял крепости Арманьяка. Весной 1444 г. англичане Гиени остались без союзников в борьбе с королем Франции.
Сомерсет попытался сдержать обещания, данные архиепископу Пею Берлану, — обещания, стоимость которых английские податные уже вполне испытали на собственной шкуре. Генриху VI пришлось собирать налоги, подати, делать займы. Он заложил часть своих драгоценностей. Реквизиции кораблей вызвали раздражение купцов, уже и так враждебно относившихся к этой войне, которая без конца вводила их в расход и мешала торговле. Но для герцога, которым он теперь стал, Сомерсет был глуп. Когда он выступил из Нормандии с шестьюстами латниками и четырьмя тысячами лучников, ему даже не пришло в голову, что прежде всего он должен деблокировать Гиень. Он задержался в Нормандии, делая вид, что его отряды имеют полное право грабить страну, потому что население явно относится к ним как к иностранной армии: снабжение за счет жителей обходилось дешевле, чем выплата жалованья, причем задержка последнего достигала восемнадцати месяцев. Тем временем бывший прево Парижа Симон Морье стал казначеем Нормандии и по-прежнему с самой неприкрытой алчностью сочетал ненависть к соотечественникам, в чьих глазах все более выглядел изменником. Потом Сомерсет отправился разорять Анжу и счел за благо опустошить бретонский городок Ла-Герш исключительно из корыстных целей. У герцога Бретонского это вызвало вполне законную ярость, чем воспользовалась французская дипломатия.
Разбив в Анжу небольшую французскую армию, а потом взяв Бомон-ле-Виконт, Сомерсет вернулся в Руан. «Генерал-капитан Гиени» явно забыл о своей миссии. По возвращении его освистали.
В Нормандии дело обстояло не лучше, чем в Гиени. Талбот в 1442 г. купил за золото капитуляцию французского гарнизона Конша, но в то же самое время рутьер Франсуа де Сюрьенн — Арагонец — продал Дюнуа крепость Галлардон. Французы благодаря внезапности взяли Гравиль.
Талбот попытался компенсировать свои неудачи, отбив Дьепп. После девяти месяцев изнурительной осады он был вынужден уступить, когда 14 августа 1443 г. подошла армия дофина Людовика, при котором находился Дюнуа. Бретонские суда непрестанно снабжали город провизией. Казалось, король Франции и его союзники войдут в Нормандию, как только пожелают. В Лондоне полагали, что на материке можно ждать дальнейшего ухудшения дел.

Живодеры

Spoiler (expand)

На самом деле королевство Франция снова оказалось обескровленным, и это не было выгодным никому, кроме оставшихся не у дел солдат, которые с легким сердцем жили грабежом и выкупами и едва-едва окрашивали разбой в цвета того или иного принца.
Эти живодеры приходились внучатыми племянниками рутьерам Большой компании, головорезам, которых некогда в Испанию водил Дюгеклен. Солдатами они были, солдатами и остались, даже когда война стихла или приобрела вялотекущий характер, а принцы вербовали их все реже и ненадолго. Мы не будем делать различий между королевским латником, олицетворением верности и дисциплины, и живодером, находящимся вне закона и вне королевского бана. Это один и тот же человек в зависимости от того, платят ему жалованье или нет. Когда он подчиняется маршалам, он немного лучше платит за то, что берет, и немного меньше грабит. И воюет он только в соответствии с приказами. Когда он не у дел, он ищет средства сам. Главное — сохранить оружие и коня.
Когда настает ночь, они укладываются недалеко друг от друга. Питаются они плохо и часто довольствуются орехами и хлебом. Но хорошо кормят своих коней.
Они шли куда глаза глядят, исходя из своих представлений о местности. Маршрут их беспорядочных блужданий был виден — они оставляли по себе самую печальную память, страх даже обгонял их орду, и женщины в этой орде грабили не менее рьяно, чем мужчины.
Их поочередно видели в армии Бедфорда и Ришмона, при ла Тремуйе и дофине Людовике. Они были за того, кто платит. Когда им не платили, им приходилось выживать. Патриоты они или бандиты — такой вопрос им даже не приходил в голову. Разве в 1444 г. Флоке и англичанин Мэтью Гаф не обирали пикардийские деревни вместе? Лютые живодеры в тот период своей биографии, Бурбонский и Арманьякский бастарды были отпрысками знатных родов, хоть и незаконными. Сентрай и Ла Гир соперничали в отваге, борясь за дело Карла VII. Родриго де Вильяндрандо проявлял отвагу за его деньги в деревнях Гиени. Было бы анахронизмом видеть в этих людях маргиналов: это были профессиональные военные, готовые служить, но способные воевать и по собственной инициативе. Когда Флоке брал Эврё, когда Ла Гир бился в Нормандии, им никто не приказывал это делать.
Можно было бы говорить о различии, если бы армии короля — как того, так и другого, — воздерживались от жизни за счет населения. А для этого им должны были бы регулярно платить и не оставлять шесть месяцев в году без дела. Капитан Компьеня Гильом де Флави считался одним из самых грозных главарей банд, граф де Фуа Жан де Грай и сеял страх в том самом Лангедоке, чьим губернатором он был до своей смерти в мае 1436 г., сир де Понс разорял Сентонж, королевский вигье Тулузы Пьер Раймон дю Фога самолично раздевал путников, а ла Тремуй слыл скорее лихим грабителем, чем искушенным политиком.
Каждый старался по мере возможности урвать свое. Филипп Добрый для борьбы с живодерами в Бургундии отправлял отряды, которые простой народ вскоре прозвал стригалями (retondeurs), потому что они многократно обирали страну, как стригут сукно после каждой валки, чтобы удалить ворс.
Многие воины утратили всякую надежду на денежное содержание после заключения Аррасского мира: было ясно видно, что герцог Бургундский понемногу выходит из войны, и многие гарнизоны — французские или бургундские — в значительной мере теряли смысл своего существования. От Пикардии до Оверни и от Лангедока до Анжу население все больше боялось безработных солдат, как, впрочем, боялись и отрядов, находящихся на службе. Такой страх мог передаваться из города в город, но при этом только возрастал.
Надеясь покончить с этой ситуацией, Карл VII приказал тем, кто послужил ему в Мо, идти в город и остаться там в качестве гарнизона. Им обещали регулярно платить. Однако рутьеры отказались повиноваться. Как всегда, когда король пытался в какой-то мере восстановить порядок у себя в королевстве, он столкнулся в враждебностью принцев. Последние дали понять живодерам, что те больше заработают в других местах, чем если станут охранять Ла-Ферте-Бернар, Лаваль или Сабле.
Живодеры снова рассеялись: одни покинули Мо в поисках приключений, другие поначалу согласились последовать за Ришмоном в довольно бесполезный поход в Нижнюю Нормандию. В конечном счете из-за их праздности пострадал Анжу. Это по крайней мере стало уроком для короля Рене: он жестоко поплатился за то, что раньше не поддержал своего кузена Карла VII в его неудачной попытке закрепить за компаниями роль постоянных гарнизонов.
Проследим за судьбой одного из этих живодеров, кастильского капитана, уже встречавшегося на службе Карла VII в Лангедоке и Аквитании, — Родриго де Вильяндрандо, человека, который в 1433 г. командовал неудачным контрнаступлением в Лангедоке, проведенным по просьбе Базельского собора в помощь обороняющемуся Авиньону, которому тогда угрожала армия графа де Фуа. Потом он разграбил Руэрг и Лимузен, содрал выкуп с Милло и Юсселя, ссудив в то же время тысячу экю виконту де Комборну и шесть тысяч герцогу Бурбонскому… Он покупал земли, вкладывал капиталы. В 1436 г. он женился на незаконнорожденной единокровной сестре герцога Бурбонского, Маргарите. Это не помешало ему впоследствии разорять Нижний Лангедок, осаждать города — Безье, Кабриер — и обращать в пепел деревни. За это время его повидали в Берри и в Турени. Туренцы были готовы на все, чтобы больше его не видеть.
В 1438 г. Вильяндрандо добился, чтобы его наняли и ему заплатили Штаты Нижней Оверни: его задача состояла в том, чтобы изгнать других рутьеров. Потом, договорившись с Потоном де Сентраем и его людьми, он отправился на зиму в Гиень. Карлу VII пришлось наложить подать на Лангедок, чтобы на отвоеванных землях Гиени обеспечить пропитанием своих бывших солдат. Их кормили, чтобы они не грабили регион, о котором было известно, что там не очень хорошо относятся к королю. Уже скоро зародится идея ордонансных рот, сводящаяся к следующему: надо платить солдатам в походе, чтобы они сражались, и платить в период между походами, чтобы они не грабили королевство. Карл VII будет систематически внушать эту идею, убеждая провинциальные штаты вотировать налоги, которые во всех отношениях предпочтительней грабежа.
Дабы помочь нашей земле Лангедок и дабы они туда не приходили и не являлись зимовать, как уже некоторые из них начали делать и пришли туда, что стало бы разорением для означенной земли и наших подданных и обитателей оной, мы весьма настоятельно повелели им, дабы они оставались на весь сей мертвый сезон в нашем герцогстве Гиени и земле Гаскони. А поелику необходима некая сумма денег, дабы помочь им прожить в означенных герцогстве и земле, повелели мы оную взять, собрать и взыскать с означенных наших подданных и обитателей оной нашей земли Лангедок… Не получив оной суммы срочно, означенные наши кузены Родриго и Потон не смогут пребывать и прокормиться в сих землях как по причине дороговизны съестного, так и из-за других надобностей, каковые они имеют.
В следующем году Вильяндрандо объединил свои силы с силами Бурбонского бастарда. В то время как другие разоряли все вокруг Альби и Каркассона, он опустошил Тулузскую область, занял Вильмюр на Тарне, Сей и Бузель на Гаронне, взял Браквиль у самых ворот Тулузы. Он перехватывал продовольственные обозы, брал выкуп с купцов, терроризировал деревенских жителей. Капитулы раскошелились, заплатив Родриго две тысячи экю и тысячу бастарду. И наш витязь немедленно, чтобы заработать на жизнь себе и своим солдатам, вымогает две тысячи мутондоров у Штатов Жеводана — за то, что не будет разорять окрестности Манда. Это не помешало ему заключить, словно крупному феодалу, союзный договор с графами де Фуа и де Комменжем, который узаконивал грабежи рутьера: граф де Комменж и его племянник де Фуа фактически выкупали города, занятые в Комменже людьми Вильяндрандо. За ежегодную ренту старый противник обоих графов предложил даже союз.
После этого он вернулся в Кастилию по призыву короля Хуана II, которому недоставало войск против своих восставших баронов. Итак, Вильяндрандо сражался за короля, в то время как часть его компании осталась по эту сторону Пиреней и регулярно обирала Керси. Став графом де Рибадео, Родриго теперь был вельможей. Под Толедо он спас короля Хуана II; тот предоставил ему и наследникам право обедать за королевским столом каждый год в годовщину этого подвига, а также получать в дар одежду, которая во время этой ежегодной трапезы будет на короле Кастилии. С тех пор, не забывая приумножать состояние и вкладывать деньги в морскую торговлю с Англией, Вильяндрандо поддерживал легенду о себе как о национальном герое. Гарсия де Ресенде напишет о нем поэму. Его называли «монсеньор». Никто бы и не помыслил увидеть в нем бандита, даже раскаявшегося. Это был воин, который всегда воевал.
Тем временем дофин Людовик прибыл в Лангедок и вновь нанял в свою армию некоторых рутьеров — в частности, Потона де Сентрая, — что заставило остальных, отныне разобщенных, разбежаться. Бурбонский бастард исчез. Вскоре он умрет.
К несчастью для края и прежде всего для окрестностей Лораге, помощник Вильяндрандо, Жан де Салазар, собрал отряды, оставшиеся в Лангедоке, а также те, которые по окончании дел в Испании отхлынули на эту сторону Пиреней. Карл Vn ловко вышел из положения — он их нанял. И вот знамя короля стало развеваться рядом со знакомым всем знаменем Вильяндрандо. Жан де Салазар станет одним из капитанов ордонансных рот. Еще в конце царствования Людовика XI он будет командовать «ротой испанцев».
В те же времена Арагонец Франсуа де Сюрьенн упустил случай примкнуть за деньги к королю Франции, с которым до сих пор, неизменно верный тому, кто больше предложит, вел постоянную борьбу в рядах англо-бургундцев. Его бывший начальник Перрине Грессар благоразумно вышел из войны, из которой до тех пор неизменно умел извлекать свою выгоду. Арагонец сознательно выбрал сторону англичан. Он даже стал военным советником английского Совета во Франции. В действительности он позволял себя эксплуатировать Сомерсету и Саффолку, которые были очень рады, что под рукой есть человек, готовый на любые дурные дела. Он до последнего момента оборонял Монтаржи, удерживал Сен-Жермен-ан-Ле, держался в Вернёе. Короче говоря, он шел в арьергарде медленного смещения к Ла-Маншу англо-французской границы, которой не было. Это ему было поручено захватить Дрё, взять Фужер.
Таким образом, этот капитан по крайней мере выглядел солдатом на регулярной службе, которому англичане должным образом платили, чтобы он мешал Франции Валуа расширяться и придавать границе пилообразную форму. Взятие Монтаржи — доселе остававшегося в руках Карла VII — в июне 1433 г. принесло ему десять тысяч салюдоров; в 1436 г. Саффолк назначил ему постоянное содержание. Итак, ничего бандитского не было в этом сеньоре из знатного рода, получившем в 1437 г. титул рыцаря, на который бывший каменщик Перрине Грессар никогда не смел и претендовать.
Но Сюрьенн и его люди жили за счет населения, равно как и компании французского короля, с которыми они сражались за Гатине, Иль-де-Франс или Нормандию. То, что не удавалось похитить, жгли, чтобы не оставлять врагу. Нивы превращались в пепел, виноградники устилались обрезанными лозами, поваленные деревья пересекали дороги вокруг Монтаржи, как позже вокруг Дрё. В одних случаях это делали люди Дюнуа и Потона де Сентрая, тогда солдата на регулярной службе, в других — люди Арагонца.
Сюрьенн не гнушался брать деньги у обеих сторон. В то время как англичане заплатили ему три тысячи ливров, чтобы он оборонял Монтаржи, он получил от Дюнуа двенадцать тысяч золотых руайялей, чтобы сдать город Карлу VII и войти с отрядом в состав французской армии. Но он впоследствии поселился в першском городке Лоньи, то есть у англичан, забыв, что получил деньги от Генриха VI на оборону Монтаржи, а от Карла VII — за то, что поступает к нему на службу.
Через девять лет Сюрьенн повторил тот же трюк — за одиннадцать тысяч салюдоров сдал тому же Дюнуа крепость Галлардон, тогда как англичане уже заплатили ему за ее оборону. Больше иметь дело с ним никто не пожелает.
Правду сказать, англичане уже не имели права проявлять требовательность по отношению к тем, кто им служит. В том, что у дела Ланкастеров есть будущее, мало кто был уверен. За них сражались только ради непосредственной выгоды. Один из членов английского Совета не без горечи писал в 1439 г.:
Они не хотят ничего или почти ничего делать без содержания или жалованья. И даже когда им заплатили, они очень скоро устают от дела.

Разоренная Франция

Spoiler (expand)

Эта война засад, налетов, «внезапных нападений» изнуряла страну. К налогу на борьбу с живодерами добавлялся налог на борьбу с англичанами — или французами — и налог на то, чтобы живодеры шли грабить в другое место. Под угрозой находилось все — маленькие и большие города, укрепленные деревни и отдельные хутора. Никто не мог считать, что он вне опасности: так, однажды у ворот Санса обнаружили архиепископа Людовика Мелёнского, которого живодеры обобрали на таком расстоянии от стены его архиепископского города, на каком был слышен голос. Не лучше от превратностей судьбы были застрахованы и военные: маршал Жан де Рьё закончит свои дни в застенке Гильома де Флави.
Города по крайней мере могли защищаться, контратаковать, а чаще всего откупаться, пусть рискуя, что бесконечная игра в шантаж и уступки после начнется снова. Так, Тулуза, купив в 1438 г. уход англичан, обосновавшихся в Клермон-Дессу, а потом уход Бурбонского бастарда, в 1439 г. должна была платить за уход Вильяндрандо. Тем не менее бюргерство было готово платить, чтобы избавиться, хотя бы и временно, от угроз, мешавших восстановлению экономики. Поэтому Карлу VII без большого труда удавалось заставлять провинциальные Штаты вотировать налоги, необходимые для обороны или спокойствия. Штаты Лангедока, Штаты Оверни и даже Штаты Бургундии были готовы оплачивать «выгоны», которых требовали рутьеры.
Сельской же местности оставалось лишь дрожать от страха. В период, когда одна угроза исчезла, а другая еще не возникла, жители даже не начинали восстанавливать разрушенное. Крестьяне укрывались кто в замке, кто в лесу. Лангедокские деревни худо-бедно укреплялись. Церковь служила крепостью, а охапки сена превращали нефы в общие спальни. В церкви Богоматери Бург-Дьё, в Берри, богослужению как-то помешали роды. Но никаких гарантий не было, и в Пикардии рутьеры не остановились перед тем, чтобы поджечь церковь в Лионсе, когда там заперлось двести-триста деревенских жителей. Другие церкви получали новое предназначение: одну превратили в стойло, другую в публичный дом.
Повсюду на горизонте виднелся дым от горящих деревень и подпаленных риг. В такой ситуации никто не осмеливался покидать город, отправляться в путь, рисковать своим состоянием. Французская экономика впала в паралич. Сокращение населения было не менее ощутимым, чем прекращение хозяйствования. Целые деревни стояли заброшенными, бедная местность Юрпуа и богатая — Валуа выглядели настоящими пустынями, так же как Овернь или Керси, Мен или Ангумуа. Лимож остался без жителей. Самые торговые улицы Тулузы опустели и к тому же стали нежилыми.
В парижском порту Эколь-Сен-Жермен — через который дерево, зерно, сено везли вниз по течению, — к пристаням близ Сен-Жермен-л'Оксерруа уже не причаливало ни одно судно. Положение Гревского порта было немногим лучше, а число перекупщиков на парижском рынке сократилось вдвое.
Деловая и муниципальная жизнь повсюду переживала реорганизацию. Тулузцы сократили численность капитулов. В Монтобане в 1442 г. не нашлось желающего взять на себя обязанности консула.
Война и ее следствие — недоедание — всегда сопровождались эпидемиями. В 1438 г. Иль-де-Франс опустошила оспа, в 1440 г. Лангедок вновь поразила чума. Горожане часто спасались бегством в сельскую местность, но что им там было делать, кроме как пополнять число бродяг?
Отчаяние выражали все слои общества в разных присущим им стилях. Однажды в 1438 г., когда рутьеры выказали особую дерзость, бравый Горожанин, живущий на острове Сите, записал у себя в дневнике:
В день Богоявления воры Шеврёза, числом двадцать-тридцать, прошли через ворота Сен-Жак и вошли в Париж, убив привратника, каковой сидел на входе. И они беспрепятственно возвратились, захватив трех стражей, охранявших ворота, и многих других бедных людей, не считая добычи, каковой было немало. И случилось это в двенадцать часов дня или около того. И они говорили: «Где ваш король? Эй! Он спрятался?»
По причине разбоя, устроенного означенными ворами, хлеб и вино подорожали так, что мало кто ел хлеба вдоволь. Бедняки вообще не пили вина и не ели мяса, если им его не давали: они ели только репу и капустные кочерыжки, испеченные на углях, без хлеба.
Всю ночь и весь день маленькие дети, женщины и мужчины кричали: «Я умираю! Увы! Горе мне, Боженька, я умираю от голода и холода!» Всякий раз, когда в Париж приходили латники, сопровождая добро, каковое сюда направляли, они приводили с собой две-три сотни семей простолюдинов, чтобы те умерли от голода в Париже.
А в другом стиле епископ Бовезийский Жан Жувенель дез Юрсен в следующем году комментировал для Карла VII несчастья патриарха Иова. Его речь была более ученой, чем у Горожанина, идея — той же.
Правду и ложь разделить трудно. Совершили ли рутьеры все те преступления, о которых сообщали современники и список которых услужливо составил Жувенель, — список, отразившийся в драматической картине, которую в своей истории Карла VII набросает Тома Базен, будущий епископ Лизьё? Вероятно, нет. Но, поскольку о них рассказывали, слушатели дрожали. Как и во времена «жаков», молва раздувала и множила эти истории о беременных женщинах, посаженных на кол, о детях, брошенных в реку, — для пущего эффекта добавляли: «Без крещения», — и о крестьянах, привязанных к сваям и оставленных на съедение волкам. Но заразительность страха была не вымышленной, и Жувенель справедливо обличал слабость короля, поощрявшую воина делаться разбойником: с тех пор как не находят иного средства от рутьеров, кроме как платить им, чтобы они на некоторое время успокоились, каждый хорошо понимает, как урвать свою долю.
Не имея возможности платить, бедняки ушли, так что край стал совсем необитаемым. Из сотни человек не осталось и одного, что весьма прискорбно.
А поскольку у иных не было места, чтобы легко грабить народ, они завладели крепостями, сделав вид, будто намерены вести войну с врагом… Но сделано это было, чтобы соединиться с врагом и грабить людей благомыслящих и подданных короля. Это видно явственно, поелику они накоротке с врагом, и пируют вместе с ним, и так они тиранят ваш бедный народ.
А коль скоро в деревнях не осталось более никого, они набрасываются на горожан… Они приходят всякий раз в означенные города и пируют, а уходя, берут и уводят лошадей работников и упряжных и даже женщин и детей, за чем может последовать полное разорение означенных городов, а вследствие оного и разорение королевства.
Генеральным штатам, собравшимся в Орлеане в октябре 1439 г., уполномоченные Парижского университета без обиняков заявили: если срочно не заключить мир, королевство в конечном счете покинут все. То же своим цветистым слогом выразил епископ Жувенель:
Вся краса Франции исчезла и ушла, поэтому принцы растеряны, как бараны, не находящие пастбища.

Турское перемирие.

Spoiler (expand)

Сложить оружие — об этом подумывали уже несколько лет. Это было выгодно многим принцам, и герцог Бретонский не жалел сил для заключения мира, от которого его герцогство, уже более века зажатое меж обоих противников из-за хитросплетения всех бретонских дел, должно было получить больше преимуществ, чем кто-либо другой. Герцогиня Бургундская Изабелла Португальская с 1439 г. способствовала возобновлению переговоров между Францией и Англией. На конференции в Гравелине в июле 1439 г. повторилась та же сцена, которая в 1435 г. была разыграна в Аррасе. Реньо Шартрский предложил англичанам Гиень и часть Нормандии, чтобы они держали их в фьеф от короля Франции. В том же примирительном тоне, но полагая, что идет в своих уступках довольно далеко, Бофор предложил Карлу VII сохранить то, что он уже имеет, в качестве фьефа от английского короля.
По крайней мере, англичане были искренне готовы к перемирию. Французы обусловили это перемирие официальным отказом Ланкастера от титула короля Франции. Поскольку все дело уперлось в это, оно застопорилось.
Конечная неудача похода, который провел в 1443 г. Сомерсет, побудила англичан возобновить переговоры. На сей раз их возглавлял Уильям де ла Поль, граф Саффолк; ему казалось, что Англия нуждается в передышке.
Конференция, которая состоялась в Туре с 16 апреля по 28 мая 1444 г. в присутствии епископа Брешианского, папского легата, не позволила достичь общего урегулирования конфликта, уже более чем векового к тому времени. В отношении территориального раздела Франции каждый остался на своих позициях. Но англичане уже не смели притязать на корону. Тем не менее они требовали полного суверенитета Гиени и Нормандии. Это означало раздел королевства. Французы на это, очевидно, не могли согласиться.
Стороны, тем не менее, были готовы к уступкам. Их можно было обсуждать. 20 мая Карл VII дал принципиальное согласие на перемирие, которое может быть заключено на двадцать два месяца. Перемирие распространялось на союзников обеих сторон: Кастилию, Неаполь и Шотландию — с одной, со стороны короля Франции, империю, Португалию и скандинавские королевства — с другой. Полномочные представители Англии нашли гарантию для своей хрупкой конструкции мира: они потребовали для самого короля Генриха VI руку Маргариты Анжуйской, дочери короля Рене, а значит, племянницы Карла VII. Перемирие еще не было заключено, когда при всеобщем ликовании уже отпраздновали эту многообещающую помолвку.
До окончания срока этого перемирия Саффолк добьется первого его продления, отказавшись от всех прав Англии на Мен. С первого взгляда казалось, что от перемирия выигрывают все. На самом деле выгадал Карл VII: пауза позволяла ему организовать реванш. Продлили раз, другой, и Турское перемирие затянулось до 1449 г. К тому времени Франция уже была готова.
Старый борец Реньо Шартрский, архиепископ, миропомазавший Карла VII в мрачные времена, когда буржский король едва выходил из состояния безысходности, связанного с его несчастьем, уже не мог увидеть проблески почетного мира. Канцлер Реньо Шартрский умер 4 апреля 1444 г. в самом Туре, куда приехал, чтобы обсудить с королем начинавшиеся переговоры. Его оплакивали. «Он был достойным человеком».
В ходе торжественной церемонии в Монтиль-ле-Тур Саффолк передал Карлу VII жалованные грамоты Генриха VI, которые были прежде всего верительными грамотами. Это был и политический жест. О «том, кто именует себя королем Франции», уже не говорилось. Ланкастер писал своему «дражайшему французскому дяде». Корона более не ставилась под сомнение.

-Добавлено-Глава XIX. Карл Победоносный.

Национальная война

Spoiler (expand)

Карл VII не стал дожидаться Турского перемирия, чтобы начать реорганизацию королевства. Конечно, административные структуры худо-бедно устояли и не развалились, но, пережив кризис, отчасти утратили свою эффективность. Репутация тех реформ, которые начал Карл V и к которым перед 1413 г. вернулось реформаторское движение, была, хоть и непреднамеренно, подорвана эксцессами парижской улицы. С тех пор как Карл VII осуществил подобие восхождения на престол после подписания договора в Труа, он жил одним днем, не осмеливаясь планировать на далекое будущее ни малейших действий.
С 1435 г. врагами стали англичане и только они. Конфликт принял национальную окраску, и власть монарха из него могла выйти окрепшей. Уходило в прошлое то время, когда в числе врагов Валуа — так же как и Плантагенета, удаленного с французского трона, потому что бароны желали видеть королем «уроженца королевства», — были герцог Бретонский, король Наваррский, который для многих был графом д'Эврё, герцог Бургундский и, наконец, герцог Бурбонский. Врага уже не звали Плантагенет, Аркур и Грайи, Марсель и Ле Кок, Кошон и л'Иль-Адам. В 1444 г. его звали Ланкастер, Талбот, Сомерсет.
В январе 1437 г., меньше чем через год после вступления Ришмона в Париж, парламент — в котором заседало немало бургундцев — рассмотрел злополучное обязательство вступить в брак, которое дали солдат Талбота и дочь бюргера с улицы Сент-Антуан. Девушка хотела последовать за своим женихом, клянясь, что она никогда в жизни не согласится выйти за другого. Родители, не слишком гордясь таким проявлением былой широты взглядов, которую в обществе уже начинали считать коллаборационизмом, возражали против этих планов. Парламент рассудил, что означенная Жаннетта не вправе уехать со своим женихом и «стать англичанкой», пока не закончится война.
Современники Жоффруа д'Аркура оценили бы подобную ситуацию иначе. Во времена Талбота «англичанин» уже противопоставлялся «французу». Выходя замуж за англичанина, становишься англичанкой.
Говорили, что Жаннетту надо арестовать; она держалась спокойно. Дениза Ле Верра не могла вести себя так же: она была матерью четырех детей, а их отец оказался в Руане. Это был луккский купец Жак Бернардини, делец, слишком тесно связанный с английскими деловыми кругами и с торговлей с Лондоном, чтобы не уйти вместе с оккупантами. Едва обосновавшись в Руане, Бернардини вызвал Денизу, которая без труда добыла себе разрешение на выезд. Об этом прознали в Шатле. Имущество супругов конфисковали, прежде всего имущество Денизы Ле Верра, которая была дочерью нотабля.
Тщетно адвокат семьи доказывал в суде, что мать не может оставить супруга и детей: так и животное не поступит. Парламент рассудил, что долг подданного выше долга матери. Кстати, Дениза только усугубила свое положение тем, что имела четверых детей от человека, отныне считавшегося англичанином: она произвела на свет еще четырех англичан, в будущем четверых английских податных. По общему мнению, во время войны не следовало рожать новых англичан.
Прежним феодальным конфликтам, как и обычным играм принцев, бюргеры и дочери бюргеров оставались чужды. В том конфликте, который принял облик столкновения двух наций, нейтралитета быть уже не могло. По другому поводу королевский прокурор скажет:
Всякий должен и обязан попечением и защитой стране, где он проживает, и этот долг важнее, чем долг перед родителями.
Таким образом, выступать в качестве владыки королевства и обладателя короны Людовика Святого Карл VII начал, должным образом воссоздав, благодаря стечению благоприятных обстоятельств, политический аппарат монархии. Он пользовался любой возможностью, и тот, кого в беррийском изгнании знали как человека безвольного и скептичного, в 1440-е годы вдруг стал вдохновителем создания множества новых форм, которые расширяли возможности для проведения королевской политики во всех сферах.
Часто говорили, что в Карле VII середины века уже не узнавали буржского короля. Некоторые честь этой перемены приписывали харизме Жанны д'Арк и примеру, который подала она. Другие предпочитали видеть проявитель «нового человека» в любви Агнесы Сорель. Нужно напомнить, что ко времени Турского перемирия Жанну уже немного подзабыли, а Агнеса Сорель появилась в жизни короля только в то время, когда «милый дофин» уже уступил место государственному мужу. Было бы справедливей сослаться на влияние таких людей, как Ришмон — грубый тип, но энергичный политик, — или как удивительный Пьер де Брезе.
Карл VII, «Которому Хорошо Служат», не мог обходиться без советников, фаворитов, придворных. Он не был человеком, принимающим решения единолично, каким позже станет его сын Людовик XI. Но юный принц, униженный в Труа и подавленный своей ответственностью, позволял властвовать над собой теще Иоланде и опекать себя посредственностям вроде ла Тремуя. Взрослый король — в эпоху перемирия ему было сорок лет — разрешал только советовать себе, а советчиков выбирал сам. Конечно, великий Карл VII периода отвоевания земель по-прежнему был подвержен колебаниям, страхам, уклончивости. Ведь это был тот же самый человек, и он во всех смыслах слова сохранил узкие плечи. Но с первыми успехами к нему пришла вера в себя. В этом смысле новый человек, которым стал Карл VII 1440-х годов, новый человек, который сформировался не за один день, многим был обязан Жанне д'Арк.

Прагматическая санкция

Spoiler (expand)

Возможность для создания первой из «гранитных глыб», на которых станет покоиться королевская власть, непреднамеренно дал Базельский собор. Карл VII для своего дела нуждался в духовенстве и энергично поддержал антипапские претензии епископов. С тех пор как папа и собор вошли в открытый конфликт — в основном после 1433 г., — король выступил на стороне собора. Поскольку король Англии традиционно противился притязаниям папства, любая другая позиция лишила бы короля Франции некоторых симпатий, которыми он пользовался у своего духовенства.
Важным делом было назначение епископов. Папа с давних пор присвоил право замещать глав епископств, а король добровольно поддерживал его в этом, поскольку в списках, составляемых папой, было немало кандидатов королевской власти. В конечном счете королю легче было договориться с папой, заинтересованным в том, чтобы тот не противился сбору папских налогов во Франции, чем с выборщиками, часто строптивыми. Ведь у королевских чиновников почти не было реальных возможностей оказывать давление на каноников. Еще нужно было, чтобы духовенство хоть минимально одобряло такие сделки между папой и королем. Во время Базельского собора этого ждать уже не приходилось.
После Аррасского договора у Карла VII появились амбиции. Он мечтал выступить в роли арбитра. В 1436 г. он предложил собору нечто вроде компромисса, который и папа, и собор восприняли одинаково негативно. С тех пор люди короля наблюдали за ситуацией, развивавшейся без их участия, и ждали момента, когда можно будет извлечь из нее выгоду.
Выходили все новые реформаторские каноны, публикуясь сериями во время общих заседаний собора. Были отменены основные папские налоги, восстановлена выборность епископов и аббатов, епископы вновь получили право назначения держателей меньших бенефициев. А 24 января 1438 г. 29-я сессия собора декретировала отстранение Евгения IV от должности.
На сей раз король не мог остаться в стороне. Кто-то поддержал собор, кто-то по-прежнему признавал папу. В ситуации общей неопределенности Карл VII созвал в Бурже на 1 мая общее собрание духовенства, которое в конечном счете собралось в июне.
Далеко не все духовенство присутствовало там — наряду с королем, дофином, герцогом Бурбонским и некоторыми знатными баронами. Приехало только четыре архиепископа и двадцать пять епископов; с учетом того, что королевство насчитывало сто семнадцать диоцезов, это было немного, даже если исключать земли, где еще властвовали англичане. Было несколько аббатов, много приоров и каноников, доктора канонического права и магистры богословия. Южная Франция была представлена слабо. Северная — не полностью. До национального собора этому собранию было далеко, но в 1438 г., когда королевство Валуа еще переживало трудные времена, представительство французского духовенства здесь можно было счесть довольно солидным.
Собор прислал своего «оратора». Это был Тома де Курсель, богослов, который, как мы видели, отличился среди судей Жанны д'Арк, высказавшись за пытку. Но в 1435 г. он был в числе делегатов Карла VII на Аррасской конференции. Когда к нему обратились во время процесса реабилитации Жанны д'Арк, он предпочел сослаться на плохую память, чтобы ничего не вспоминать. Он произнесет в соборе Парижской Богоматери надгробное слово Карлу VII.
Пока что Курсель пользовался лестной репутацией в «Священной странице» — так официально называлось университетское богословие. Его часто слышали в Базеле, и самые важные каноны были многим обязаны мнениям, которые высказал он. Отцы собора знали, что делают, поручая ему отстаивать их интересы в Бурже. Король доверял Курселю, а значит, представления собора о будущей организации церкви имели все шансы сразу же найти благоприятный отклик.
Не меньшей решительностью отличался духовник короля. Им был Жерар Маше, гуманист нового образца, известный очень умеренными политическими позициями. Он числился епископом Кастра, но считать, что он представляет Лангедок, было бы заблуждением: он был человеком Сорбонны и Наваррского коллежа. А прежде всего — человеком короля. Когда-то он в Париже возражал Жану Пти, желавшему оправдать убийство Людовика Орлеанского. В свое время он возглавлял в Пуатье экзаменаторов Жанны д'Арк. Поскольку он принадлежал к тем арманьякам, на руках которых не было крови, к людям, которые во все времена составляли партию «мира», как в Париже, так и в Пуатье, он считался мудрецом, и самые ярые бургундцы не могли видеть в нем противника. И вот в Бурже Жерар Маше твердо заявил, что надо поддержать собор.
Канцлер Реньо Шартрский — один из немногих присутствующих архиепископов — мог тогда со всеми необходимыми нюансами, чтобы не ставить короля ни на сторону папы, ни на сторону собора, сделать вывод: собрание духовенства Франции изучит базельские каноны и решит, какие из них королевство Франция может принять.
Принимая такое решение, Карл VII отделял себя от папы, не впадая в слепое повиновение собору. Он прислушался к мнению духовенства, но духовенства своего королевства. Ни от кого не ускользнул один нюанс: как некогда, во времена отказа от повиновения папе, король выступил как глава французской церкви.
Поскольку надо было показать, что они не остановились на уровне деклараций, король и его духовенство приняли решение модифицировать некоторые тексты, разработанные в Базеле. Однако никто не обманывался — форма здесь приобретала значение довода. Ряд изменений, внесенных в соборные каноны, утверждал право короля предписывать французской церкви свой закон. Епископы и доктора играли в Бурже только роль советников. Каноны Базельского собора, принятые Францией, 7 июля 1438 г. были опубликованы в виде королевского ордонанса.
Эта «Прагматическая санкция» была порождением обстоятельств. Карла VII увлекла энергия собора. Тогда же то же самое, что и французы, сделали английское и немецкое духовенство: они изучили базельские каноны и приспособили их к своим представлениям. Но Генрих VI много от этого не выиграл, а Альбрехту Габсбургу выигрывать было нечего, тогда как Карл VII Французский, который только что вернулся к себе в столицу и еще в столь малой степени подчинил себе свое королевство, выиграл все, сделав церковь одним из органов управления французской монархией. То, что капитулам и монастырям предложили во время выборов епископов и аббатов учитывать «кроткие и благожелательные ходатайства короля в пользу достойных особ, ревностно служащих благу государства и королевской власти», было успехом только теоретически — эффективность этого предложения еще надо было подтвердить на практике. Но то, что королевский ордонанс в форме жалованных грамот, принятый по просьбе прелатов и докторов, мог устанавливать правила церковной дисциплины, осуждать сожительство клириков с женщинами, ограничивать применение отлучений, уточнять формы чтения треб и запрещать проведение в церквах мирских праздников — в это поверить ранее было трудно. Согласие на это духовенства создало прецедент.
Когда отцы Базельского собора в свою очередь — без энтузиазма — смирились с тем простым фактом, что Франция подправила каноны и санкционировала их властью короля, этого было достаточно, чтобы сделать вывод: собор поддержал новое представление о французской церкви. Как скоро напишет один юрист, «король Франции — первое церковное лицо в королевстве».
В ходе долгого возведения того здания, которое позже назовут галликанством, осуществлявшегося со времен Людовика Святого и Филиппа Красивого, Карлу VII в 1438 г. удалось добиться успеха принципиальной важности. Эта удача, кстати, значительно способствовала и новому укреплению монархии.
В тот же период архиепископ Пей Берлан в Бордо попытался воспрепятствовать росту престижа Карла VII как церковного главы. Ланкастерская Гиень, изолированная как от Тулузы, так и от Орлеана и Парижа, больше не имела возможностей формировать свою элиту в университетах. В 1439 г. архиепископ объявил, что учреждает университет. Его уставы были обнародованы в 1441 г. И Пей Берлан немедленно дал дотацию для создания коллежа на двенадцать бедных школяров под покровительством святого Рафаила. Капитул Бордо и старосты приходских церквей сразу же стали соперничать с архиепископом: в апсиде собора заложили первый камень монументальной башни и начали реставрацию церкви Сен-Мишель. Ведь надо же было продемонстрировать веру в будущее.

[konrad karlovich]

Экономическое возрождение

Spoiler (expand)

Если в отношениях с церковью король следовал за обстоятельствами, то в экономической сфере он все-таки предпринял некоторые инициативы сам. Только нормально развивающаяся экономика могла выдержать реорганизацию государства и войну за возвращение земель — она должна была обеспечивать поддержку со стороны народа, а также поступление налогов. Штаты, особенно Штаты Лангедока, никогда не упускали случая напомнить, что их борьба за благосостояние в долгосрочной перспективе соответствует интересам короля, даже если в ближайшее время приводит к снижению налогов.
Города и деревни нужно было отстраивать. В селе выполнение этой задачи могло быть только очень долгим — для этого понадобится добрых полвека, — а возможность оказывать влияние на чужие сеньории король имел лишь в ограниченных масштабах. Тем не менее важный шаг будет сделан, когда в 1447 г. Карл VII присвоит себе — в общих интересах — право разрешать сеньорам заново сдавать в аренду заброшенные земли, не опасаясь, что вернется тот, кто имеет на них право как последний держатель. Ведь никто бы не взял на себя труд распахивать заброшенную землю — и платить чинш, — зная, что однажды придется уступить место внуку крестьянина, ушедшего отсюда во времена больших компаний. Отныне достаточно будет четырех «публичных оглашений», четырех объявлений раз в две недели на большой мессе, чтобы освободить участок земли от всех прав на него.
Тем не менее после заключения перемирия развернулось движение по общему восстановлению порядка в земельной собственности. Во всех сеньориях, даже в тех, которые оставались в английской Гиени, переписывали земли, составляли перечни прав, подсчитывали средства, которые можно и желательно в них вложить. Те, кто был посмекалистей, долго не ждали, прежде чем взять аренду: это было еще выгодно в те годы, когда пустующих земель было слишком много, чтобы сеньор мог требовать большего, если не хотел, чтобы его владения опустели. Когда он находил новых людей, готовых, пусть даже за меньшие повинности, обрабатывать его землю, он был рад и этому.
В городах дело шло быстрее, и у короля здесь были козыри — налоговые, торговые, монетные привилегии. Поднять строения из руин, отстроить жилища, укрепить мосты, вновь благоустроить судоходные фарватеры, восстановить пристани — все это требовало денег, и казна где-то брала или находила их. Достаточно было снизить пошлину за перевозку какого-то товара, освободить податных, уступить общине жителей налоговые поступления, собираемые с них самих или с других. Поскольку все люди стремятся туда, где могут достичь процветания, легко было предвидеть, что недополученная в ближайшее время прибыль очень скоро обернется доходом. Карл VII любил повторять: не в его интересах оставлять «малонаселенными» такие города, как Париж или Тулуза, Труа или Мо, Дьепп или Лувье.
Так, он помог бюргерам Нарбонна отстроить двадцать семь принадлежащих им мостов по всему течению Ода и восстановить дороги, без которых нельзя было тянуть корабли. Для этого они получили на двадцать лет доход от налога под названием «блан» (blanc), составлявшего пять денье со ста фунтов соли, продаваемой на солеварнях региона (в Нарбонне, Капестане, Сижане, Лапальме, Пейриаке) и доход от «заставы», поставленной на Пон-Ферме, в двух лье от города: денье с пешего, два с конного, пять с вьючного животного.
В других местах иногда довольствовались тем, что освобождали местную торговлю или региональные перевозки от того или иного налога или повинности, отягощавших их и усугублявших тяжелое положение разрушенных инфраструктур. Мерой наиболее общего характера из мер такого рода была отмена в 1444 г. всех мостовых пошлин, введенных во время войны на Сене и ее притоках.
Надо было избавить коммерцию также от пут, созданных кризисом. Так, парижские купцы некоторое время компенсировали убытки от продаж, делая займы в счет будущего дохода от своих лавок. Конституированная рента с рыночных прилавков в конце периода застоя была настолько несоразмерна возможному доходу — доходу от оздоровляющейся торговли в городе, который еще надо было заселить заново, — что многие предпочитали бросить свое дело. Ипотека пожирала доход. Чтобы найти выход из этого тупика, правительство Карла VII пошло на решительные меры — разрешило банкротство. Король упразднил все конституированные ренты с рыночных прилавков. Его юристы нашли ему превосходный аргумент: подобную ипотеку запретил когда-то Филипп Красивый. Кредиторы почти не протестовали: они давно закаялись добиваться чего бы то ни было от закрытых торговых предприятий. Но каждый надеялся, что в результате банкротств на рынках появятся торговцы, товары и, следовательно, покупатели.
Правительство Карла VII также попыталось оживить торговые потоки, парализованные войной, и даже создать их заново сообразно новой политической карте. Самым активным инициатором этой политики, несомненно, был Жак Кёр, вошедший в Королевский совет в 1443 г. Он действовал не в одиночку. Но именно Жак Кёр тогда придал средиземноморской торговле Франции совершенно новый импульс. Он создал компанию «Галеры Франции», чтобы избавиться от дорогостоящего посредничества итальянцев в связях с Востоком, и утвердил назначение Монпелье средиземноморским портом королевства, еще не владевшего Марселем. Чтобы укрепить это предприятие, Карл VII предоставил своему казначею монополию на экспорт французских товаров в мусульманский мир. Потом он предоставил льготы портам Эг-Морт и Ла-Рошель, избавив их от нового налога, которым обложили экспорт пряностей и всех восточных товаров — экспорт, который в 1446 г. по всем сухопутным дорогам был запрещен. Король прямо-таки вынуждал купцов выбирать те или иные маршруты.
Политика в отношении ярмарок вытекала из тех же забот, из того же дирижизма, диктуемого необходимостью содействовать экономическому подъему. Ярмарки давно пришли в глубочайший упадок. От шести ежегодных съездов, собиравших в четырех шампанских городах купцов всей Европы, осталось лишь смутное воспоминание. Ярмарки в Ланди, рядом с Сен-Дени, сохранялись до середины периода английской оккупации, но в только качестве местного продовольственного рынка, а не делового центра. Ярмарки, созданные в Лионе в самый разгар кризиса, в лучшем случае прозябали. Что касается лангедокских ярмарок в Пезенасе и Монтаньяке, они остались крупными центрами торговли сукном между Лангедоком и Руссильоном, но болезненно воспринимали угрозы, которые чаще создавали живодеры всех мастей, чем набеги английских армий.
В этот-то период Карл VII счел ловким ходом (результаты его разочаруют) увеличить число ярмарок в стране. Во всяком случае, ему пришла в голову хорошая мысль оживить бывшие ярмарки, предоставив той налоговые льготы, другой торговые монополии. Так он создал иллюзию воскрешения шампанских ярмарок: ордонанс 1445 г. восстановил шесть ярмарок, подтвердил прежние привилегии, ввел новые. Но все это не компенсировало открытия сухопутных путей, отныне вполне надежных, через Сен-Готард и Бреннер и морского пути через Гибралтар, появление которого еще в 1300-е годы резко изменило карту торговых связей между средиземноморским миром и странами Северного моря.
В Лионе было две ярмарки в год, которые еле теплились. Не придав этому значения, учредили третью и велели, чтобы все французские и иностранные монеты имели на этих ярмарках свободное хождение. Это значило избавить рынок от определенных оков: прежде он страдал от того, что купцы были обязаны менять иностранную монету.
Точно так же Карл VII вернул ярмаркам в Ланди, заснувшим лет на пятнадцать, относительное процветание путем освобождения от некоторых налогов, которого хватило, чтобы привлечь купцов из Фландрии и Артуа, Шампани и Бургундии. Ланди уже мог быть лишь чисто региональным экономическим центром. Во всяком случае, он пользовался исключительным географическим положением: это был перекресток речных и сухопутных путей, ведущих в Париж, но без корпоративных ограничений, которые действовали в столице и сдерживали там инициативу.
Королевское правительство сумело также повысить значимость лионского «перекрестка» и помочь этому королевскому городу в торговом соперничестве с Женевой. Ордонанс 1445 г. запретил всем купцам вывозить какие бы то ни было товары на женевские ярмарки, предварительно не выставив их — то есть не предложив для продажи — на лионских. Политика в отношении портов и ярмарок имела общую направленность: Карл VII создавал карту французской торговли.
Это делалось в расчете на будущее процветание. Король восстановил ярмарки в Ланди 15 апреля 1444 г., за шесть недель до Турского перемирия. Правда, сделано еще ничего не было, а в первую очередь надо было заново заселить города.
Увеличить и умножить население, число людей всякого сословия и достатка, что не могло бы совершиться ни быстро, ни легко, если там не станут часто появляться люди и товары.
Может быть, легче всего к тому моменту было заново заселить столицу. Королевская администрация, вернувшись, образовала слой людей с высокой покупательной способностью, которая всегда способствует активизации дел, даже когда жалованье платят с запозданием. Нужно было лишь немного стимулировать миграцию простонародья, чтобы возобновилась прежняя оживленность. Это и сделал Карл VII, освободив на три года от всех налогов — кроме налога на вино — нормандцев, которые пожелают бежать от английского владычества и обосноваться в Париже. Тем самым он выигрывал по двум статьям: увеличивал число парижан и уменьшал численность податного населения в ланкастерской Нормандии. Чтобы ускорить экономическое разорение противника, король даже ввел запрет на импорт всего английского, нормандского или бордоского сукна.

Восстановление финансов

Spoiler (expand)

Экономическое возрождение королевства позволило восстановить финансовую сферу. При этом добивались не столько большего объема финансов, превращенных в наличность (Карл VII никогда по-настоящему не испытывал недостатка в средствах), сколько регулярности возможного финансирования государства. При любой возможности, фактически раз или два в год, обязательно обсуждали с депутатами Генеральных или провинциальных штатов принципиальную возможность выделения помощи (эда), «даруемой для ведения войны», и ее сумму. Налог воспринимался как нескончаемое бедствие и не мог служить ни твердой основой для постоянного функционирования гражданских механизмов правительства, ни надежной базой для поддержания порядка двенадцать месяцев в году. Война велась в виде отдельных походов, и средства на нее королевская власть собирала с помощью отдельных налоговых кампаний, для каждой из которых вводили особые правила и разные органы для обложения и сбора.
Так, некто Пьер Мандонье был «назначен в нижнюю землю Оверни для сбора эда в две тысячи франков, каковой наш государь король повелел взять с оных земель Лангедойля в июне месяце 1437 г., подобно тому, как сие было сделано в предыдущем году». Пусть даже Мандонье год за годом должен был взимать почти все налоги, которыми облагалась Нижняя Овернь, — он не был просто сборщиком налогов в Нижней Оверни. Каждый налог представлял собой единое целое со своим названием, своей суммой, своей датой. А если именование должности чиновника занимало три строчки и утрачивало связность, то куда денешься.
Живодеры, вполне непреднамеренно, дали великолепный аргумент людям короля, которые старались приучить народ к постоянному налогу. Ведь из-за живодеров постоянной была если не война, то как минимум военная угроза, а сохранение порядка требовало денег. Это казалось ясным, коль скоро капитанам — как мы видели на примере Вильяндрандо — надо было давать деньги за то, чтобы они зимой не разоряли страну, после того как летом им платили за ее оборону.
Поэтому люди понемногу скорей привыкли к постоянным налогам, чем в принципе согласились на них. В январе 1436 г., когда Штаты Пуатье — весьма непредставительное собрание, несмотря на свое название, — вотировали косвенный эд на четыре года, некоторые депутаты во главе с представителями Тура выразили протест: следует созвать настоящие Генеральные штаты. Недостаточно полномочное собрание может принять срочные меры, но не обеспечить будущую войну. Власти виляли, то заменяя эд прямым налогом, то возвращаясь к эду. В конечном счете в мае 1436 г. Штаты признали этот эд в принципе. Но эта история всех утомила. Король уже не перестанет взимать косвенный налог, но больше в Лангедойле никто не напомнит о необходимости испрашивать на это согласия Штатов.
Лангедок в это же время противился налогу, и его Штаты готовились не допустить введения эда. Предвидя это, Карл VII ввел этот эд в начале 1437 г., даже не дожидаясь открытия сессии. Пусть после этого депутаты для проформы будут протестовать, но добрым людям придется платить налог не менее двенадцати денье с ливра — пяти процентов — за все продаваемые товары, за исключением вина, которым торговали в розницу: его облагали особой пошлиной в размере восьмой части цены.
Косвенный налог больше всего подходил для превращения в постоянный, и люди короля давно поняли это. Будущее эда было вполне обеспечено.
Что касается прямого налога, о нем продолжали спорить. Последний раз Карл VII собирал Генеральные штаты Лангедойля в октябре 1439 г. в Орлеане, и они вотировали сбор суммы в сто тысяч франков. Но после последней сессии в Пуатье в 1436 г. война продолжалась, и королевскому правительству приходилось делать вид, что согласие податных получено. В 1437 г. собрали двести тысяч ливров, столько же в 1438 г., в 1439 г. — триста тысяч. Согласие орлеанских Штатов утверждало сохранение некоего принципа, но те, кто как платил, так и платит, могли бы посмеяться над этим явно ненужным утверждением. Потому-то власти отныне и будут обходиться без созыва Генеральных штатов Лангедойля. Через некоторое время стали имитировать переговоры с местными собраниями, которые было легко запугать. После 1450 г. прекратится и это.
В этой истории с испрашиванием согласия на налог, необходимым по закону, так как налог был чрезвычайной мерой, принимавшейся при особо тяжелых финансовых трудностях, или считался таковой, в 1442 г. последнее слово сказал Карл VII:
Нет надобности собирать три сословия, чтобы ввести талью… Это лишь бремя и расход для бедного люда, каковой должен оплачивать тех, кто собирается. Многие видные сеньоры страны ходатайствовали, дабы такие созывы прекратились. По сей причине они будут довольны, если король соблаговолит сам дать поручение делегатам.
Иначе говоря, если уж платить налог, вовсе не обязательно дополнительно платить еще и за то, чтобы обсуждать его. Абсентеизм, который в то время особо отмечался в Штатах Лангедока, достаточно демонстрирует, что король почти не преувеличивал.

На пути к постоянной армии

Spoiler (expand)

Перемирие не имело бы никакого смысла, если бы не позволяло подготовить решительное наступление на земли, которые англичане еще удерживали в Нормандии, а также в Гиени. Забота о создании регулярного финансирования предваряла заботу о создании регулярной армии, той самой постоянной армии, к созданию которой практически приступил — не смея сказать об этом открыто — Карл V и отсутствие которой (гражданская война превозмогла прекрасную организацию мудрого короля) сделало периоды после кампаний еще опасней, чем периоды боевых действий. Нередко оказывалось, что действия бродячих банд страшней набегов противника.
Когда армия то есть, то ее нет, — это расточительство сил еще и с тактической точки зрения. Какие-то крепости то брали, то теряли через несколько месяцев. Война затягивалась до бесконечности как на уровне королевства, так и на уровне деревни, потому что ни один результат не был окончательным. Становилось очевидным: победит тот из противников, кто первым сумеет консолидировать свои позиции двенадцать месяцев из двенадцати.
Финансы Карла VII дали ему такую возможность — он опередил противника. Но ордонанс, обнародованный в феврале или марте 1445 г., на первый взгляд не вводил коренных реформ. Он просто объявлял о постоянном содержании на жалованье (retenue) определенного количества рот (или компаний, compagnies), которые образуют армию, «предписанную» (ordonnee) королем. Пятнадцать рот, тысяча пятьсот «копий» (lances), а вскоре восемнадцать рот и тысяча восемьсот «копий» — вот личный состав «большого ордонанса» (или grande retenue), благодаря которому в 1450-е годы будет отвоевано королевство Валуа.
Сохранить пятнадцать рот значило выбрать из капитанов, более или менее постоянно служивших королю до перемирия, пятнадцать счастливчиков, притом что недовольных будет гораздо больше. Для простых воинов служба королю становилась привилегией, что оправдывало повышенные требования к ее качеству.
Кто стал избранниками? Естественно, оба маршала — Андре де Лозак и Филипп де Кюлан, как и старые приверженцы короля, бывшие соратники Жанны д'Арк и вожди последних походов — Потон де Сентрай, Оливье де Коэтиви, Шарль де Кюлан. Некоторых из этих «ордонансных» капитанов ждала блестящая карьера: человек дофина Людовика Жоашен Руо в конечном счете станет маршалом. О других заговорят позже — например, о прево Тристане Отшельнике[101]. Почетное место занимали иностранцы, под чьим началом были собраны воины, когда-то навербованные Карлом VII за пределами Франции: шотландцы Робин Петтилоу и Роберт Каннингем, испанец Мартин Гарсия, итальянец Бонифачо де Вальперга. Один из Вальперга уже отличился под Орлеаном во времена Жанны.
Некоторые вельможи в этом большом ордонансе Карла VII оказались на привилегированном положении. Так, среди капитанов можно найти родного отца ордонанса 1445 г. — Пьера де Брезе. Арно-Аманьё д'Альбре — сир д'Орваль и герцог Карл де Бурбон также не погнушались ввести свои компании в состав рот большого ордонанса короля.
Этот список готовился долго, в него не вошло большинство принцев — они бы не согласились удалиться от дворов, — и за его рамками осталось несколько беспокойных баронов, в частности, Комменж. Многие капитаны были возвращены в гражданскую жизнь, и им велели самим распустить своих воинов. Самые удачливые найдут службу в королевской администрации, и бывшие капитаны сделают карьеру в качестве бальи или сенешалей. Простые солдаты станут искать более скромного применения своим силам, довольно часто возвращаясь в то социальное положение, из которого их подняла война со времен Карла V. Живодеры, завербованные за неимением лучшего в 1439 г., снова сделаются опасными.
Так, королевскую армию покинули сотни безземельных дворянчиков, бастарды высшей и прежде всего низшей знати и самозваные оруженосцы, благородное происхождение которых вызывало сомнение и которые во всех смыслах слова не имели корней. Кончились времена тех, кого фамильярно называли «железными мечами». Война надолго перестала быть авантюрой.
После чистки 1445 г. кавалерия короля Франции вновь стала тем, чем была при первых Валуа, — армией знати. Кроме набора на местах, который многие капитаны практиковали в деревнях своей сеньории, в этой армии уже не было ничего феодального. Высшие посты в ней занимала знать, но каждый был всем обязан королю — и местом, и жалованьем. Королю и тем, кто выступал от имени короля. Ведь ордонансные капитаны были клиентами: Брезе принадлежал к старинному анжуйскому клану, как и Коэтиви; Броон и другие бретонцы были людьми коннетабля де Ришмона, который, кстати, продвигал Тристана Отшельника. Однако после Прагерии никто не строил иллюзий: армия была королевской, и не было иной войны, кроме войны короля.
Полторы тысячи, тысяча восемьсот «копий». Что это значит? «Копье» — это латник (homme d'armes), в двух случаях из трех дворянин, и к нему почти всегда относились как к дворянину, но редко рыцарь. Это также паж — будущий латник — или слуга. Наконец, это два конных лучника с одним слугой на двоих и один кутилье (coutillier). Итого шесть человек, из которых три всадника, то есть автономная тактическая группа, способная к маневру и ответному удару исключительно благодаря тому, что бойцы и их вооружение взаимно дополняли друг друга. Таким образом, король, заботясь о численности профессиональных бойцов и периодически их контролируя при помощи смотров, сократил массу нестроевых, слуг, «мелкой сошки», которую в большей или меньшей степени допускали в прежние компании, всех, кто лучше умел есть и грабить, чем сражаться или эффективно служить бойцам. Слишком многочисленным слугам, склонным слишком часто менять господ, склочникам по призванию и денщикам из лености, больше не доверяли. Ограничили число девиц, следующих за солдатами, которые гораздо чаще были «распутницами», чем санитарками. Сила «копья» определялась не численностью ртов, а численностью вооруженных рук: нужны были хорошие и профессиональные воины — некоторые служили лет двадцать-тридцать — и опытные лучники, которым бы служил смелый и сильный пеший кутилье. Это и было «копье».
Таким образом, в самый разгар войны, около 1450 г., вся королевская кавалерия составляла десять-двенадцать тысяч человек, в том числе семь-восемь тысяч бойцов. Очень стабильная армия, которую король сохранил, немного уменьшив после того, как большие операции прекратились. Королевские финансы отныне это позволяли. Чтобы противостоять интригам феодалам, чтобы противостоять Бургундии, Карлу VII и Людовику XI этого вполне хватит. Просто во время войны против Карла Смелого большой ордонанс постараются довести почти до трех тысяч копий.
Речь шла о походной армии. Гарнизоны же составляли малый ордонанс: в них служили пехотинцы, но все-таки бойцы. Размещаясь в отвоеванных крепостях, они поэтапно обеспечат окончательную победу. Далее они будут обеспечивать просто-напросто порядок в городах. Это были «люди мертвой оплаты» (gens а'lа morte-paie), которых называли так потому, что не они не двигались с места. Распределяемый по крепостям по мере освобождения страны, малый ордонанс включал в себя с 1451 г. в Нормандии пятьсот пятьдесят латников, после 1454 г. в Гиени — триста пятьдесят латников. При каждом из них был паж и два лучника. Таким образом, чтобы удерживать отвоеванную Францию, Карл VII имел в распоряжении три-четыре тысячи человек — реальную силу, если учесть, сколь скудной была численность английских гарнизонов при Бедфорде.
Армия, впрочем, состояла не только из большого и малого ордонансов. Они составляли ее стабильное ядро, которое при случае усиливали контингенты союзных принцев (так, в войне за Гиень — Арманьяка и Фуа) и к которому иногда добавляли отдельные роты, завербованные старым способом и получавшие оплату за время похода. Летом 1451 г., когда завоевали Нормандию и направили главный удар на Гиень, король Франции располагал приблизительно двадцатью тысячами бойцов (половина из них была всадниками, другая — пехотинцами) и мог выделить три тысячи человек для занятия городов.
Пять месяцев войны обходились в шестьсот-семьсот тысяч турских ливров. Эффективность новой королевской армии зависела от эффективности новой финансовой системы, которая сама была результатом восстановления политической власти.
На взгляд Карла VII и его советников, это было не поводом отказываться от бесплатной службы, от бана и арьербана, на основе которого со времен Филиппа Красивого суверены худо-бедно созывали в свою армию вассалов короны и их людей или получали от потенциальных бойцов денежную «субсидию» в качестве компенсации военной службы. Карл VII прибегнул к этому способу еще в 1453 г.: он созвал знать королевства в летний поход. Но он заплатил ей.
Неудача другой попытки выявится позже: ордонансом от 28 апреля 1448 г. были созданы «вольные лучники» (francs-archers). Они были вольными, потому что освобождались от прямых налогов, и лучниками, потому что должны были упражняться в стрельбе из лука или арбалета. Своих лучников должен был выделять каждый приход из расчета один человек на восемьдесят очагов. По документам это давало королю на всей территории королевства приблизительно восемь тысяч боеготовых лучников.
Такая идея создания резервной пехоты сама по себе была превосходной, но среднего бюргера интересовала в ней только налоговая льгота. Этот институт зачах, едва родившись, потому что способствовал освобождению самых богатых горожан от налогов, не обеспечивая настоящей боевой эффективности лучников. Среди них оказывались больные, немощные, старики, которых больше привлекала привилегия, чем побуждала воинственность. Некоторых забавляла возможность изображать из себя воинов. Они с удовольствием созывали друзей на встречи, где военные упражнения были только предлогом, а главным — свежее белое вино. Во многих городах вольными лучниками оказались самые хитрые нотабли. Но в бою их отрядов король уже не встречал. В народе смеялись над «Вольным лучником из Баньоле»[102] и склонностью ему подобных удирать с поля боя. Сюжет перешел в песни. В 1480 г. Людовик XI отменил этот институт.
Наконец, артиллерия стала не просто средством тактической поддержки, с которым следовало считаться еще при Филиппе VI. Под руководством Пьера Бессонно — до 1444 г., а потом братьев Гаспара и Жана Бюро она начала превращаться в решающую силу для достижения победы. В городах появлялось все больше литейщиков пушек, в большинстве бывших литейщиков колоколов; они чаще занимались починкой поврежденных орудий, чем отливкой новых. Ведь пушка — предмет хрупкий, и артиллерийской прислуге очень советовали сражаться только в состоянии благодати.
Ему следует более, чем любому иному воину, бояться обидеть Бога, ибо, приводя в действие свое орудие, он всякий раз подвергается опасности сгореть заживо.
Измыслили пушки самых разных размеров, от легкой серпантины, стреляющей пяти-шестифунтовыми ядрами, и кулеврины, управляться с которой было еще нетрудно, — положив ствол на сошку, вбитую в землю, пушку потом окапывали, — до пищалей (veuglairs) и курто, до бомбард и «толстых пушек», которые устанавливали на деревянный помост. Чтобы облегчить маневрирование, то так, то этак приспосабливали колесные повозки, удачно заменившие прежние ложа; генуэзский инженер Луи Жирибо изобрел очень удобную тележку, благодаря которой артиллерия отныне успевала реагировать на перемены в ходе сражения. Это был большой шаг вперед по сравнению с баллистами и требюше, пружины и балансиры которых настраивали раз и навсегда.
В то же время алхимики усовершенствовали качество пороха: шесть частей селитры, одна серы, одна угля. Никто бы не поклялся, что в этом рецепте нет чего-то магического.
Отныне существовало оружие массового воздействия. В последних сражениях Столетней войны артиллерия служила не просто для того, чтобы устрашать противника пламенем и грохотом. Град ядер истреблял английскую конницу, которая становилась жертвой своей неприспособленности к новому оружию, как век назад французская конница, недостаточно учитывавшая подвижность лучников. В осадном деле прошла пора огромных каменных глыб, которыми вели навесную стрельбу из требюше — орудий, неспособных корректировать стрельбу, времена, когда прилетавшие обломки скал пугали население, проламывая крыши, но были неспособны причинить большой ущерб каменной кладке. В то время как легкие орудия стреляли свинцовыми или чугунными ядрами, бомбарды по-прежнему метали каменные ядра, но их стрельба стала прицельной, нередко настильной и рассчитанной на то, чтобы пробить стену или снести ворота. А при осаде Бордо в 1452 г. использовали разрывные полые ядра, начиненные разрывными зарядами.

Кризис в Англии

Spoiler (expand)

Время работало на Карла VII. В то время как он восстанавливал свою силу, мощь англичан заметно снижалась. Если король Франции справился с Прагерией, то его враг стал жертвой феодальных волнений, которые внушали надежду принцам и вели Англию ко внутренней войне. Дядя короля, герцог Хамфри Глостер, открыто плел заговоры. В парламенте он подвергал нападкам политику собственного дяди — кардинала Бофора. Он оспаривал власть у графа Саффолка. Брак Генриха VI с Маргаритой Анжуйской, скрепивший перемирие 1444 г., все восприняли как поражение Глостера. Последнему нужно было восстанавливать свои позиции.
Молодой король Англии — к моменту заключения перемирия ему было двадцать два года — не мог думать о возобновлении войны. Как ни старался Глостер, изобличая ошибочность выжидательной политики в то время, когда противник вооружается, Саффолк не желал ничего слышать. Инициатор перемирия, которое могло стать решительным шагом к миру, он боялся, что отголоски войны, все более непопулярной у англичан, скажутся на внутреннем положении в стране. Но народ не любил свою французскую королеву, а когда Генрих VI предложил вернуть Мен своему тестю Карлу Анжуйскому, в то время графу Менскому, раздались возгласы возмущения. Чувствуя себя увереннее в роли критика, чем Саффолк в роли правителя страны, Глостер всякий раз здесь брал верх.
В отчаянии Саффолк созвал в феврале 1447 г. парламент в совершенно непривычном месте — в Бери-Сент-Эдмундс, где мог легко оградить себя от неожиданностей и откуда посмел отдать приказ арестовать королевского дядю. Через пять дней стало известно, что Глостер умер в тюрьме. Объявили об апоплексическом ударе: арест «огорчил» его — такова была официальная версия. Многие заговорили об убийстве. Несомненно, они заблуждались. Тем не менее Глостер был сыном короля, и его смерть вызвала в 1447 г. в Англии много шума. Когда 11 апреля в свою очередь скончался старый Бофор, многим приходило в голову, что кардинал Винчестерский поплатился за свою вину.
Так за несколько дней со сцены сошло целое поколение. Генрих VI и его наставник Саффолк остались у власти одни, но они далеко не контролировали Англию. Феодалы не прекращали волноваться. В первые ряды стал выдвигаться Сомерсет. Герцог Ричард Йорк начал усваивать мысль, что по матери он принадлежит к старшей ветви по отношению к Ланкастерам. Генрих VI столь же плохо поддерживал своих капитанов, сколь плохо подчинял себе своих баронов и даже не сам выбирал себе союзников. На горизонте Англии возник призрак «войны Алой и Белой розы». Ее предвестия не могли упрочить английское владычество во Франции. Потеря материка лишь усугубит ситуацию на острове.

Ошибки Сомерсета

Spoiler (expand)

Тем не менее искал ли войны Карл VII? Это как раз не факт. Он демонстрировал свою новую силу, но прежде всего затем, чтобы взять верх на неизбежных переговорах, на которых, как можно было надеяться, англичане покажут себя более сговорчивыми, чем во времена Бедфорда. Ведь с 1445 по 1447 гг. переговоры, более или менее добросовестные, не прекращались. Обменивались письмами, посольствами. Дюнуа ездил в Лондон. Перемирие несколько раз продлевали, но заключение мира было обусловлено выполнением обещаний, данных при браке Генриха VI с Маргаритой Анжуйской. Так, капитан Ле-Мана Осберн Мандефорд без конца находил все новые предлоги, чтобы не уступать город. Весной 1448 г. Дюнуа и Брезе были вынуждены привести под Ле-Ман небольшую армию и занять предместья, угрожая взять город штурмом. Мандефорд держался браво, даже предложил бой, но в итоге эвакуировал крепость. Тем не менее он со своими людьми после этого занял Мортен и Сен-Жам-де-Беврон — два городка, сильно пострадавших от войны и уже не защищенных.
Франциск I Бретонский немедленно выразил протест: под угрозой оказалось его герцогство. Правда, герцог Франциск ненавидел англичан. Очевидно, что операция Мандефорда была изолированной выходкой, но английский капитан взялся укреплять Мортен и Сен-Жам. Таким образом, легко было поднять крик о нарушении перемирия, и Карл VII не преминул этого сделать: условия перемирия запрещали укреплять новые крепости на границе.
Французы и англичане еще вели переговоры, но тон стал резче. Каждая сторона выдвигала список своих претензий. Охотно перечисляли допущенные противником нарушения перемирия. Сомерсет повел себя «надменно», и его собеседники были вынуждены призвать его к порядку. Встретившись в Лувье, Гильом Кузино и епископ Чичестерский Адам Молейнс стали состязаться в изобретательности, устроив юридическую дискуссию, в которой каждый толковал условия перемирия к выгоде своей стороны. Дошло до спора о том, распространяется договор на Бретань или нет. И французы сразу напомнили, что герцог Франциск — в полной мере подданный, вассал и племянник короля Карла VII. Прошли времена, когда Иоанн V Бретонский лавировал меж обоих лагерей. Франциск I решительно встал на сторону Валуа. Но у епископа Молейнса были свои аргументы: спорные города — нормандские. Герцог Бретонский не имеет оснований говорить, что угрожают ему.
Правду сказать, англичан устраивало, что на бретонской границе возникло некоторое беспокойство. Герцог Франциск повел себя вызывающе по отношению к ним, внезапно принеся оммаж Карлу VII, и велел арестовать собственного брата Жиля, не скрывавшего симпатий к Ланкастеру. Генрих VI это воспринял с изрядным неудовольствием. Налет Осберна Мандефорда в конечном счете означал английский реванш.
В то время как внимание было привлечено к конференциям в Лувье, Сомерсет готовил громкий и масштабный удар. 18 марта 1449 г. Генрих VI написал Карлу VII, предлагая новую конференцию, которая может состояться 15 мая в Пон-де-л'Арше. Можно провести переговоры о мире вообще и о последних нарушениях перемирия в частности. А 24 марта Франсуа де Сюрьенн, по прозвищу Арагонец, внезапно захватил город Фужер.
Арагонец был одним из лучших капитанов Генриха VI. В Англии он теперь стал членом Королевского совета и рыцарем Подвязки. В последнее время он командовал гарнизоном в Вернёе, но за последние месяцы дважды ездил в Англию. Было известно, что он имел долгую беседу с Саффолком. Его вернёйский гарнизон укрепили прежде других гарнизонов в Нормандии, не более и не менее угрожаемых. По приказу Сомерсета в Вернёй даже подвезли дополнительные боеприпасы. Короче говоря, история с Фужером не могла быть случайной выходкой капитана, действующего по собственной инициативе.
Гильом Кузино тогда находился в Руане, где переговоры с Сомерсетом были в полном разгаре. Он разгадал провокацию. Послав письмо, он предупредил Карла VII.
На бретонскую границу с тремя сотнями копий двинулся маршал де Лоэак. В подкрепление ему был придан адмирал де Коэтиви — он считался специалистом по осадам. Когда Сомерсет в свою очередь написал королю Франции в конце апреля, прося его не вмешиваться в это дело, было уже поздно. Сомерсет выражал сожаление по поводу захвата Фужера, но отнюдь не проявлял склонности возвращать город. Карл VII не поддался на обман: он сделал вид, что продолжает переговоры о перемирии, притворно обратился за советом к герцогу Бургундскому и стал готовить ответный удар.
13 мая он заявил Сомерсету, что не намерен обсуждать мелкие детали перемирия в момент, когда происходит самое вопиющее нарушение этого перемирия.
Вполне ясно, что в настоящий момент рассматривать другие посягательства, оставляя в стороне фужерское дело, столь великое и столь огромное и столь прямо направленное против существа означенного перемирия, значило бы мало способствовать поддержанию оного перемирия.
В ночь с 15 на 16 мая под крики «Святой Ив! Бретань!» Жан де Брезе и Робер Флоке захватили маленькую крепость Пон-де-л'Арш. Карл VII не расторгал перемирия: это просто был ответ на захват Фужера. Но все знали, что Брезе близок к королю, а Флоке — бальи Эврё. Возгласы никого не обманули. Именно этого и хотел король.
В последующие дни люди Карла VII наложили руку в Бовези — на Жерберуа, в Нормандии — на Конш, в Гиени — на Коньяк. Это было уже не просто предупреждением. Сомерсет был достаточно глуп, чтобы удивиться этому по-настоящему. Забыв о Фужере и сделав вид, что не знает о напрасной отправке им отряда к Сенту, он пришел в панику от мысли, что война может возобновиться в неблагоприятной ситуации. Он сообщил в Лондон, что не считает возможным удержать Нормандию.

Отвоевание Нормандии

Spoiler (expand)

«Степенный и осторожный», по выражениям своего будущего историка, епископа Тома Базена, Карл VII теперь плел свою интригу. 17 июня 1449 г. был заключен союзный договор с Франциском Бретонским; договор предусматривал, что, если Фужер не будет возвращен через короткое время, союзники вступят в войну с англичанами. В то же время Филипп Добрый сообщил королю, что одобряет это решение, выразив лишь пожелание, чтобы, прежде чем возобновить войну, посоветовались с принцами крови Франции. Герцог Бургундский теперь в официальных актах называл себя «герцогом Божьей милостью», и Карл VII тщетно протестовал против этого. Открыто причислив себя к принцам крови, Филипп придал последней стадии Столетней войны выраженный национальный колорит.
Не теряли времени королевские легисты, уже несколько лет находя все новые подтверждения былого единства короля и нации. В трактате, изобилующем выдержками из подлинных документов, хранящихся в королевских архивах, Жан Жувенель дез Юрсен демонстрировал несостоятельность притязаний Плантагенета на корону Капетингов. У агиографов, преданных делу короля, в лице «святого» Хлодвига начали проглядывать черты Карла VII: обоих королей во всем поддерживало Провидение, оба были основателями французской нации. И освободителями Аквитании — тоже…
Теперь Карл VII делал все по порядку. 17 июля в своем замке Ле-Рош-Траншельон близ Шинона он собрал Большой совет. Там присутствовали принцы крови, как желал Филипп Добрый. Каждый говорил по очереди. Общее мнение было таково, что король Франции сделал даже больше, чем требовала справедливость. В нарушении перемирия был повинен не он. Канцлер Гильом Жувенель дез Юрсен — брат Жана — заранее подготовил мудрое решение: по мнению принцев, для короля было бы бесчестием не защитить свой народ и не изгнать англичан. Это означало перевод конфликта на национальный уровень, однако без отказа от старых рыцарских понятий: долг сеньора оказывать покровительство своим людям весьма удачно оправдывал войну, которая уже не была насилием со стороны сеньора-короля по отношению к его вассалу-герцогу, потому что Ланкастер, в отличие от Плантагенета, уже не был вассалом для Валуа.
В тот же день Дюнуа был назначен «наместником марок за реками Соммой и Уазой до самого моря». На коннетабля де Ришмона, дядю герцога Франциска, была возложена ответственность за охрану бретонской границы.
31 июля в присутствии двора Карл VII принял английских послов — Жана Ланфана и Жана Кузена. Им официально заявили, что время дискуссий прошло.
Разумным было атаковать сначала Нормандию. Если в Гиени англичане по большей части могли рассчитывать на сочувствие общества, то большинство нормандцев от них отвернулось. От земли Ко до Котантена английская администрация встречала только уклончивость, помехи, а то и козни. Даже прелаты — епископ Авранша в 1437 г., аббат Шербура в 1442 г. — утверждали, что не в состоянии провести перепись своих владений, как из-за небезопасности дорог, так и из-за нежелания жителей. Налеты, нередко удачные, которые совершали отряды сторонников Карла VII, всегда находили помощь со стороны сочувствующих в городах и поддержку в деревне. Тридцать лет оккупанты жили в постоянном ожидании подвоха.
Не станем обманывать себя. Англичане — это значило беспорядок. Это значило налоги и солдаты. Сторона Карла VII очень легко приобрела репутацию врагов фиска — английского — и противников мародерства. Люди, которых менее всего можно было заподозрить во враждебности по отношению к Генриху VI, не упускали случая, ничем не рискуя, пожалеть о временах Генриха V: тогда царил порядок. Во всяком случае, некоторые в это верили, пусть даже они поторопились поверить, что порядок царит как раз во владениях буржского короля. Образцовое поведение частей Карла VII, дисциплинированных и оплачиваемых, укрепляло боевой дух участников нормандского сопротивления: было известно, что армия Валуа — отныне — воздерживается от грабежа. Не платя денег своим гарнизонам, Генрих VI проигрывал по всем статьям: его люди теряли популярность и были готовы к быстрой капитуляции. Некоторые английские капитаны решили помешать сговорам французов с противником, казня все больше народу. Этим они ничего не выиграли.
Кампания началась 20 июля. Дюнуа бросил отряд Брезе на Верней, ворота которого открыл привратник-сообщник. Потом, оставив английский гарнизон, запершийся в башне, Дюнуа двинулся навстречу армии, которая во главе со старым Талботом вышла из Руана на помощь Вернёю. Если говорить о помощи, то Талбот спешно скомандовал отступать, едва узнав, что французы ищут с ним боя. В конечном счете он заперся в Руане.
Дюнуа теперь был спокоен. Он пришел в Эврё, потом соединился с армией, которую из Пикардии привел граф де Сен-Поль. К середине августа большая часть городов Нормандии: Понт-Одемер, Пон-л'Эвек, Лизьё, Берне — сдались. Дюнуа закрепился в Лизьё, завязал отношения со сторонниками французской короны, готовыми действовать в Кане, сообщил Карлу VII, что того ждут. 30 августа 1449 г. в Лувье король Франции впервые с давних пор провел заседание своего Совета в Нормандии.
Только что пали Мант и Верной. Сен-Поль подавил последние очаги английского сопротивления в земле Бре, Дюнуа сделал то же самое на левом берегу. Один взял Гурне и Нёфшатель, другой продвинулся до Аржантана. В сельскую местность вступил герцог Алансонский и без труда занял Сеез и Алансон. Стало известно, что гарнизон Дьеппа захватил Фекан. Оставалось взять Руан, чтобы англичане больше не запирали выход из Сены.
Последние пребывали в прострации. Крах, происшедший за два месяца, слишком уж соответствовал худшим ожиданиям Сомерсета. Пришедшая в сентябре весть, что на сцену вышли бретонцы, лишь усугубила ситуацию. Франциск I Бретонский считал своим долгом отомстить за Фужер, и при нем был его дядя Ришмон. Запертый в Руане, Сомерсет не мог и мечтать вмешаться в события в Котантене. Ему пришлось довольствоваться отправкой в Лондон призыва о помощи.
Герцог Бретонский не замедлил подойти к Фужеру, уже осажденному его братом Пьером. Он вошел в Нормандию, занял Кутанс и Гранвиль, потом Сен-Ло. Карантан и Валонь сделали вид, что сопротивляются. К середине октября дело было закончено. Франциск I вернулся к Фужеру и помог брату захватить город, который пал 5 ноября. Наконец он ушел на зимние квартиры. Оскорбление было смыто.
В Руане хорошо поработал один тайный агент Карла VII. Его звали брат Жан Конвен, и он был августинцем. Позже король был вынужден платить ему ренту в пятнадцать экю за то, что тот два месяца сновал между Руаном и Лувье. Через него Карл VII получал информацию о положении в городе. Король даже мог согласовать свои действия с теми, которые со своей стороны намеревались осуществить руанцы.
Королевская армия появилась под Руаном 9 октября. Ей командовал лично Карл VII, которого сопровождали король Рене, граф Менский, маршалы де Лафайет и де Жалонь и весь двор. Но показать силу было недостаточно; Дюнуа был вынужден подумать о штурме. Он вновь появился под Руаном 16 октября, устроил диверсию на севере против Бовуазенских ворот и метнулся чуть восточней, к Сент-Илерским воротам, которые посвященные горожане в тот самый момент открыли. Однако Талбот успел отреагировать. Дюнуа отступил. Но англичане совершили ошибку, перебив на месте горожан, заподозренных в соучастии: общественное мнение приняло сторону жертв. Руанцы считали, что лучше договориться с Карлом VII, хотя бы затем, чтобы победители не устроили грабежа.
Поэтому часть горожан открыто собралась в ратуше и передала королю, что готова упростить ему задачу в обмен на определенные обещания. Сомерсет был парализован; он не мог помешать этому сговору. Но он по крайней мере попытался вмешаться в переговоры. Карл VII соизволил пообещать, что разрешит англичанам свободно удалиться, если только они не будут противиться передаче города. Дело было ясным: если гарнизон окажет сопротивление, к нему проявят меньшее великодушие.
Сомерсет отказался капитулировать. Впрочем, уже было поздно. Утром 19 октября вспыхнуло восстание. Англичане укрылись в замке. Тем же вечером Дюнуа вступил в Руан через Мартенвильские ворота.
Осажденный без надежды на помощь, лишенный артиллерии, в то время как французы крушили замок ядрами, Сомерсет еще попытался торговаться о сдаче, но потом принял условия победителя: немедленный отказ от Кодебека, Танкарвиля, Онфлёра, Арка и Монтивилье. 29 октября англичане вышли из замка и ушли в направлении Кана.
Люди французского короля проследили, чтобы вступление их армии в Руан не дало повода ни к каким эксцессам. Англичане были непопулярны. Карл VII считал важным не уподобиться им. Торжественный въезд, совершенный им 10 ноября 1449 г. в три часа пополудни, был триумфом, достойным этой победы. Всем даровали прощенье. Королю было довольно и того, что он взял верх.
Зеваки, которых приучили презирать буржского короля, поняли, что время переменилось. Ведь процессия была воистину исключительной. Вслед за духовенством и латниками, вслед за лучниками и трубачами выступал за герольдами великолепный белый конь, которого вели под уздцы, без всадника. На высоком седле — дамском, которое было обтянуто сукном, расшитым лилиями, — искрился драгоценный ларец, содержащий в себе большую печать Франции. Далее на парадном коне следовал Гильом Жувенель дез Юрсен в длинном, подбитом мехом облачении канцлера, а непосредственно за ним двигался сам король Карл, «закованный во все белое» и сидящий на маленьком коне, покрытом таким же золотым сукном с лилиями, как и иноходец, везущий ларец.
Люди показывали друг другу Потона де Сентрая, несущего большой меч короля, и Жана Авара, держащего королевский стяг с тремя золотыми лилиями на лазоревом поле. Четыре конных пажа везли копье, дротик, секиру и арбалет короля. Четыре руанских горожанина держали балдахин.
Добрый народ восхищался шапкой Карла VII — шапероном из седого бобра с отворотами алого атласа, обшитыми золотым и шелковым шнуром. Застежка спереди была украшена огромным бриллиантом. Об этом долго говорили.
Проехал и Дюнуа. Поговаривали, что один только прибор меча Орлеанского бастарда стоил двадцать тысяч экю. Узнавали короля Рене, принцев, знатных баронов. Горожане увидели в лицо и человека, одно имя которого все чаще ассоциировалось с деловой средой, — королевского казначея Жака Кёра.
За королевским штандартом малинового атласа с вышитым изображением святого Михаила, сопровождаемым по углам золотыми солнцами, двигалась армия: около трехсот копий под началом итальянца Теода де Вальперга, старого королевского приверженца из трудных времен, еще шестьсот в конце процессии под началом Шарля де Кюлана и шестьсот лучников, которых вел Пьер Фротье, сир де Прёйи. Демонстрируя достоинство, король Франции в то же время показывал и силу.
В соборе запели «Те Deum». Карла VII принимали архиепископ Руанский в митре, а также епископы Эврё, Лизьё и Кутанса. Перед порталом, на возвышении, две девушки держали белого оленя, которого они преподнесли королю. Олень встал на колени. Во всяком случае, в это верили те, кто его видел.
Новый бальи Руана был назначен еще летом — это был Гильом Кузино, бывший полномочный представитель Карла VII. Он представил королю нотаблей. Суверен получил ключи от города и тут же передал их новому капитану — Пьеру де Брезе. Горожане пели «Те Deum» от всего сердца — они выпутались из положения без особого ущерба.
Для зрелища было сделано немало. На перекрестке баран — несомненно, из раскрашенного дерева — извергал вино из рогов и ноздрей, «а ниже воду». Известно, что для этого сделали десять-двенадцать трубок…
Из окна за триумфом наблюдал Талбот. Старый солдат остался в Руане, попав в число заложников, которых потребовал Карл VII. Печаль не мешала ему как знатоку восхищаться армией, которую ему показывали. Через недолгое время его выслали в Дрё для жительства под надзором. Он произнес о короле слова восхищения, которые стали повторять. Его освободили.
Купеческие круги быстро сделали из осенней кампании те выводы, которые напрашивались. В первые дни 1449 г. два клирика из города Парижа, Мартин де ла Планш и Тибо Тюд, купили совсем новый реестр, чтобы вносить туда «французские компании» — непременные сообщества «ярмарочных» торговцев и парижских горожан, — которые, как ожидалось, будут зарегистрированы после победы. Взятие Руана вслед за взятием Дьеппа означало открытие заново большого торгового речного пути, ведущего в Ла-Манш, а также в Центральную Францию и в Бургундию. Первым, кто явился в Дом с колоннами на Гревской площади, был 8 октября купец из Труа, привезший от имени французской компании груз из ста тысяч сельдей, купленных в Дьеппе.
Отныне по Сене перемещались сюренское и оксерское вино, пикардийское и нормандское зерно, копченая и соленая бочковая сельдь от рыбаков Нормандии и Артуа. Реку бороздили суда, которые везли вверх и вниз по течению поленья и хворост из Севра, балки из Вилле-Коттере, мостовой камень-песчаник и мельничные жернова из Ла-Ферте-су-Жуарр, сено с Нижней Сены, яблоки и груши из Нормандии, финики из Испании, лопаты и деревянные ложки работы вексенских ремесленников, сукна из Руана и инструменты из Кана. С октября 1449 г. в окружении купеческого прево поняли, что Столетняя война кончается. Реестр был готов.
Однако взятием Руана поход не закончился. Карл VII на самый суровый период зимы отправился в Жюмьеж. Там он пережил горестное событие — смерть Агнесы Сорель. Дюнуа тем временем развивал преимущество, созданное летом. 1 января 1450 г. после трехнедельной осады, в которой показали себя шестнадцать толстых бомбард, капитулировал Арфлёр. 18 февраля после месяца осады пал Онфлёр, 22 марта после недельной осады — Френе-ле-Виконт.
Потом стало известно, что англичане переходят в контрнаступление. Призыв о помощи, отправленный в сентябре Сомерсетом, был услышан, и 15 марта в Шербуре высадился с армией Томас Кириэл. Он собирался через Валонь и Кан идти на Руан. История повторялась. Как в 1346 г., как в 1415 г. Триумфальный набег, начатый на Котантене, должен был закончиться разгромом французов где-нибудь близ Креси или Азенкура. «Наш черед!» — воскликнул Сомерсет.
В середине апреля 1450 г. эта английская армия двинулась на Кан. Кириэл методично отвоевывал крепости, захваченные осенью Ришмоном. Капитан Валони Абель Руо тщетно ждал, что его осажденному городу придут на помощь: Франциск Бретонский и Артур де Ришмон решили не торопиться.
Карл VII занервничал и поручил графу Жану де Клермону, сыну герцога Бурбона, выправить ситуацию на Котантене. Кстати, король был бы не против назначить собственного наместника вместо герцога Бретонского, у которого со временем могло возникнуть искушение расположиться в Нормандии как у себя дома. Клермон двинулся на Котантен. Он встретился с англичанами на реке Вира, не успев соединиться с Ришмоном, который был еще рядом с Сен-Ло.
Клермон предпочел бы уклониться от боя до подхода главных сил. Он решился 25 апреля атаковать только затем, чтобы избежать бунта собственных солдат, свирепевших от зрелища англичан, которые спокойно переходят Виру и беспрепятственно направляются в Бессен. Кириэл собирался соединиться в Кане с Сомерсетом. Лучше было сейчас столкнуться с Кириэлом, не дожидаясь подкреплений от Ришмона, чем потом иметь дело с Кириэлом и Сомерсетом вместе, притом без гарантий, что к тому моменту Ришмон подоспеет.
Англичане вечером 14 апреля расположились в Форминьи, на дороге между Карантаном и Байё. Клермон в последний раз попытался связаться с коннетаблем — послал к нему гонца и назначил встречу в Форминьи под утро. Англичане ни о чем не подозревали. Заметив авангард графа де Клермона, они решили, что неминуема стычка. Через миг они поняли: предстоит сражение.
Клермон под утро ждал коннетабля. Поэтому он не рисковал отдавать приказ об атаке. Кириэл воспользовался утренней передышкой, чтобы укрепиться. Спешно выкопали несколько траншей, в землю врыли несколько кольев. Это было рассчитано на французскую конницу.
Кириэл думал, что это его Креси. Он забыл об артиллерии. В полдень кулеврины генуэзца Жирибо обрушили на англичан град мелких ядер, которые не нанесли бы большого урона каменной кладке, но оказались смертоносными для людей и лошадей. Чтобы захватить кулеврины, англичане взяли на себя инициативу в сражении.
Исход был еще неясен, когда на горизонте появилась большая армия. Крики радости в рядах англичан, приветствовавших приход Сомерсета, заглохли, когда стало очевидно, что это Ришмон с его тремястами копьями и восемьюстами лучниками.
Опасаясь попасть в окружение, англичане покинули оборудованные ими позиции и выстроились в боевой порядок перед Форминьи. Атака французской конницы под командованием Брезе смяла их левый фланг. Ришмон атаковал с фронта.
В дело вмешались нормандские крестьяне. Они хотели внести свой вклад в победу. Они сделали для этого немало, соревнуясь, кто перебьет больше всадников, выбитых из седла, и лучников, оружие которых не давало им преимуществ в рукопашном бою.
К вечеру 15 апреля Нормандия для Ланкастеров была потеряна. Разгром оказался полным. Тщательно подсчитали убитых англичан — 3774, и хронисты всерьез спорили, сколько было убито французов: пять, шесть, восемь или двенадцать. Коэтиви сделал из этого вывод:
Монсеньора коннетабля послал нам Бог.
В самом деле, без Ришмона англичане имели бы численное преимущество и остались на укрепленных позициях.
Английским гарнизонам больше не приходилось ждать подмоги. Авранш сдался Франциску I, наконец вступившему в войну. Клермон и Дюнуа соединились, чтобы войти в Байё. Для нанесения окончательного удара прибыл Карл VII: 5 июня 1450 г. он расположился у ворот Кана, в Арденнском аббатстве. Была организована осада: Дюнуа встал с юго-востока, со стороны Воселя, Ришмон и Клермон — с запада, напротив аббатства Мужей, Э и Невер — с северо-востока, напротив аббатства Жен. Артиллерия проделала в стене бреши. 24 июня Сомерсет предложил капитуляцию, не дожидаясь бойни, в которую превратился бы штурм. 1 июля Дюнуа принял ключи от города. 6 августа Карл VII совершил въезд, который он ловко связал со всеобщей амнистией, поставив Кан на одну доску с Руаном. Король простил даже купцов из Берне, снабжавших английскую армию. Страница была перевернута. Сомерсет отплыл в Кале.
С продолжением военных действий у Карла VII возникли затруднения. Война не прекращалась с предыдущего лета, и казна опустела. Жак Кёр ссудил сорок тысяч экю. Позже оказалось, что для этого ему самому пришлось влезть в долги.
21 июля сдался Фалез. Там обнаружили Талбота, который еще раз спас свою свободу, пообещав — шел Святой год[103] — отправиться в паломничество в Рим. Через три дня капитулировал Домфрон. Последней английской крепостью был Шербур, для осады которого пришлось использовать всю мощь королевской артиллерии. Братья Бюро установили бомбарды даже на взморье, где на пушки дважды в сутки приходилось надевать кожаные чехлы, чтобы они не пострадали от прилива. Шербур открыл ворота 12 августа.
Англичане отплыли к себе на остров. Ровно год назад, день в день, Дюнуа занял Понт-Одемер. Начав платить армии двенадцать месяцев в году, Карл VII порвал с традиционным циклом набегов и осад, каждый год начинающихся заново. Пятнадцать лет административных, финансовых и военных реформ наконец принесли свои плоды.
Ришмон был назначен губернатором Нормандии, Пьер де Брезе — великим сенешалем. Гильом Кузино стал бальи Руана, Робер Флоке — бальи Эврё.
Франсуа де Сюрьенн — Арагонец — добился, чтобы о его причастности к фужерскому делу забыли. Он присоединился к Карлу VII, честно отослав свой орден Подвязки Генриху VI. Он стал человеком победителя, который нуждался в таких солдатах. Ему нашли дело. В конечном счете Арагонец стал бальи Шартра.

Отвоевание Гиени

Spoiler (expand)

В Гиени для короля Франции дела обстояли хуже. Население ничуть не сочувствовало ему. Прагерия не слишком вдохновила баронов играть на руку тому, кто, в отличие от Карла V, уже даже не был их сувереном. Горожане знали, насколько их благосостояние зависит от торговли с Англией; свою враждебность они проявили еще при Карле V. Что касается духовенства, оно объединилось вокруг Пея Берлана. До какой степени нормандцы ощущали себя в оккупации, до такой гасконцы чувствовали себя хозяевами в своем доме. Единственное, за что они упрекали англичан, — за их отсутствие, равнодушие, а не за их присутствие.
Если бы им пришлось выбирать, гасконцы, несомненно, поколебались бы, вставать ли им на сторону короля Англии против короля Франции. Но, по их мнению, вопрос так не стоял. Лондонский король их почти не притеснял, и они боялись, став людьми парижского короля, потерять все. Они боялись королевского фиска, чиновников, говорящих на языке «ойль», судей, пропитанных парижскими обычаями, иностранных гарнизонов. Бордо чувствовал себя отчасти столицей, и бордосцы не хотели отказываться от этого ощущения. Жюрада[104] со времен Черного принца усвоила привычку обходиться без господина.
К тому же бордосцы поверили, что наступил мир. Перемирия принесли торговле очень ненадежное процветание, но это процветание было неподдельным. Только за зиму 1444/45 г. в Гулль вывезли тридцать тысяч бочек вина — для этого понадобилось нагрузить не менее ста тридцати шести судов. Сохранение привилегированных связей с Англией сочеталось здесь со свободным доступом к виноградникам верховий, уже занятых Валуа; перемирие предоставило этот доступ английским купцам. С 1444 г. бордосцы верили в сохранение мира, хоть и видели, что французский король вооружается. Их могло только разъярить возобновление военных действий, вину за которое они возложили на Карла VII.
Пока завершалось дело в Нормандии, Гиень выжидала. Французы — равно как и англичане — не могли по-настоящему вести войну на два фронта. Альбре и Фуа, которых вскоре сменил граф де Пантьевр, руководили операциями, не берясь за большие задачи: до полного покорения Нормандии это было бы преждевременным. Пали Коньяк и Сен-Мегрен, потом Молеон и Гиш, потом Бержерак и Базас. 1 ноября 1450 г. Арно Аманьё д'Альбре, сир д'Орваль, разгромил армию, набранную мэром Бордо. Ничто из этого не имело решающего значения.
Прибытие Дюнуа весной 1451 г. стало сигналом к началу настоящего штурма твердыни Ланкастеров. На сей раз в деле должны были принять участие Жан Бюро и его артиллерия. В мае пал Монгион. Через некоторое время, атакованный с суши и блокированный с моря, сдался Блей. Флот, который послали на выручку бордосцы, был рассеян, и его преследовали вплоть до широты Руайана. Ближе к 1 июня свои ворота открыли Бург, Либурн, Кастийон и Сент-Эмильон. В свою очередь пал Фронсак. Теперь Дюнуа контролировал устье Дордони. Он послал Жака де Шабанна в Антр-де-Мер.
Шарль, сир д'Альбре, тем временем занимал южные позиции Ланкастеров: за несколько дней пали Дакс, Дюрас, Рионс.
В Англии Генрих VI был парализован в политическом отношении. Саффолк оказался в тюрьме, Сомерсета открыто обвиняли в неспособности. Герцог Ричард Йорк вел себя уже как признанный соперник короля, а не просто как претендент в члены Совета. Бордо понял, что от Лондона ждать ему нечего.
Посредником выступил капталь де Буш. Он призвал всех умерить свои притязания. Бордосцы официально передали королю Англии, что ожидают от него помощи и, если ее не будет, договорятся с Карлом VII и совесть их будет чиста, потому что их сеньор пренебрег своим долгом защиты вассалов. На самом деле никто не желал осады, поскольку таковая ожесточила бы противника, и никто не хотел разрушения Бордо. Будущим мэром города назначили Жака Бюро. Он вошел в город с охранным свидетельством, чтобы начать переговоры.
Пей Берлан отстаивал интересы паствы: пусть те, кто поддержит Карла VII, получат полную амнистию, а остальные — шесть месяцев, чтобы покинуть Бордо. Разговор шел об освобождении от налогов, о праве чеканить монету. Предусматривалось даже создание Бордоского парламента. Бордосцы были бы полными дураками, отказавшись от таких выгодных условий.
Была достигнута договоренность о сдаче города, если английские подкрепления не придут к 23 июня. Никто не появился, и на закате герольд это зафиксировал. 30 июня Дюнуа вступил в город. Его сопровождали Арманьяк, Невер, Ангулем и Вандом. В лице Невера и Вандома в триумфе Валуа участвовали Бургундская и Анжуйская династии. Жюраты принесли присягу на верность Карлу VII. То же сделал Пей Берлан.
Оставалась южная база бывшей сеньории Плантагенетов. 7 августа Дюнуа подошел к Байонне; 20-го город сдался. Народ изумился облаку, показавшемуся в небе 21 августа во время вступления в город французской армии: оно имело форму белого креста, эмблемы партии Карла VII. Облако меняло форму. Сначала в нем увидели корону, потом лилию. Ветер все разогнал. Об этом долго говорили в регионе.
Карл VII назначил губернатором Гиени графа де Клермона, а сенешалем сделал Оливье де Коэтиви.
Генрих VI ради Бордо не шевельнул пальцем. Он забеспокоился, что может прийти очередь Кале, и направил туда кое-какие подкрепления. Кале был континентальным портом английской торговли, которую король умело облагал сборами. Англия обеспечивала благополучие Бордо, Кале — благополучие Англии. В этом состояла вся разница.
В дела Кале уже вмешивался Филипп Добрый. Бургундские Нидерланды и особенно Брюгге и Антверпен были крайне заинтересованы, чтобы английские купцы лишились прямого доступа на континентальный рынок. Генрих VI хорошо знал, что потери Кале англичане ему не простят. Он приготовился к этому.
Оливье де Коэтиви спас Кале своими неумелыми действиями. Гасконцы запомнили, какие уступки им сделали в 1451 г. Они удивились, когда сенешаль вознамерился заставить их платить налог на содержание его войск. Положение, которое пообещал французский король, было ощутимо более благоприятным, чем то, к которому они привыкли при Плантагенете или Ланкастере.
Реальное положение всего через год оказалось намного хуже. В Бурж отправилась депутация; ей вежливо отказали. Посланцам Бордо дали понять, что им следует активно участвовать в обороне Гиени.
Бордосцы сочли, что их одурачили. С другой стороны, они очень плохо восприняли административную колонизацию, связанную с установлением нового режима. Гасконцы чувствовали, что попали под опеку, а бретонскую клику, окружавшую Коэтиви, переносить было трудно. Когда граф де Клермон объявил, что в случае опасности созовет бан и арьербан, это вызвало единодушное недовольство. Считалось, что завоеванные земли будут защищены за счет короля, но бордосцы не понимали, что король не может платить, не получая денег от податных. Старейшина де Сен-Серён возглавил заговор, в котором приняло участие большинство знатных гасконцев. В августе 1452 г. Гастон де Фуа и сеньор де Леспарр прибыли в Лондон, где Сомерсет только что вновь перехватил бразды правления. Йорк на время был оттеснен. Настало время заново позолотить королевский герб. Тем самым угроза, нависшая над Кале, была бы устранена наилучшим образом.
Командование было поручено Талботу. Флот был готов взять курс на Кале, где его ожидали Дюнуа, Ришмон и Брезе. 17 октября он снялся с якоря, направился к Жиронде и 20-го пришвартовался в Сулаке. 23-го англичане вступили в Бордо, не встретив реального сопротивления. Коэтиви много говорил об обороне, но ничего заранее не предпринял. Его схватили, прежде чем он успел вступить в бой. Граф де Клермон едва не попал в ловушку и спасся в последний момент. Французское владычество рухнуло как карточный домик.
Все произошло, как того и следовало ожидать. Через две недели англичане уже были в Либурне, Кастийоне, Рионсе, Кадийяке, Лангоне. Руо отстоял Фронсак, а Бонифачо де Вальперга сумел удержать Блей.
Карл VII воспринял весть о катастрофе хладнокровно. Он ждал, что на результаты его победы последует покушение в Нормандии; это произошло в Гиени. Стали готовиться начать действия весной.
Талбот начал кампанию в марте 1453 г. В его руки попал Фронсак. В качестве подкрепления к нему подошла армия под командованием его собственного сына, виконта Лайла. Теперь встала задача возвращения великой Аквитании, Аквитании Плантагенетов, Аквитании Бретиньи.
Но те, кто строил такие планы, не учли новой силы Карла VII. Король Франции был в состоянии набрать армию.
Граф де Клермон предпринял наступление с юга. С ним были Сентрай, Орваль, Вальперга и некоторые другие из тех испытанных капитанов, на которых догадались опереться для организации постоянной обороны королевства. Пройдя через Беарн, к нему присоединился граф де Фуа. В апреле-мае 1453 г. без труда удалось освободить область Базаса. На Иванов день Клермон и Фуа заняли Медок. Оба маршала, Лоэак и Жалонь, тем временем двинулись из Перигора и Ангумуа. При помощи Жоашена Руо и Жана Бюро они взяли Шале, потом Жансак. В начале июля они осадили Кастийон. Английский гарнизон направил в Бордо призыв о помощи. Талбот сделал вид, что считает его напрасным проявлением растерянности.
Их можно подпустить еще ближе!
То есть Талбот жертвовал Кастийоном и рассчитывал, что исход войны решится в битве за Бордо. Но население очень хорошо знало, что ждет гасконцев, слишком поспешивших в 1452 г. нарушить присягу на верность, принесенную Карлу VII в 1451 г. Оно так же обозлилось на Талбота, как прежде на Коэтиви.
И тем не менее старый воин не был безучастен к несчастью земли, которую столько раз опустошала война. Узнав о приближении Клермона, он задумал ограничить ущерб для населения за счет правильной «битвы» — столкновения на ристалище, достойного рыцарей. Он предложил французам назначить «день».
Мы не можем иметь о вас определенных сведений, потому что вы каждый день перемещаете лагерь и переходите в другую местность. Дабы не гневить Бога и не отягощать и не разорять бедный народ, если вам будет угодно остановиться и подождать в сообразном месте в открытом поле, чтобы там встретиться, мы уведомляем вас, что в течение трех ближайших дней будем там собственной персоной. Так не отступайте же! И да падет вина на вас!
Это случилось 21 июня. Клермон согласился и ждал три дня под Мартиньясом. Талбот приблизился, сделал привал в двух лье от французов, накормил коней и велел отступать к Бордо. Лучники с дороги устали и не могли следовать за армией. Клермон и его всадники увидели их на привале и перебили.
Талбот просто-напросто решил, что французов слишком много. Предлагая устроить «битву», он был плохо осведомлен. Но он зря заявил, покидая Бордо, что его возвращение будет триумфальным. Бордосцы пожали плечами.
Англичане не могли ждать, пока маршалы, занятые на Дордони, соединятся с графом де Клермоном, — тогда французов стало бы еще больше. Талбот сообразил, что обстоятельства уже не те, какие были до несостоявшегося «дня». Если он допустит соединение сил противника, время начнет работать на французов. Но если он заставит Клермона тщетно искать пропитания для своих войск в Медоке, который разоряли достаточно часто, чтобы там остались какие-либо ресурсы, то же самое время будет работать против французов. Талбот переменил мнение: Кастийон надо деблокировать.

Кастийон

Spoiler (expand)

Прожив на свете более восьмидесяти лет, старый капитан мало значения придавал новшествам. Он намеревался искрошить при помощи своих конных «копий» пехоту, составлявшую основное ядро французской осадной армии. Что касается артиллерии Бюро и Жирибо, то что она может сделать против движущейся конной лавины? Талбот рассуждал так же, как в свое время рыцари Филиппа VI или Иоанна Доброго об английских лучниках.
Под Кастийоном Лоэак, Жалонь, адмирал Жан де Бюэй и великий магистр Жак де Шабанн перегруппировали своих людей, распределив их между несколькими укрепленными пунктами и временным лагерем, где спешно возвели легкие укрепления — частокол и рвы. Утром 17 июля 1453 г. Талбот пошел на приступ. Шабанн и Руо как раз сумели защитить ядро своих войск: они увели все силы в лагерь, оставив лишь на высотах в стороне от поля два бретонских отряда. Англичане обладали инициативой, и казалось, что они на пути к победе.
Французы на этом сыграли: они выпустили своих коней. Животные помчались прочь в огромном облаке пыли. Многие в английской армии приняли это за начало бегства. Однако зрелище было совершенно неожиданным, и некоторые предположили, что следует выждать и понаблюдать, а то и разведать обстановку, прежде чем возобновлять атаку. Талбот не прислушался к этим благоразумным голосам. Он решил смять беглецов. С криками «Талбот! Святой Георгий!» английская конница бросилась в атаку на укрепленный лагерь, иначе говоря, на то, что можно было принять за арьергард бегущей армии, еще не тронувшийся с места.
Перед частоколом на английскую конницу обрушился ливень свинца. Это открыл огонь Жирибо, тщательно нацелив свои орудия на место, где он ожидал появления врага. Англичане без прикрытия пытались под ядрами преодолеть ров. Появление бретонских всадников, до тех пор укрывавшихся в засаде на высоте, заставило их круто повернуть. Теперь англичане оказались меж атакующих бретонцев и французов, вышедших из укрепления. Отбиться для них оказалось невозможно. Вырвались лишь отдельные беглецы, которых потом встречали близ Сент-Эмильона. Талбот и его сын в этом побоище нашли смерть. Через три дня Кастийон капитулировал.
После этого Бордо был обречен. К Карлу VII приехал гонец от Жака де Шабанна, привезший стальное оплечье храброго Талбота. Король благочестиво помянул усопшего, велел отслужить «Те Deum» в честь победы и отправился к Бордо с частями, остававшимися в резерве для финального штурма. Во всех городах королевства провели процессии по случаю полного поражения англичан.
Граф де Фуа осадил Кадийяк, граф де Клермон взял на себя осаду Бланкефора. Впрочем, сопротивления больше почти никто не оказывал. В середине августа Бордо был осажден, а флот блокировал его порт. Жан де Бюэй поставил свою артиллерию в Лормоне. Король расположился в сердце Антр-де-Мер.
Бой при Кастийоне уничтожил английскую армию. Об организации какого-то подобия обороны больше не было и речи. Бордосцы страшились мести короля Франции и без колебаний поддержали своего нового сенешаля Роже де Камуа, пытавшегося собрать последних из стойких и помочь осажденным крепостям. Но все было тщетно. 19 сентября пал Кадийяк. Далее наступила очередь Рионса и, наконец, Бланкефора.
Англичане в Кадийяке пытались капитулировать как обычно, предложив десять тысяч экю за возможность свободно уйти. Карл VII пренебрег этим предложением: он им передал, что денег ему хватает. Англичане были отправлены в тюрьму. Капитан города был гасконцем; его обезглавили на месте за измену. Прошли времена, когда крепости брали одну за другой и защищали одну за другой одни и те же воины. Английские солдаты изрядно удивились, что не могут искать лучшей участи в другом месте.
Положение под Бордо было не самым блестящим. Французы тщетно искали провизию в разоренном краю. Этого-то и добивался Талбот, но его уже здесь не было, чтобы этим воспользоваться. Бедствия осаждающих усугубила эпидемия чумы. Что касается осажденных, они умирали от голода. Англичане заговорили о капитуляции — им грозила самое большое тюрьма. Гасконцы знали, что им грозит веревка или топор, и колебались дольше. Наконец они отправили к Карлу VII парламентеров — дворян, бюргеров и клириков. Те сказали, что готовы на все, лишь бы бордосцам оставили жизнь и имущество. Король посмотрел на них пренебрежительно: он сделает с ними, что захочет.
Бюро начал обстреливать город из пушек. Жители дрогнули. 8 октября в Лормоне их депутаты приняли условия короля. Бордо должен был заплатить сто тысяч экю и терял все привилегии. Тем, кто хотел уехать в Англию, дозволялось туда отправиться. Король изгнал двадцать гасконцев, которых считал более виновными, чем другие. Это были те люди, которые в первую очередь ждали, что их повесят. Они были рады и тому, что остались в живых. На этих условиях Карл VII простил город.
19 октября 1453 г. англичане вышли с оружием и направились на свои корабли. Карл VII позволил себе роскошь дать каждому экю на пропитание. Через несколько часов над Бордо взвилось знамя с лилиями. Но король погнушался вступать в город. Оставив Клермона и Бюро следить за завоеванной территорией, он поселился в Лузиньяне.
Столетняя война кончилась. С точки зрения Бордо, завершилась трехвековая борьба.
Все вполне сознавали, что для Франции пришли новые времена. Была выпущена медаль с изображением Карла, Которому Хорошо Служат. Медаль отчеканили в 1451 г. в честь Карла Победоносного. Вокруг щита с тремя лилиями шла в два ряда простая легенда:
Когда я была сделана, без различия
Осторожному королю, другу Божьему,
Подчинялись повсюду во Франции,
Кроме как в Кале — сильной крепости.

Это было правдой.

-Добавлено-Исторические источники

Spoiler (expand)

Столетняя война никогда не испытывала недостатка в своих историках. Люди XIV и XV вв., очевидцы или исследователи своей эпохи, побуждаемые желанием, чтобы их прочли, или просто потребностью писать, написали много. Историк не мог бы отрицать, что эти рассказы, жизнеописания, хроники и дневники — изложение канвы событий и в то же время попытки объяснить их, чаще характерные, чем убедительные, — оказывают ему помощь. Даже если очевидец или толкователь событий, боев или трудностей, имевший к ним больше или меньше отношения, самым бесстыдным образом перевирает факты и ничего в них не понимает, он уже тем самым выдает секрет собственного представления о своей истории и о поведении других.
Впрочем, за эти два века, в течение которых люди старались сохранить память о трудных временах, в которые они жили, историческая литература сделала большой шаг вперед. Пришел конец одному литературному жанру — жанру хроник, авторы которых списывали друг у друга и под видом рассказа обо всем нередко впадали в компиляцию или выдумки. Вольная или невольная переработка текста выдает пристрастного, а не объективного автора. Когда этот прием практикуется систематически и порой включает вымысел в чистом виде, он становится формой полемики. Научный текст, памфлет и даже миф — все это составные части историографии. Но историческое повествование проходит проверку, становясь аргументом в публичных дебатах историков. Критика этих трудов необходима, но использовать их можно. Современный историк может опираться на труд своего далекого собрата только при условии, что будет проверять его, однако он бы сильно ошибся, лишив себя этого труда.
Официальная историография, торжественная и династическая, продолжалась в форме «Больших французских хроник». Канцлер Пьер д'Оржемон, составлявший их при Иоанне Добром и Карле V, ловко насыщал цитатами, заимствуемыми из королевских архивов, рассказ, представляющий собой откровенный панегирик династии Валуа. Историография у Оржемона входит в арсенал политической пропаганды. Это относится и к периоду, когда при Карле VII Жан Жувенель дез Юрсен, брат канцлера Гильома, доходит до включения собственных свидетельств в рассказ о недавних событиях, который он наполняет соображениями и размышлениями, имеющими глубоко личный оттенок. Рамки официальной историографии несколько раздвигаются и тогда, когда нормандский клирик, составляющий «Хронику первых четырех Валуа» из «Больших хроник» и еще нескольких более ранних рассказов, добавляет на удивление современный набор данных, полученных устным путем и часто содержащих суровые суждения о французском рыцарстве и его тактических концепциях. Не очень интересная в самом начале, это хроника становится ценным источником сведений о временах Карла V и начале царствования Карла VI: она часто оригинальна в том, то касается нормандских дел и парижских движений, причем к последним автор отнюдь не скрывает симпатии.
Оставим в стороне другие «продолжения». Большая часть из них, например хроника монаха Ришара Леско из Сен-Дени, посвященная началу царствования Филиппа VI, всего лишь продолжает традицию Гильома де Нанжи и Жеро из Фраше.
Les Grandes chroniques de France. Publi?es… par Jules Viard. Paris: Soci?t?de l'Histoire de France, 1920–1953. 10 vol.
Pintoin, Michel. Chronique du religieux de Saint-Denys: contenant le regne de Charles VI de 1380 a 1422. Publi?e en latin pour la premi?re fois et traduite par m. L. Bellaguet. Paris: Impr. de Crapelet, 1839–1852. 6 vol. [Documents in?dits sur l'histoire de Franc? 6].
Juvenal des Ursins, Jean. Histoire de Charles VI, roy de France, et des choses m?morables advenues durant quarante-deux ann?es de son r?gne: depuis 1380 jusqu'? 1422. Publ. par MM. Michaud… et Poujoulat. Paris: Ed. du commentaire analytique du Code civil, 1836. [Nouvelle collection des m?moires pour servir a l'histoire de Franc? 1, 2].
Chronique des quatre premiers Valois (1327–1393). Publi?e pour la premi?re fois pour la Soci?t? de l'histoire de France, par M. Sim?on Luce. Paris: Vve de J. Renouard, 1862.
Lescot, Richard. Chronique de Richard Lescot, religieux de Saint-Denis (1328–1344), suivie de la continuation de cette chronique (1344–1364). Publi?e pour la premiere fois pour la Soci?t? de l'histoire de France, par Jean Lemoine. Paris: Renouard: H. Laurens, 1896 Soci?t? de l'histoire de France].
Зато хроники стали вызывать самый живой интерес с тех пор, как авторы обратили внимание на то, что непосредственно окружало их самих. Квалифицировать эти тексты, авторы которых имели самые обширные замыслы, но которые свидетельствуют прежде всего о жизни города или квартала, как рассказы из локальной истории значило бы недооценить их. На самом деле такие хроники позволяют нам понять глубинные силы, действовавшие в обществе, и ясно разобраться, как современники воспринимали события, которые в краткосрочной перспективе оценивать трудно.
Так, приор парижских кармелитов с площади Мобер, Жан де Венетт, с 1340 по 1368 г. — а во времена Этьена Марселя ежедневно — писал хронику, очень пристрастную, выражавшую очень враждебное отношение к принцам и знати и одно время сочувственное к купеческому прево, но в ней отражалась вся жизнь Парижа, какой ее можно было увидеть из монастыря кармелитов. Точно так же автор «Нормандской хроники XIV в.», написанной в конце царствования Карла V, но начинающейся с начала войны, включает в нее рассказы о войне — не что иное, как воспоминания латника, принявшего участие в нормандских походах. В «Зерцале знати Эсбея» ему вторит Жак де Эмрикур.
Каноник из Реймса Жан Ле Бель написал «Правдивую и достойную историю» 1426–1461 гг., где пытался критически оценивать получаемую информацию и объективно судить о событиях. Но здесь чувствуется пристрастие автора к рыцарским подвигам, как и его презрение к бюргерским интересам. В этом рассказе, в целом написанном с сочувствием к англичанам, через некоторое время нашел вдохновение Иоанн Замаасский — Ян де Прейс, — чтобы написать свое «Зерцало историй», большое значение придал ему и Фруассар, взяв там прежде всего материал для своего повествования о временах Иоанна Доброго.
Другую точку зрения, ограниченную, но с добавлением множества сведений личного характера и анекдотов из жизни, представляет «Книга рыцаря де ла Тур Ландри», которую в 1371 г. в назидание собственным детям составил бывший воин, рыцарь Жоффруа де ла Тур Ландри. Историк не вправе ей пренебречь.
Jean de Venette. Continuationis chronici Guillelmi de Nangiaco pars tertia. 1340 ? 1368 // Cuillaume de Nangis. Chronique latine de Guillaume de Nangis de 1113 ? 1300: avec les continuations de cette chronique de 1300 ? 1368. Nouvelle ?dition revue sur les manuscrits. Annot?e et publi?e pour la Soci?t? de l'histoire de France, par H. Geraud. Paris: J. R?nouard et cie, 1843. [Soci?t? de l'histoire de France. Publications in octavo. 33, 35].
Chronique normande du XIVe si?cle. Publiee pour la Soci?t? de l'histoire de France, par Auguste et ?mile Molinier. Paris: Librairie Renouard, 1882. [Soci?t? de l'histoire de France. Publications in octavo. 317, 324].
Le Bel, Jehan. Chronique de Jean le Bel. Publi?e pour la Soci?t? de l'histoire de France, par Jules Viard et Eugene Deprez. Paris: Librairie Renouard, H. Laurens, successeur, 1904–1905. [Soci?t? de l'histoire de France. Publications in octavo. 205]. [Русский перевод: Жан Ле-Бель. Правдивые хроники/пер. М. В. Аникиева // Хроники и документы Столетней войны. СПб: Издательство СПб университета, 2005.]
Hemricourt, Jacques de ?uvres, publ. par le chevalier C. de Borman. A. Bayot (et ?. Poncelet). (Acad. roy. de Belgique, comm. roy. d'hist., publ. in-4). Bruxelles: Kiessling et cie, P. Imbreghts, successeur, 1910–1931. 3 vol.
Outremeuse, Jean d'. Le Myreur des histors, chronique de Jean des Preis dit d'Outre meuse. Publ. par A. Borgnet [et Stanislas Bormans]. Bruxelles: Hayez, 1864–1887. 7 vol.
Ceoffroi de la Tour Landry. Le livre du chevalier de La Tour Landry, pour l'enseigne ment de ses filles. Publi? d'apr?s les manuscrits de Paris et de Londres par M. Anatole de Montaiglon. A Paris: Chez P. Jannet, 1854.
He следует довольствоваться работами только «французских» историков. Чтобы понять первые десятилетия Столетней войны, неизбежно приходится обращаться к английским авторам. «Historia sui temporis» Адама Муримута воспроизводит для нас за период до 1347 г. воспоминания клирика, активно участвовавшего в политических делах, посла Эдуарда II в Авиньоне, здравомыслящего наблюдателя событий того периода, когда оба королевства одновременно шли к конфликту.
Хранитель реестров двора в Кентербери Роберт из Эйвсбери дает в труде «Об удивительных деяниях короля Эдуарда III» подробный рассказ о войне и дипломатических демаршах, которые привели к заключению договора в Бретиньи.
Murimuth, Adam. Adami Murimuthensis Chronica sui temporis. Edidit et recensuit Thomas Hog. Londini: Sumptibus Societatis, 1846.
Robertus de Avesbury. Adu Murimuth Continuatio chronicarum. De Gestis mirabilibus Regis Edwardi Tertii. Edited by Edward Maunde Thompson. London: printed for H. M. Stationery off., by Eyre and Spottiswoode, 1889. [Rolls series].
В этой когорте хронистов, старавшихся воспроизвести историю, при этом не лишая себя права изложить личное мнение, особое место занимают трое. Этим местом они обязаны желанию изложить собственные свидетельства, обоснованными симпатиями к своим героям и даже своему эпическому вдохновению. В исторической литературе своего времени, безусловно, задают тон Фруассар. Герольд Чандоса и Кювелье, пусть даже современный историк должен с большой осторожностью использовать их рассказы.
Жан Фруассар, родившийся в Валансьене в бюргерской семье, очень скоро в качестве молодого клирика, а затем священника оказался совсем рядом с главными действующими лицами своего времени. Приближенный королевы Филиппы де Эно, спутник герцога Кларенса, позже близкий к Роберту Намюрскому, он далее стал капелланом графа Блуаского Ги де Шатийона, побывал у графа де Фуа Гастона Феба, был связан с правителем Эно графом Вильгельмом Остреванским и, наконец, закончил дни при дворе Ричарда II, где умер немногим позже 1404 г.
Следовательно, Фруассар познакомился со всеми точками зрения, услышал все аргументы, со всех сторон пережил драму своего времени. Испытывая сильные симпатии к англичанам до 1370 г., он довольно скоро принял профранцузскую позицию графа Блуаского, умерил свои суждения после встреч с Гастоном Фебом, под влиянием Вильгельма Остреванского склонился на сторону Бургундца, поддержал миротворческие стремления Ричарда II.
При всей вовлеченности в конфликты своего времени он тем не менее обладал скрупулезностью истинного историка. Много путешествовав — он побывал даже в Италии — и наслушавшись всего, он осознал относительность истины. Он задавал вопросы, он читал. Он искал очевидцев. Он разъезжал по архивам. По мере подбора документов и продолжения работы он обогащал текст оттенками и дополнял его. В частности, он переписывал свою первую книгу, за тридцать лет претерпевшую несколько редакций.
Тем не менее Фруассар не был ни очень умен, ни очень проницателен. Пристрастный из-за ангажированности, доверчивый по наивности, он громоздит мелкие подробности и плохо улавливает главное. Он путается в географии и хронологии. Современному историку надо знать, что можно выяснить у этого колоритного рассказчика, неспособного возвыситься над событиями, но хорошего знатока людей и тонкого наблюдателя повседневных реалий войны. Его мнение — это мнение рыцарей, которые его окружают и для которых развлечением служит грабеж, а отдыхом — насилие. Впечатление на него производят удачные поступки, красивые доспехи, достопамятные подвиги. С него можно спрашивать только за то, что он видел сам.
Если Фруассар был знаком с представителями всех сторон. Герольд Чандоса — преданный слуга Черного принца. «Жизнь и подвиги презнатного принца Уэльсского и Аквитанского» — длинная поэма, написанная около 1386 г., где личные воспоминания поставлены на службу умеренному поэтическому дару ради вящей славы принца. Герольд Чандоса побывал в Аквитании, а также в Испании. Его панегирик — творение соратника.
О представителе другого лагеря, Жане Кювелье, того же сказать нельзя. Последний из труверов, писавших на языке «ойль», в «Жизнь Бертрана Дюгеклена» вкладывает больше чужих воспоминаний, чем собственных. Он обращается к «Большим хроникам», он использует ныне утраченные хроники, в частности, бретонские, несомненно, достойные внимания, и добавляет ко всему этому отдельные соображения, почерпнутые из опросов очевидцев событий. В потоке компиляций, чаще всего некорректных, иногда возникают интересные замечания, которые очень полезно вылавливать.
Froissart, Jean. Chroniques. Publi?es par Sim?on Luce, Gaston Raynaud, L?on Mirot… [et al.] Paris: J. Renouard. 1869–1975. 15 vol. [Soci?t? de l'Histoire de Franc? 269 282]. [Русский перевод 1-й книги: Фруассар Жан. Хроники: 1325–1340 / пер. М. В. Аникиева. СПб: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2008.]
Chandos Herald. Le Prince Noir. Po?m? du h?raut d'armes Chandos' texte critique suivi de notes par Francisque-Michel. London: J.G. Fotheringham, 1883.
Cuvelier. Chronique de Bertrand Du Guesclin par Cuvelier, trouv?re du XIV eme si?cle. Publi?e pour la premi?re fois par E. Charri?re. Paris: F. Didot fr?res,1839. [Collection de documents in?dits sur l'histoire de France. 1re s?rie. Histoire politique].
Творчество Кристины Пизанской имеет совсем иную природу. Писательница с именем, зарабатывавшая пером на жизнь, потому что ей надо было растить детей и потому что, в конце концов, она привыкла к интеллектуальной независимости, дочь врача и астролога Карла V, после 1404 г. написала «Книгу деяний и добрых нравов мудрого короля Карла V» только затем, чтобы угодить герцогу Бургундскому. Действительно, в пику тенденциям времени, когда тон задавал его племянник Людовик Орлеанский, Филипп Храбрый желал появления памятника во славу своего брата Карла V — затейливого перечня достоинств мудрого короля. Анекдоты, собранные Кристиной Пизанской, — те самые, которые ходили в Париже через двадцать лет после смерти короля. Так же, как при Карле V, они дают сведения о политическом обществе, которое их культивировало и распространяло. Но непосредственности в этом заказном произведении нет.
Christine de Pisan. Le livre des fais et bonnes meurs du sage roy Charles V. Publi? pour la Soci?t? de l'histoire de France (S?rie ant?rieure a 1789) par S. Solente… Paris: H. Champion, 1936–1940. 2 vol. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France].
Поэты оставляют самые интересные свидетельства, когда они не пытаются рассказывать, а лишь напоминают. В этом отношении братоубийственные войны и бедность народа равно вдохновляли Гильома де Машо в «Суде короля Наварры», а в следующем поколении — Алена Шартье в «Лэ о мире», Эсташа Дешана в «Балладе о мире с англичанами» и Кристину Пизанскую, которая верней находит здесь свое место с «Ламентациями о бедах гражданской войны». Но надо сказать, что суждения Эсташа Дешана — это не только суждения поэта, ученика Гильома де Машо. Это суждения королевского бальи, опытного человека, чиновника, очень хорошо осведомленного о ситуациях и событиях, потому что он сам в них участвовал.
Cuillaume de Machaut. ?uvres. Publiees par Emest Hoepffner. Paris: Firmin-Didot, 1908–1921. 3 vol. [Soci?t? des anciens textes fran?ais].
Eustache Deschamps. Oeuvres compl?tes. Publi?es d'apr?s le manuscrit de la Biblioth?que nationale par le marquis de Queux de Saint-Hilaire et Gaston Raynaud. Paris: F. Didot, 1878–1903. 11 vol. [Soci?t? des anciens textes fran?ais].
Christine de Pisan. Oeuvres po?tiques. Publi?es par Maurice Roy. Paris: F. Didot, 1886–1889. 3 vol. [Soci?t? des anciens textes fran?ais]
В XV в. очевидцев было в избытке. Уже в годы несовершеннолетия Карла VI канцлер Людовика I Анжуйского, епископ Жан Ле Февр, вел дневник, представляющий большой интерес как источник сведений о начале и развитии событий Великой схизмы Запада. Позже два секретаря Парижского парламента прямо в реестрах судебных заседаний, между записями о защитных речах и передачах дел, каждый день записывали мелкие и важные факты, очевидцами которых они были. Современный историк обнаружит здесь настоящий дневник.
В то же время один парижанин, возможно — каноник Жан Шюффар, вел «Дневник Парижского горожанина», где тщательность наблюдений за материальной жизнью — за ценами на овощи, за уличными происшествиями, — а также методичный пересказ расхожих слухов и изложение, часто неявное, собственного мнения сообщают историку то, чего не даст больше ни один источник того времени: мысли среднего француза.
Le F?vre, Jean. Journal de Jean Le F?vre, ?v?que de Chartres, chancelier des rois de Sicile Louis ler et Louis II d'Anjou. Publ. par H. Moranvill?. Paris: A. Picard, 1887.
Nicolas de Baye. Journal de Nicolas de Baye: greffier du Parle ment de Paris, 1400–1417. Texte complet publi? pour la Soci?t? de l'histoire de France par Alexandre Tuetey. Paris: Renouard, 1885–1888. 2 vol. [Soci?t? des anciens textes fran?ais].
Fauquembergue, Cl?ment de. Journal de Cl?ment de Fauquembergue, greffier du Parlement de Paris, 1417–1435. Texte complet publie pour la Soci?t? de l'histoire de France par Alexandre Tuetey; avec la collaboration de Henri Lacaille. Paris: H. Laurens. 1903–1915. 3 vol. [Soci?t? des anciens textes fran?ais].
Journal d'un bourgeois de Paris: 1405–1449 [attribu? au chanoine Jean Chuffart], Publ. d'apr?s les mss. de Rome et de Paris par Alexandre Tuetey. Paris: H. Champion, 1881. [Soci?t? de l'histoire de Paris et de I'lle de France].
Иное дело — литература. В том, что эти компилятивные и часто заказные исторические произведения необъективны, нет никаких сомнений. Читать их надо с осторожностью.
При Карле VII три главных имени в этом жанре — Жан Жувенель дез Юрсен и Жан Шартье, уже упомянутые, и Герольд Берри. «История Карла VI» Жувенеля, «Хроники Карла VII» Жана Шартье и оба труда Жиля Ле Бувье, прозванного Герольдом Берри, «Хроника короля Карла VII» и «Отвоевание Нормандии» — классические произведения, по прямой линии продолжающие традицию хроник во славу суверена. Однако каждый автор производит свой анализ, в зависимости от своих функций или социального положения, выражает тревоги и высказывает мнения, которые в конечном счете придают произведению неоспоримую оригинальность. История глазами герольда — совсем не то, что история глазами крупного бюргера, ставшего президентом парламента.
Juvenal des Ursins, Jean. Histoire de Charles VI, roy de France, et des choses m?morables advenues durant quarante-deux ann?es de son r?gne: depuis 1380 jusqu'? 1422. Publ. par MM. Michaud… et Poujoulat. Paris: Ed. du commentaire analytique du Code civil, 1836. [Nouvelle collection des m?moires pour servir a l'histoire de Franc? 1, 2].
Chartier, Jean. Chronique de Charles VII, roi de France. Nouvelle ?dition revue sur les manuscrits, suivie de divers fragmens in?dits. Paris: P. Jannet, 1858. 3 vol. [Biblioth?que elz?virienne].
Cilles le Bouvier. Les chroniques du roi Charles VII par Gilles Le Bouvier dit le h?raut Berry. Publi?es pour la Soci?t? de l'histoire de France par Henri Courteault et L?once Celier avec la collaboration de Marie-Henriette Jullien de Pommerol. Paris: C. Klincksieck, 1979. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France].
Blondel, Robert. Narratives of the expulsion of the English from Normandy, 1449–1550. Edited, from mss. in the Imperial Library at Paris; by the rev. Joseph Stevensen… London: Longman, Green, Longman, Roberts and Green, 1863.
He задерживаясь на некоторых второстепенных текстах, ценных в том отношении, что они содержат подробные сведения об отдельных моментах войны, как «Хроника Девы» или труд нормандского нотария Пьера Кошона, перейдем к бургундским историкам. Певцы двора Филиппа Доброго — Ангерран де Монстреле, Матье д'Эскуши и Жорж Шателлен — ставили настоящий талант на службу династическому величию того, кому служили. Хороший поэт Шателлен, хроника которого дошла до нас лишь частично, еще пытается быть непредвзятым. Этого нельзя сказать о епископе Жане Жермене, чья «Liber virtutibus» — не более чем идеализированный портрет лучшего из государей. Наконец, современный историк предпочтет менее масштабные труды, авторы которых внимательней к жизненным реалиям и к изнанке внешней пышности: таковы рассказы дипломата Жильбера де Ланнуа или герольда Жана Ле Февра, прозванного Золотым Руном.
Chronique de la Pucelle ou Chronique de Cousinot; suivie de la Chronique normande de P. Cochon relatives aux r?gnes de Charles VI et de Charles VII… Cuillaume Cousinot. Publi?es… d'apr?s les manuscrits avec notices, notes et d?veloppements par M. Vallet de Viriville. Paris: Adolphe Delahays, 1859. [Chronique normande.]
Monstrelet, Enguerrand de. La chronique d'Enguerran de Monstrelet: en deux livres, avec pi?ces justificatives 1400–1444. Publi?e pour la Soci?t? de l'histoire de France, par L. Douet-d'Arcq… Paris: Mme ve J. Renouard, 1857–1862. 6 vol. [Soci?t? de l'histoire de France. Publications in octavo; 91, 93. 99. 105, 108, 113].
Escouchy, Mathieu d'. Chronique de Mathieu d'Escouchy. Publ. par Gaston du Fresne de Beaucourt. Paris: Ve J. Renouard, 1863–1864. 3 vol. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France].
Chastellain, Georges. Oeuvres. Publi?es par Kervyn de Lettenhove. Bruxelles: Heussner. 1863–1866. [Acad?mie royale de Belgique].
Lannoy, Ghillebert de. Oeuvres de Ghillebert de Lannoy: voyageur, diplomate et moraliste. Recueillies et pub. par Ch. Potvin. Louvain: Impr. de P. et J. Lefever, 1878. [Si?cle litt?raire des dues de Bourgogne. Ghillebert de Lannoy].
Le F?vre, Jean. Chronique de Jean Le F?vre, seigneur de Saint-Remy. Transcrite d'un manuscrit appartenant a la Biblioth?que de Boulogne-sur-Mer et publi?e pour la Soci?t? de l'Histoire de France par Fran?ois Morand. Paris: Renouard. 1876–1881. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France].
В то время, когда рыцарство уже не всегда совершало подвиги на полях сражений и в основном придавало больше представительности рыцарским орденам принцев, а также вдохновляло авторов популярных романов, в большей или меньшей степени воспроизводивших сюжеты романов Круглого стола, каждый принц стремился приобрести талантливого хрониста, который бы фиксировал его великие деяния и в то же время воспевал величие его двора. Тем самым принц вступал в ряд легендарных героев. У Карла Орлеанского был Гильом Кузино, у Людовика Бурбонского — Жан Кабаре, у Иоанна Алансонского — Персеваль де Каньи, у Гастона де Фуа — Гильом Лезёр.
Здесь история почти смыкается с биографией. Завершением этого процесса станет труд Коммина. Еще в начале века «Книга деяний маршала Бусико» и «История Карла V» Кристины Пизанской вошли звеньями в литературную цепочку, никогда не прерывавшуюся и идущую от Жуанвиля через Герольда Чандоса и Кювелье. «Хроника Артура Ришмона» Гильома Грюэля — яркий пример неполного и пристрастного произведения. Если бы не интеллектуальные достоинства автора, то же самое можно было бы сказать об истории Карла VII, составленной епископом Тома Базеном с целью вознести образ короля, внимавшего советам Тома Базена, и соответственно принизить Людовика XI, сославшего епископа. В рассказе Тома Базена, работе поздней и полной скрытой полемики, больше можно почерпнуть из его соображений по посторонним поводам, чем из свидетельств, которые он приводит в поддержку своих взглядов.
Не забудем о человеке, писавшем только для себя и близких. Как «Парижский горожанин» в качестве очевидца описывал жизнь столицы в беспокойное военное время, так рыцарь Жан де Бюэй, адмирал Карла VII в конце войны, в «Юнце», написанном с целью практического приобщения молодых дворян к военному искусству и военной морали, описал походную жизнь такой, как испытал ее на себе, и изложил свои представления о благородстве воина. Эта иносказательная книга, занимающая промежуточное место между историческим и педагогическим жанрами, имеет ценность как честное свидетельство, где даже искажения отражают менталитет автора. Таких людей, как автор книги «Юнец», непохожей на систематичные работы герольдов Берри и Золотого Руна, были тысячи: Бюэй не сознавал себя свидетелем истории.
Cabaret (Jean) d'Onronville. La Chronique du bon due Loys de Bourbon par J. Cabaret d'Orville. Publiee… par A.-M. Chazaud. Paris: Renouard, 1876. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France].
Cagny, Perceval de. Chroniques de Perceval de Cagny. Publi?es pour la premiere fois pour la Soci?t? de l'histoire de France par H. Moranville. Paris: Renouard, 1902. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France].
Leseur, Cuillaume. Histoire de Gaston IV, comte de Foix: chronique fran?aise in?dite du XVe si?cle. Par Guillaume Leseur; publiee pour la Soci?t? de l'histoire de France par Henri Courteault. Paris: Renouard, 1893–1896. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France].
Le livre des faicts du bon messire Jean Le Maingre, dit Boucicaut, mar?chal de France et gouvemeur de Gennes//Nouvelle collection des memoires pour servir a l'histoire de France. Joseph-Franfois Michaud et Jean-Joseph Franfois Poujoulat. Paris: [s. п.], 1836. 1?re s?rie. Tome second.
Cruel, Cuillaume. Chronique d'Arthur de Riche mont: conn?table de France, duc de Bretagne (1393–1458). Par Guillaume Gruel; publiee pour la Soci?t? de l'histoire de France par Achille Le Vavasseur. Paris: Renouard, H. Laurens, successeur, 1890. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France 249].
Basin, Thomas. Histoire de Charles VII. E: d. et trad, par Charles Samaran; avec la collab. de Henry de Surirey de Saint R?my. Paris: Les Belles lettres, 1933–1944. 2 vol. [Les Classiques de l'histoire de France au Moyen a[ge.]
Bueil, Jean de. Le jouvencel. Publi? pour la Soci?t? de l'histoire de Franc? introduction biographique et litteraire par Camille Favr? texte ?tabli et annot? par L?on Lecestre. Paris: Renouard, 1887–1889. 2 vol. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France].
Итак, полсотни этих историографических трудов составляют основу наших знаний о фактах, их развитии, их взаимосвязи. Надо добавить несколько крупных произведений по политической теории, важность которым придает как роль, которую они играли в принятии решений главными действующими лицами, так и представление об изменчивости взглядов и об умонастроениях, какое они дают.
Главной работой этого жанра во времена Карла V было «Сновидение садовника», стихотворная аллегория, где давалось определение властям, соперничающим за воздействие на христианское общество, и источникам власти суверена, равно как и критериям легитимности публичной власти. Идеи, всплывающие здесь в диалоге клирика и рыцаря, имена которых автор не пожелал назвать, — это идеи, которыми руководствовались Карл V и его Совет. Заботы, которые можно увидеть за этими рассуждениями, — точное отражение тех, которые занимали умы людей, занимавших какие-либо ответственные посты во Франции 1376 г. Позже гуманист Никола де Кламанж вложил в свой трактат «Разрушение церкви» весь опыт сделанных ошибок и всю надежду на спасительные реформы. Поколением позже были даны другие формулировки того же идеала, когда епископ Бовезийский Жан Жувенель дез Юрсен составил длинный памфлет «Достопочтенные отцы в Господе…», приготовив его для сорвавшейся сессии Генеральных штатов.
Среди огромного числа выучеников схоластики особое место следует выделить великому богослову Жану Жерсону, который часто выражал глубинные чаяния народа, уставшего от игр принцев. Напротив, пристрастность Жана Пти не должна побуждать историка отказываться от обращения к памфлетам, подбор аргументов в которых ясно отражает политические и религиозные принципы одной из партий. Оба автора сходятся в желании спасти единство церкви, и «Жалоба Церкви», написанная автором «Апологии тираноубийства», любопытным образом перекликается с трактатом «О схизме и папстве», который в то же время обнародовал Жерсон.
Со времен «Сновидения садовника» Франция пережила много драм, и договор в Труа заставил теоретиков власти снова задаться вопросом об истинной природе Короны и о правах, которые распространяются на нее. Нормандец Робер Блондель в «Ответе доброго и верного француза народу Франции» произвел критический анализ договора 1420 г. В своем большом труде «Права Короны во Франции» он определил принципы в свете реально переживаемой ситуации. Тоже самое сделал Жувенель в речи, написанной для Штатов 1440 г. Другой юрист, Жан из Терр-Руж, показал в «Трактате о наследовании Короны» беспочвенность притязаний Ланкастера. Вся эта литература, где ход мыслей подчинен строгим правилам (большая часть которой еще труднодоступна, поскольку содержится в разрозненных рукописях или в старинных изданиях), тем не менее знакомит нас как с людьми, так и с сущностью политической проблемы.
Надо еще вспомнить настоящий трактат по международному праву — «Древо сражений» Оноре Боне. Эта кодификация военного права и этот менее бесполезный, чем может показаться на первый взгляд, труд ценны для понимания психологических пружин, определявших исход многих переговоров и многие политические решения.
Brunei, Jean-Louis. Traitez des droits et libertez de l'Eglise Gallicane. [Paris]: [s.n.], 1731. Tome 2. — Содержит единственное полное издание «Сновидения садовника». Репринт: Le songe du vergier: qui parle de la disputacion du clerc et du chevalier: sur l'imprime; par Jacques Maillet, l'an mil cccc quatre vints & unze, le vintieme jour de mars. Strasbourg: Palais de l'universite;,1957.
Clamanges, Nicolas de. Le Trait? de la ruine de l'Eglise de Nicolas de Clamanges et la traduction franjaise de 1564. Paris: E. Droz, 1936.
Juvenal des Ursins. Jean. Exrits politiques de Jean Juv?nal des Ursins. Publi?s pour la Soci?t? de l'histoire de France par P. S. Lewis; avec le concours de Anne-Marie Hayez. Paris: C. Klincksieck: ill., 1978–1992. 3 vol. [Publications pour la soci?t? de l'histoire de France].
Chartier, Alain. Le quadrilogue invectif. E: dite par E. Droz. Paris: H. Champrion, 1923.
Chartier, Alain. Les oeuvres latines d'Alain Chartier. E: d. critique par Pascale Bourgain-Hemeryck… Paris: E: d. du Centre national de la recherche scientifique, 1977.
Cerson, Jean de. OEuvres compl?tes. Introd., texte et notes par Mgr Glorieux. Paris; Toumai; Rome [etc.]: Descl?e, 1960–1973. 10 tomes en 11 vol.
Honore Bonet. L'Arbre des batailles d'Honor? Bonet. Publi? par Elmest Nys… Bruxelles et Leipzig: C. Muquardt; Londres & New-York: Trubner & Co. [etc.], 1883.
Мы не можем в этом обзоре перечислить все документальные источники по вековой истории франко-английского конфликта, так повлиявшего на феодальный мир, что нужно было бы упомянуть все европейские архивы и все публикации на основе их материалов. Даже внутреннюю историю воюющей Франции, основанную прежде всего на документах, хранящихся в Национальном архиве, в большинстве архивов департаментов и во многих муниципальных архивах, нельзя написать без обращения к бельгийским архивам — Генеральному архиву королевства. Государственному архиву Гента, Муниципальному архиву Брюгге и т. д. — и к английским архивам, в частности, к финансовым сериям Государственного архива Великобритании (Public Record Office), без которых нам не хватало бы основных источников сведений об управлении областями, находившимися под властью Плантагенета, а потом Ланкастера. Наконец, необходимо напомнить, что полное исследование того времени предполагает использование Ватиканских архивов.
Поэтому здесь можно будет найти лишь краткий список основных систематических публикаций. С другой стороны, многие документы содержатся в приложениях или в оправдательных документах в трудах, упомянутых в библиографии далее.
Ordonnances des Roys de France de la troisieme race, recueillies par ordre chronologique… Paris: Impr. royale [-imperiale, nationale], 1723–1849. 22 vol.
Archives nationales (France). Registres du tresor des chaites. Paris: Impr. nationale, 1958–1984.T. 1; t. 2, pt. 1; t. 3; in 5.
Mandements d actes divers de Charles V (1364–1380): recueillis dans les collections de la Bibliotheque Nationale. Publi?s ou analyses par M. L?opold Delisle. Paris: Imprimerie nationale, 1874.
Viard, Jules. Documents parisiens du regne de Philippe VI de Valois: 1328–1350. Elxtraits des registres de la chancellerie de France. Paris: Champion, 1899–1900. 2 vol.
Les grands traites de la guerre de Cent ans. Publi?s par E. Cosneau. Paris: A. Picaid, 1889.
Proceedings and ordinances of the Privy Council of England: 1386–1542. Edited by Sir Nicholas Harris Nicolas… London: [pr. by G. Eyre and A. Spottiswoode], 1834–1837. 7 vol.
Calendar of the Close Rolls preserved in the Public Record Office. London: Published by Her Majesty's Stationery Office, 1892–1963. 45 vol.
Calendar of the Patent Rolls preserved in the Public Record Office. London: Published by Her Majesty's Stationery Office, 1893–1973. 70 vol.
Calendar of signet letters of Henry IV and Henry V (1399–1422). Edited by J.L. Kirby. London: H.M.S.O., 1978.
Letters and Papers illustrative of the Wars of the English in France during the reign of Henry VI (with a translation). Ed. by J. Stevenson. London: Longman, Green, Longman, and Roberts, 1861–1864. 2 vol.
Rymer, Thomas. Foedera, conventiones, literae… Editio tertia. Hagae Comitis: apud Joanne m Neaulme, 1739–1745. 10 vol.
Registres des papes d'Avignon publi?s par l'Есоlе fran?aise de Rome. Paris, 1884–1979. 120 vol.
Denifle, Henri: Chatelain, Emile. Chartuiarium Universitatis Parisiensis. Paris: Delalain, 1889–1897. 4 vol. — Auctarium chartularii Universitatis parisiensis… Paris: Delalain puis Didier, 1894–1964. 6 vol.
Denifle, Heinrich: Samaran, Henricus Carolus; Van Moe, Aemilius A.; Ville, Susanna. Auctarium Chartularii. Paris: H. Didier, 1935–1942. 3 vol.
Судебные документы позволяют не только познакомиться с делами, которые разбирались судом. Благодаря историческим изложениям мотивов, представляемым сторонами и частично воспроизводимым в приговорах, протоколы судебных заседаний становятся кладезем сведений о социальных структурах, демографии, ментальностях. В настоящее время немыслимо систематическое издание тысяч протоколов, которые сохранились во Франции и которые часто полезны для историков, но читатель может обратиться к некоторым ярким публикациям и даже к изданиям отдельных уникальных документов, как, например, документы обоих процессов Жанны д'Арк.
Timbal, Pierre-Clement. La guene de cent ans vue a travers les registres du Parle ment. Paris: Centre national de la recherche scientifique,1961. [Pubhcations du Centre d'?tudes d'histoire juridique].
Tuetey, Alexandre. Testaments enregistr?s au Parle ment de Paris sous le regne de Charles VI. Paris: Impr. nationale, 1880. [Documents inedits].
Registre criminel du Chatelet de Paris. Du 6 septembre 1389 au 18 mai 1392. Publ. pour la premiere fois par la Soci?t? des bibliophiles fianfois; par Al. Cache maree; introd. par Henri Duples-Agier. Paris: Ch. Lahure, 1861–1864. 2 vol.
Paris pendant la domination anglaise (1420–1436): documents extraits des registres de la Chancellerie de France par Auguste Longnon. Paris: C.H. Champion, 1878. [Soci?t? de l'histoire de Paris et de I'lle-de-France.]
Proces de condamnation et de rehabilitation de Jeanne d'Arc, dite La Pucelle. Publi?s… par Jules Quicherat. Paris: J. Renouard, 1841–1849. 5 vol.
Proces de condamnation de Jeanne d'Arc… Texte ?tabli et publi? par Pierre Tisset; avec le concours de Yvonne Lanhers. Paris: Klincksieck, 1960–1971. [Soci?t? de l'histoire de France.]
Proces en Nullite de la Condamnation de Jeanne D'Arc. E: d. par la Soci?t? de l'histoire de France. Texte ?tabli et publi? par Pierre Duparc. Paris: C. Klincksieck, 1977–1979. 2 vol.
История войны — и история трудностей, переживаемых городом и деревней во времена военных действий, — очень явственно отражается в финансовых документах. Уже упомянутые «Ордонансы» и «Календари» содержат основные регламентарные тексты из фискальной и монетной сфер. Счетные книги и налоговые реестры позволяют уточнить реальные расходы и доходы.
Еще не подготовлено ни одной систематической публикации значительных серий квитанций и «смотров», хранящихся в фондах Казначейства (Exchequer) в Государственном архиве Великобритании и среди «подлинников» Национальной библиотеки. Также есть лишь отдельные частичные издания местных счетов папских сборщиков налогов, счетов, в основном и составляющих серию «Collectorie» Ватиканских архивов. Зато сохранившиеся бухгалтерские документы Французского королевства сейчас как раз издаются, как и значительная подборка генеральных счетов Бургундии.
Несомненно, материал, который могут дать местные, домениальные, а также муниципальные счета, еще нескоро будет исчерпан. Следует отметить, что удачным дополнением к муниципальным счетам, включающим богатую информацию о том, во что война реально обходилась населению, оказавшемуся под угрозой, представляют прекрасные серии, содержащие протоколы совещаний эшевенов и консулов.
Мы можем упомянуть лишь отдельные примеры, полезным дополнением к которым стала бы региональная библиография.
Comptes du Tresor (1296, 1316. 1384, 1477). Publi?s par Robert Fawtier; sous la direction de Ch.-V. Langlois. Paris: Impr. nationale, 1930.
Pocquet du Haut-Jusse, Barthelemy Amedee. La France gouvern?e par Jean sans Peur: les depenses du Receveur g?neral du royaume. Paris: Presses Universitaires de France, 1959. [M?moires et documents publi?s par la Soci?t? de I'Ecole des Chartes; 13).
Les joumaux du Tresor de Philippe VI de Valois; suivis de I'Ordinarium thesauri de 1338–1339. Publi?s par Jules Viard. Paris: Imprimerie nationale, 1899. [Collection de documents in?dits sur l'histoire de France, publi?s par les soins du ministre de I'instruction publique.]
Comptes g?n?raux de I'Etat bourguignon entre 1416 et 1420. Publ. par M. Michel Mollat. Paris: Impr. nationale: C. Klincksieck, 1965–1978. 4 vol. [Recueil des historiens de la France. Documents financiers; 5].
Les Contribuables pansiens a la fin de la guerre de Cent ans: les roles d'import de 1421, 1423 et 1438. Publ. par Jean Favier. Genev? Paris: Droz, 1970.
Documents relatifs au Clos des Calees de Rouen et aux armies de mer du roi de France de 1293 a 1418. Recueillis et analys?s par Anne Merlin-Chazelas. Paris: Bibliotheque nationale, 1977–1978. 2 vol. [Collection de documents in?dits sur l'histoire de France. 2–1].
Higounet-Nadal, Arlette. Les comptes de la taille et les sources de l'histoire d?mographique de P?rigueux au XIVe si?cle. Paris: S.E.V.P.E.N, 1965.
Wolff, Philippe. Les «estimes» toulousaines des XIVe et XVe si?cles. Toulouse: Bibliotheque de I'Association Marc Bloch de Toulouse, 1956.
L'assiette de l'import direct a la fin du XIVe si?cle: le livre d'estimes des consuls de Saint-Flour pour les ann?es 1380–1385. Publ. par Albert Rigaudiere. Paris: Presses universitaires de France, 1977.
Comptes du Domaine de la Ville de Paris… Texte ?dit. et annot. par Alexandre Vidier,… Leon Le Grand… et Paul Dupieux, puis J. Monicat. Paris: impr. nationale. 1948–1958. 2 vol. [Histoire g?n?rale de Paiis…[W]].
Chauvin-Lechaptois, Monique. Les comptes de la chatellenie de Lamballe (1387–1482). Rennes: Universit? de Haute-Bretagne, 1977.
Известно, насколько переписка способствует пониманию поступков или, по крайней мере, мотивов этих поступков. Историк Столетней войны, к сожалению, имеет в распоряжении мало столь ценных источников, и большая часть собраний документов этого жанра еще не стала объектом тщательного изучения. Это относится к серии «Ancient correspondence» Государственного архива Великобритании и отдельным торговым перепискам, информирующим нас о положении дел и мнениях.
Документы, способствующие анализу экономической ситуации, чаще изучались, чем публиковались. Их пример — фискальная документация, приведенная ниже. Сеньориальные источники в этом массиве материала занимают привилегированное положение, но большие серии документов, относящихся к истории французской торговли, еще ждут своего издателя. Английские эрудиты в этом нас значительно опережают.
Тем не менее представление о разнообразии этих исторических источников можно получить по нескольким работам, краткий список которых претендует не более чем на показательный характер.
Le Terrier de Jean Jossard. coseigneur de Chatillon-d'Azergues, 1430–1463. Publ. par Rene Fedou. Paris: Impr. nationale, 1966. [Documents in?dits sur l'histoire de France. 5].
Les Affaires de Jacques Coeur, journal du Procureur Dauvet, proces-verbaux de s?questre et d'adjudication. E: d. par M. MoUat… Paris: A. Colin, 1952–1953. 2 vol.
Favier, Jean. Le Commerce fluvial dans la r?gion parisienne. I, Le Registre des compagnies franfaises (1449–1467). Paris: Imprimerie Nationale, 1975. [Histoire g?n?rale de Paris).
Comptes du sel de Francesco di Marco Datini, pour sa compagnie d'Avignon, 1376–1379 = Libro di ragione e conto di salle. Publi?s par Christiane Villain- Gandossi. Paris: Bibliotheque nationale, 1969. [Collection de documents inedits sur l'histoire de France. 7].
The local port book of Southampton for 1439-40. Edited with an introd. by Henry S. Cobb. Southampton: The University, 1961.
Coleman, Olive. The Brokage book of Southampton, 1443–1444. Southampton: University of Southampton, 1960–1961. 2 vol.
Ни одно из художественных произведений того времени не безразлично к обществу, которое, в зависимости от жанра, представляет собой основную тему или просто фон. Наряду с последними героическими песнями и первыми романами, лирическими поэмами и трактатами об искусстве умирать можно упомянуть два труда, чтение которых знакомит с образом жизни двух социальных сред, получивших четкую характеристику.
Le livre de la chasse de Gaston Phoebus; transcrit en fran?ais moderne avec une introduction et des notes par Robert et Andr? Bossuat. Paris: Librairie Cyn?g?tique, 1931.
Le m?nagier de Paris: trait? de morale et d'economie domestique compos? vers 1393. E: d. par J?rome Pichon. Paris: Impr. de Crapelet, 1846. 2 vol. [Soci?t? des bibliophiles fran?ais.]

[konrad karlovich]

Библиография
Общие работы

Spoiler (expand)

Lavisse, Ernest. Histoire de France depuis les origines jusqu'a la r?volution. Sous la direction de Ernest Lavisse. Tome quatrieme. I,Les premiers Valois et la Guerre de Cent ans (1328–1422) par A. Coville. Tome quatrieme. II, Charles VII, Louis XI et les premieres ann?es de Charles VIII (1422–1492) par Ch. Petit-Dutaillis. Paris: Hachette, 1902.
Perroy, Edouard. La guerre de Cent Ans. Paris: Gallimard, 1945. 6е ?d. [Русский перевод: Перруа, Эдуард. Столетняя война/пер. М. Ю. Некрасова. СПб.: Евразия, 2002.]
Contamine, Philippe. La Guene de Cent ans. Paris: Presses universitaires de France, 1968. [Que sais-je 1309.]
Lewis, Peter Shervey. La France a la fin du Moyen age: la soci?t? politique. Traduit de l'anglais par Claude Yelnick. Paris: Hachette, 1977.
Fowler, Kenneth. Le si?cle des Plantagenets et des Valois: La lutte pour la supr?matie, 1328–1498. Trad, de Jane Fillion. Paris: A. Michel, 1968. [Русский перевод: Фаулер, Кеннет. Эпоха Плантагенетов и Валуа: Борьба за власть (1328–1498) / Пер. С. Кириленко. СПб.: Евразия 2002.]
Mollat du Jourdin, Michel. Genese m?dievale de la France moderne, XIV–XVe si?cles. Paris: Arthaud, 1970.
Huizinga, Johan. Le Declin du Moyen-Age. Trad, du hollandais par Julia Bastin. Paris: Payot, 1967. [Русский перевод: Хейзинга, Иохан. Осень Средневековья: Соч. в 3-х т. Т. 1: Пер. с нидерланд. М.: Прогресс — Культура, 1995.]

Политическая история и финансовые дела

Spoiler (expand)

Guеn?е, Bernard. L'Occident aux XIVe et XVe si?cles: Les etats. Paris: Presses universitaires de France, 1971. [Nouvelle Clio; 22].
Pouvoir et societe en France: (XIVe-XVe si?cles). Par Fran?oise Autrand. Paris: Presses universitaires de France, impr. 1974. [Dossiers Clio; 75].
Favier, Jean. Finance et fiscalit? au bas Moyen age. Textes choisis et pr?sent?s par Jean Favier. Paris: Soci?t? d'?dition d'enseignement sup?rieur,1971.
Bossuat, Andre. L'idee de nation et la jurisprudence du Parlement de Paris au XVe si?cle // Revue Historique. 1950 (204). P. 54–61.
Gazelles. Raymond. La soci?t? politique et la crise de la royaut? sous Philippe de Valois. Paris: Lib. d'Argences, 1958.
Goville Alfred. Les Etats de Normandie: leurs origines et leur d?veloppe ment au XIVe si?cle. Paris: Imprimerie nationale, 1894.
Gilles, Henri. Les Јtats du Languedoc au XVe si?cle. Toulouse: E. Privat, 1965.
Lacour, Rene. Le Gouvernement de l'apanage de Jean, due de Berry: 1360–1416. Paris: A. Picard, 1934.
Leguai, Andre. Le Bourbonnais pendant la guerre de Cent Ans. Moulins: Impr. r?unies, 1969.
Tucoo-Ghala, Pierre. Gaston Рhoebus et la vicomt? de B?arn (1343–1391). Bordeaux: Impr. Biere, 1959.
Marquette, Jean-Bernard. Les Albret. Bazas: Les Amis du Bazadais, 1975–1979. 5 vol. [Les Cahiers du Bazadais].
Henneman, John Bell. Royal taxation in fourteenth century France. Princeton, N.J.: Princeton University Press. 1971–1976. 2 vol.
Rey, Maurice. Les Finances royales sous Charles VI: les causes du d?ficit: 1388–1413. Paris: Imprimerie nationale. 1965.
Wolfe, Martin. The Fiscal system of Renaissance France. New Haven London: Yale university press. 1972.
Humbert, Frangoise. Les finances municipals de Dijon du milieu du XIVe si?cle a 1477. Paris: Les Belles Lettres, 1961. [Publications de I'Universit? de Dijon; 23).
Samaran, Gharies; Mollat, Gudlaume. La Fiscalit? pontificale en France au XIVe si?cle: P?riode d'Avignon et du grand schisme d'Occident. Paris: De Boccard. 1968. (Reprod. de I'?d. de 1905.)
Favier, Jean. Les finances pontificales: a T?poque du grand Schisme d'occident 1378–1409. Paris: Ed. E. de Boccard. 1966.
Dupont-Fenier, Gustave. Etudes sur les institutions financieres de la France a la fin du Moyen-age. Paris: Firmin-Didot et Cie. 1930–1932. 2 vol.
Maugis, Edouard. Histoire du Parlement de Paris: de I'avenement des rois Valois a la mort d'Henri IV. Paris: A. Picard. 1913–1916. 3 vol.
Jassemin, Henri-Frederic. La Chambre des Comptes de Paris au XVe si?cle, pr?c?d? d'une ?tude sur ses origines. Paris: Picard. 1933.
Postan, M. M. The costs of the Hundred Years' War // Past & present. 1964 (27). P. 34–53.
The English Government at work, 1327–1336. Ed. by James F. Willard and William A. Morris. I. Central and prerogative administration. Cambridge (Mass.): The Mediaeval Acade my of America, 1940. [The Mediaeval Acade my of America publications; 37).
Ramsay, James Henry. А History of the revenues of the Kings of England (1066–1399). Oxford: the Clarendon press, 1925.
Finance and Trade under Edward III. By members of the History School; edited by George Unwin. Manchester: University Press, 1918. [Publications of the University of Manchester. Historical series; XXXII]. Reprint: London: F. Cass, 1962.
Harriss, Gerald Leslie. King, parliament, and public finance in medieval England to 1369. Oxford: Clarendon Press. 1975.

Война и общество

Spoiler (expand)

Bamie, John. War in Medieval English Society: Social Values and the Hundred Years War 1337-99. London: Weidenfeld and Nicolson, 1974.
War, literature and politics in the late Middle Ages: [essays in honour of G.W. Coopland]. Edited by C.T. Allmand. Liverpool: Liverpool university press, 1976.
Luce, Simeon. La France pendant la guerre de cent ans: ?pisodes historiques et vie privaux XIVe et XVe si?cles. Paris: Hachette, 1890–1893. 2 vol.
Boutet, Dominiqu? Strubel, Armand. Litt?rature, politique et soci?t? dans la France du Moyen age. Paris: Presses universitaires de France, 1979. [Litteratures modernes; 18].
Champion, Pierre. Histoire po?tique du XVe si?cle. Paris: H. Champion, 1923. [Biblioth?que du XVe si?cle. 27–28].
Le Noblesse au Moyen age (Xle — XVe si?cles): essais a la memoire de Robert Boutruche. Reunis par Philippe Contamine. Paris: Presses universitaires de France, 1976.
Kilgour, Raymond Lincoln. The decline of chivalry, as shown in the French literature of the late middle ages. Cambridge, Mass.: Harvard university press, 1937.
Mollat du Jourdin, Michel. Les pauvres au Moyen age: ?tude sociale. Paris: Hachette, 1978.
Etudes sur l'histoire de la pauvret? (Moyen age, XVIe si?cle). Sous la direction de Michel Mollat. Paris: Sorbonne, 1974. [Publications de la Sorbonne].
Coville, Alfred. Documents sur les Flagellants // Histoire litteraire de la France. T. 37. Paris: Imprimerie Nationale, 1938. P. 390–411.
Aries, Philippe. L'homme devant la mort. Paris: Editions du Seuil, 1977. [L'Univers historique; 24]. [Русский перевод: Арьес, Филипп. Человек перед лицом смерти / Пер. В. К. Ронина. М.: Прогресс: Прогресс-академия, 1992.]
Tenenti, Alberto. La vie et la mort: a travers l' art du XVe sikle. Paris: A. Colin, 1952. [Cahiers des Annales; 8].

Организация войны

Spoiler (expand)

Contamine, Philippe. Guerre, ?tat et soci?t? a la fin du Moyen age: Audes sur les arm?es des rois de France: 1337–1494. Paris; La Haye: Mouton, 1972. [Civilisations et soci?t?s; 24].
Hewitt, Heiberi James. The organization of war under Edward III, 1338—62. Manchester: Manchester U.P.; New York: Barnes & Noble, 1966.
Lyon, Bryce D. From fief to indenture: the transition firom feudal to non-feudal contract in Western Europe. Cambridge: Harvard University Press, 1957.
Powicke, Michael Rhys. Military obligation in medieval Elngland: a study in liberty and duty. Oxford: Clarendon Press, 1962.
The Hundred Years War. Edited by Kenneth Fowler. London: Macmillan; New York: St. Martin's Press,1971. [Problems in focus series).
Caier, Claude. L'Industrie et le commerce des armes dans les anciennes principaut?s beiges: du XIIIe a la fin du XVe si?cle. Paris: les Belles Lettres, 1973. [Bibliotheque de la Facult? de Philosophie et Lettres de I'Universit? de Liege; 203].
Chatelain, Andre. Architecture militaire m?di?vale: principes el?mentaires. Paris: Union R.E.M.P.A.R.T. 1970.
Ritter Raymond. L'architecture militaire du Moyen age. Paris: Fayard,1974. [R?surrection du passe].
Foumier, Gabriel. Le Chateau dans la France medievale: essai de sociologie monumentale. Paris: Aubier Montaigne, 1978. [Collection historique].
Cille, Bertrand. Les ing?nieurs de la Renaissance. Paris: Hermann, 1964. [Points. Sciences; 15].

Военное искусство

Spoiler (expand)

Contamine, Philippe. La guerre au Moyen age. Paris: Presses universitaires de France, 1980. [Nouvelle Clio; 24]. [Русский перевод: Контамин, Филипп. Война в Средние века / Пер. Ю. П. Малинина и др. СПб.: Ювента, 2001. — (Историческая библиотека).]
Lot, Ferdinand. L'Art militaire et les arm?es au Moyen age en Europe et dans le Proche-Orient. Paris: Payot, 1946. 2 vol.
Hale, John Rigby. The Art of War and Renaissance England. Washington: Folger Shakespeare Library, 1961. [Folger Booklets on Tudor and Stuart Civilization.]
Keen, Maurice Hugh. The laws of war in the late Middle Ages. London: Routledge & K. Paul; Toronto: University of Toronto press, 1965. [Studies in political history).
Wise, Terence. Medieval warfare. London: Osprey Publishing, 1976.
Koch, Hannsjoachim Wolfgang. Medieval warfare. London: Bison Books, 1978.
Contamine, Philippe. L'oriflamme de Saint-Denis aux XIVe et XVe si?cles. Nancy: Institut de recherche regionale, 1975.

Демография и Черная чума

Spoiler (expand)

Mols, Roger. Introduction a la demographie historique des villes d'Europe du XIVe au XVIIIe si?cle. Gembloux: J. Duculot, 1954–1956. 3 vol.
La demographic medieuale: sources el methodes. Actes du congres de I'Association des historiens medi?vistes de l'enseigne ment sup?rieur public, Nice, 15–16 mai 1970. Paris: Les Belles lettres, 1972. [Annales; 17].
Baralier, Edouard. La demographie provenpale du XIIIe au XVIe si?cle: avec chiffres de comparaison pour le XVIIIe si?cle. Paris: S.E.V.P.E.N., 1961. [Demographie et soci?t? (Paris); 5].
Higounel-Nadal, Arlelte. Les comptes de la taille et les sources de l'histoire d?mographique de P?rigueux au XIVe si?cle. Paris: S.E.V.P.E.N, 1965.
Carpentier, Elizabeth; Gl?nisson, Jean. La d?mographie fran?aise au XIVeme si?cle // Annales E.S.C. 17 (1962). P 109–129.
Biraben, Jean-Noel. Les hommes et la peste en France et dans les pays europ?ens et m?diterran?ens. Paris; La Haye: Mouton; Paris: Ёсо1е des hautes ?tudes en sciences sociales, 1976. 2 vol. [Civilisations et soci?t?'s; 36].
Carpentier, Elizabeth. Autour de la Peste Noire: Famines et epid?mies dans l'histoire du XIVe siecle 11 Annales E.S.C. 17 (1962). P. 1062–1092.
Coville, Alfred. Merits contemporains sur la peste de 1348 a 1350 // Histoire litteraire de la France. T. 37. Paris: Imprimerie Nationale. 1938. P. 325–390.
Gl?nisson, Jean. La seconde peste: I'?pid?mie de 1360–1362 en France et en Europe / / Annuaire-Bulletin de la Societe d'Histoire de France. 1968–1969 (1971). P. 27–38.

Кризисы и волнения

Spoiler (expand)

Abel. Wilhelm. Crises agraires en Europe: XIIIe — XXe si?cle. Paris: Flammarion, 1973. [Nouvelle bibliotheque scientifique.]
Mollat du Jourdin, Michel: Wolff, Philippe. Ongles bleus, Jacques et Ciompi: les revolutions populaires en Europe aux XIVe et XVe si?cles. Paris: Calmann-L?vy, 1970. [Les grandes vagues r?volutionnaires; 7)].
Villages desertes et histoire economique: XIe-XVIIIe si?cles. Ed. par I'Ecole pratique des hautes etudes. Vie section et le CenUe de recherches historiques. Paris: S.E.V.P.E.N, 1965. [Les Hommes et la terre; 11].
Medeiws, Marie-Therese de. Jacques et chroniqueurs: une Aude compar?e de recits conte mporains relatant la Jacquerie de 1358. Paris: H. Champion,1979. [Nouvelle bibliotheque du Moyen age; 7].
Denifle, Heinrich. La d?solation des eglises, monasteres, hopitaux en France, pendant la guerre de cent ans. Paris: A. Picard et fils, 1897–1899. 2 part en 3 vol.
Denifle, Henri. La d?solation des eglises. monasteres et hopitaux en France vers le milieu du XVe si?cle. Macon: Protat. 1897.
Luce, Simeon. Histoire de la Jacquerie: d'apres des documents in?dits. par L?opold- Victor Delisle. Paris: H. Champion, 1894.
Mirot, Lion. Les insurrections urbaines au debut du regne de Charles VI (1380–1383): leurs causes, leurs consequences. Paris: A. Fontemoing,1905.

От истоков до Карла V

Spoiler (expand)

Favier, Jean. Philippe le Bel. Paris: Fayard,1978. [Le Livre de poche.]
Deprez, Eugene. Les pr?iminaires de la guerre de cent ans: la papaut?, la France et I'Angleterre (1328–1342). Paris: A. Fontemoing,1902. [Bibliotheque des Ecoles fran?aises d'Athenes et de Rome; 86).
Lucas, Henry Stephen. The Low Countries and the Hundred Year's War, 1326–1347. Ann Arbor: University of Michigan, 1929. [University of Michigan publications. V. 8. History and political science.]
Burne, Alfred Higgins. The Crecy war a military history of the Hundred Years War from 1337 to the peace of Bretigny, 1360. London: Eyre & Spottiswoode, 1955. [Русский перевод: Берн, Альфред. Битва при Креси: история Столетней войны с 1337 по 1360 г. / Пер. П. В. Тимофеева. М.: Центрполиграф, 2004. — (Битвы, изменившие историю).]
Delachenal, Roland. Histoire de Charles V. Paris: A. Picanj et fils, 1909–1931. 5 vol.
Toumeur-Aumont, Jean-Midinc. La bataille de Poitiers (1356) et la construction de la France. Paris: Presses universitaires de France, 1940. [Publications de I'Universite de Poitiers. S?rie Sciences de I'homme].
Hewitt, Herbert James. The Black Princes expedition of 1355–1357. Manchester: Manchester University Press, 1958.
Actes du Colloque international de Cocherel, 16, 17 et 18 mai 1964. Vemon: Cercle d' etudes vemonnais, impr. 1966. [Les Cahiers vemonnais; no. 4].
Russell, Peter Edward Lionel. The English intervention in Spain and Portugal in the time of Edward III & Richard II. Oxford: Clarendon Press. 1955.

Политический кризис и религиозный кризис

Spoiler (expand)

Nordberg, Michael. Les dues et la royaut?: Etudes sur la rivalit? des dues d'Orleans et de Bourgogne. 1392–1407. Stockholm: Svenska Bokforlaget, 1964. [Studia historica upsaliensia; 12].
Coville, Alfred. Jean Petit, la question du tyrannicide au commencement du XVe si?cle. Paris: Editions A. Picard. 1932.
Coville, Alfred. Les Cabochiens et I'ordonnance de 1413. Paris: Hachette. 1888.
Delaruelle, Etienne; Labande, Edmond-Rene; Ourliac, Paul. L'Eglise au temps du Grand Schisme et de la crise conciliaire (1378–1449). Paris: Bloud et Gay. 1962–1964. [Histoire de I'Eglise; 14).
Valois, Noel. La France et le grand schisme d'Occident. Paris: A. Picard et fils, 1896–1902. 4 vol.
Martin, Victor. Les origines du gallicanisme. Paris: Bloud & Gay, 1939. 2 vol.
Favier, Jean. Les finances pontificales: a' I'?poque du grand Schisme d'occident 1378–1409. Paris: Ed. E. de Boccard, 1966.
Cenese et debuts du grand schisme d'Occident: (1362–1394). Centre national de la recherche scientifique.Colloque international,Avignon,25–28 septembre 1978. Paris: Editions du C.N.R.S., 1980.
Coville, Alfred. Gontier et Pierre Col et I'humanisme en France au temps de Charles VI. Paris: Droz. 1934.
Morrall, John Brimyard. Gerson and die Great Schism. Manchester. Manchester University Press, 1960.
Omato, Ezio. Jean Muret et ses amis Nicolas de Clamanges et Jean de Montreuil: contribution a I'?tude des rapports entre les humanistes de Paris et ceux d'Avignon: 1394–1420. Geneve: Droz, 1969. [Publications du centre de recherches d'histoire et de philologie. Hautes ?tudes medi?vales et modernes; 6].
Badel, Pierre-Yves. Le Roman de la Rose au XIVe si?cle: Etude de la reception de I'oeuvre. Geneve: Droz, 1980. [Pubbcations romanes et franfaises; 153].

Возобновление войны

Spoiler (expand)

Palmer, John Joseph Norman. Elngland, France and Christendom, 1377-99. London: Roudedge and K. Paul. 1972.
Jones, Michael. Ducal Brittany, 1364–1399: relations with England and France during the reign of Duke John IV. London: Oxford University Press, 1970. [Oxford historical monographs.]
Knowlson, George Akenhead. Jean V, due de Bretagne, et I'Angleterre (1399–1442). Cambridge: Heffer, 1964. [Archives Historiques de Bretagne; No. 2).
Mirot, Leon. Une Tentative d'invasion en Angleterre pendant la guerre de Cent ans (1385–1386). Paris: A. Picard et fils. 1915.
Vale, Malcolm Graham Allan. English Gascony, 1399–1453: a study of war, government and politics during the later stages of the Hundred Years' War. London: Oxford university press, 1970. [Oxford historical monographs; 5].
Azincourt. Pr?sent? par Philippe Contamine. Paris: R. Julliard,1964. [Archives; 5].
Burne, Alfred Higgins. The Agincourt war: a military history of the latter part of the Hundred Years' War from 1369 to 1453. London: Eyre & Spottiswoode, 1956. [Русский перевод: Берн, Альфред. Битва при Азенкуре: история Столетней войны с 1369 по 1453 г. / Пер. Л. А. Игоревского. М. Центрполиграф, 2004. - (Битвы, изменившие историю).]
Hibbert, Christopher. Agincourt. London: В. Т. Batsford, 1964. [British battles series.]
Nicolas. Nicholas Harris. History of the battle of Agincourt and of the expedition of Henry the Fifth into France, in 1415. London: Johnson & со, 1832. Facsimile: New York: Barnes & Noble. 1970.
Newhall. Richard Ager. The English conquest of Nonnandy, 1416–1424: a study in 15th century warfare. New Haven: Yale university press; London: Humphrey Milford, 1924.
Jacob. Ernest Eraser. The Fifteenth Century. 1399–1485. Oxford: Clarendon Press. 1961. [Oxford History of England. Vol. 6.]
Jacob, Ernest Eraser. Henry V and the invasion of France. London: Hodder & Stoughton. 1947. [Teach yourself history library.]

Возвращение французских земель

Spoiler (expand)

Bossuat, Andre. Jeanne d'Arc. Paris: Presses univereitaires de France, 1967. [Que sais- je?; 211).
Beaucourt, Gaston du Fresne de. Histoire de Charles VII. Paris: A. Picard. 1881–1891. 7 vol.
Le Cacheux, Paul. Rouen au temps de Jeanne d'Arc et pendant l'occupation anglaise (1419–1449). Paris: A.Picard; Rouen: A. Lestringant. 1931.
Jouet, Roger. La r?sistance a I'occupation anglaise en Basse-Normandie, 1418–1450. Caen: Mus?e de Normandie, 1969. [Cahier des Annales de Normandie; 5].
Paris pendant la domination anglaise (1420–1436): documents extraits des registres de la Chancellerie de France par Auguste Longnon. Paris: C.H. Champion, 1878. [Soci?t? de l'histoire de Paris et de I'lle-de-France.]
Dickinson, Joycelyne Gledhill. The Congress of Arras, 1435: a study in medieval diplomacy. Oxford: Clarendon Press. 1955.
Thielemans, Marie-Rose. Bourgogne et Angleterre: relations politiques et economiques entre les Pays-Bas bourguignons et I'Angleterre: 1435–1467. Bruxelles: Presses universitaires de Bruxelles. 1966. [Universit? libre de Bruxelles. Travaux de la Faculte de philosophie et lettres; Tome XXX].

Биографические очерки

Spoiler (expand)

Richard, Jules-Marie. Une petite-niece de Saint-Louis: Mahaut. comtesse d'Artois et de Bourgogne, 1302–1329: ?tude sur la vie privee, les arts et I'industrie, en Artois et a' Paris au commencement du XIVe si?cle. Paris: H. Champion. 1887.
Plaisse, Andre. Charles, dit le Mauvais: comte d'Evreux, roi de Navarre, capitaine de Paris, Evreux: Soci?t? libre de I'Eure. 1972.
Molinier, Emile. Etude sur la vie d'Amoul d'Audrehem: mar?chal de France. 1302–1370. Paris: Impr. nationale, 1883. [Memdres present? par divers savants a' l' Academie des inscriptions et belles-lettres de I'lnstitut de France. Deuxi?me serie, Antiquites de la France; 6].
Chavanon, Jules. Renaud VI de Pons: Vicomte de Turenne et Carlat, Seigneur de Rib?rac, etc. Lieutenant du roi en Poitou, Saintonge et Angoumois, conservateur des treves de Guyenne: vers 1348–1427. La Rochelle: Impr. nouv., Noel Texier. 1903.
Luce, Simeon. Histoire de Bertrand Du Guesclin et de son epoque. La jeunesse de Bertrand. (1320–1364). Paris: Hachette et cie. 1876.
Fowler, Kenneth Alan. The King's lieutenant: Henry of Grosmont, Firet Duke of Lancaster, 1310–1361. London: Elec. 1969.
Saint-Remy, Henry de Surirey de. Jean II de Bourbon: due de Bourbonnais et d'Auvergne: 1426–1488. Paris: Belles-Lettres. 1944. [Nouvelle collection d'?tudes m?di?vales].
Terrier de Loray, Henri Philibert A. Jean de Vienne. amiral de France, 1341–1396.
Paris: Librairie de la Soci?t? Bibliographique, 1877.
Lehoux, Fran?oise. Jean de France, due de Berri: sa vie. son action politique (1340–1416). Paris: A. et J. Picard, 1966–1968. 4 vol.
Moranville, Henri. Etude sur la vie de Jean Le Mercier, 13..-1397. Paris: Impr. nationale, 1888,
Jarry, Eug?ne. La vie politique de Louis de France, Duc d' Orleans: 1372–1407. Paris: Picard; Orle;ans: Herluison, 1889.
Batiffol, Louis. Jean Jouvenel, pr?vot des marchands de la ville de Paris (1360–1431). Paris: H. Champion. 1894.
Bouille, Antoine de. Un conseiller de Charles VII: le marechal de la Fayette 1380–1463. Lyon: Audin. 1955.
Cosneau, Eugene. Le conn?table de Richemont (Arthur de Bretagne): (1393–1458). Paris: Librairie Hachette, 1886.
Champion, Pierre. Guillaume de Flavy, capitaine de Compiegne, contribution a' l'histoire de Jeanne d'Arc et a' I'Aude de la vie militaire et privee au XVe si?cle. Paris: H. Champion. 1906.
Lecoy de La Marche, Albert. Le roi Rene: sa vie, son administration, ses travaux artistiques et litteraires d'apr?s les documents inedits des archives de France et d'ltalie. Paris: Firmin-Didot freres, fils et cie, 1875.
Dupont-Ferrier, Custave. Gallia regia ou Etat des Officiers royaux des bailliages et des s?n?chauss?es de 1328 a' 1515. Paris: Impr. nationale, 1942–1966. 6 vol.

Компании и живодеры

Spoiler (expand)

Cuigue, Georges. R?cits de la guerre de Cent ans. Les Tardvenus en Lyonnais. Forez et Beaujolais. Lyon: Vitte et Perrussel. 1886.
Monicat, Jacques. Les grandes compagnies en Velay, 1358–1392. Seconde ?dition. Paris: E. Champion, 1928. [Histoire du Velay pendant la guerre de Cent ans. Publications de la Soci?t? des ?tudes locales. Section de la Haute-Loire; № 8].
Tuetey, Alexandre. Les ?corcheurs sous Charles VII: episodes de l'histoire mihtaire de la France au XVe si?cle. d'apr?s des documents in?dits. Montbe; liard: H. Barbier. 1874. 2 vol.
Contamine, Philippe. Les compagnies d'aventure en France pendant la guerre de Cent Ans // Melanges de /'Ёсо/е fmnfaise de Rome — Moyen Age. 87 (1975). P. 365–396.
Cherest, Aime. L'Archipretre, episodes de la guerre de Cent ans au XIVe si?cle. Paris: A. Claudin, 1879.
Bossuat, Andre. Penrinet Gressart et Franpois de Surienne, agents de I'Angleterre: contribution a' I'?tude des relations de I'Angleterre et de la Bourgogne avec la France, sous le regne de Charles VII. Paris: E. Droz. 1936.
Quicherat, Jules-Etienne. Rodrigue de Villandrando, I'un des combattants pour I'ind?pendance fran?aise au quinzi?me si?cle… Paris: Hachette et cie, 1879.

Региональные исследования

Spoiler (expand)

Fourquin, Guy. Les campagnes de la r?gion parisienne a la fin du Moyen-age: du milieu du XIIIe si?cle au debut du XVIe si?cle. Paris: Presses universitaires de France, 1964. [Publications de la Facult? des lettres et sciences humaines de Paris. Serie recherches; 10].
Favier, Jean. Le Commerce fluvial dans la r?gion parisienne. Paris: Imprimerie Nationale, 1975. [Histoire g?n?rale de Paris).
Mollat du Jourdin, Michel. Le commerce maritime normand a la fin du Moyen Age: ?tude d'histoire ?conomique et sociale. Paris: Plon, 1952.
Plaisse, Andre. La baronnie du Neubourg: essai d'histoire agraire, ?conomique et sociale. Paris: Presses Universitaires de France, 1961.
Touchard, Henri. Le commerce maritime breton a la fin du Moyen Age. Paris: Les Belles Lettres, 1967. [Annales litteraires de I'Universit? de Nantes; 1].
Boutruche, Robert. La crise d'une soci?t?: seigneurs et paysans du Bordelais pendant la Guerre de Cent Ans. Paris: les Belles Lettres, 1947. [Publications de la facult? des lettres de I'Universit? de Strasbourg; 110).
Bernard, Jacques. Navires et gens de mer a Bordeaux: (vers 1400—vers 1550). Paris: S.E.V.P.E.N., 1968. 3 vol. [Ports, routes, trafics; 23].
Samaran, Charles. La Gascogne dans les registres du Tresor des chartes. Paris: BibHothkque nationale, 1966. [Collection de documents inedits sur l'histoire de France. S?rie in 8].
Wolff, Philippe. Commerces et marchants de Toulouse: vers 1350–1450. Paris: Plon, 1954.
Pezenas: ville et campagne, XIIIe-XXe- si?cles: actes du 48e congres de la F?d?ration historique du Languedoc m?diterran?en et du Roussillon, organis? a P?zenas les 10 et 11 mai 1975. Montpellien F?d?ration historique du Languedoc m?diterraneen et du Roussillon, 1976.
Baratier, Edouard; Reynaud, Felix. Histoire du commerce de Marseille. Tome 2. Paris: Ubr. Plon. 1951.
Lorcin, Marie-Therese. Les Campagnes de la r?gion lyonnaise aux XIVe et XVe si?cles. Lyon: M.T. Lorcin. 1974.
Bergier, Jean-Fran?ois. Geneve et I'economie europeenne de la Renaissance. Paris: S.E.V.P.EN. 1963. [Affaires et gens d'affaires; 29].
Dubois, Henri. Les Foires de Chalon et le commerce dans la vallee de la Saone a la fin du Moyen age: vers 1280—vers 1430. Paris: Publications de la Sorbonne, 1976.
Le role du sel dans l'histoire. Travaux pr?pares sous la direction de Michel Mollat. Paris: Presses universitaires de France, 1968. [Publications de la Faculte des lettres et sciences humaines de Paris. S?rie recherches 37].
Renouard, Yves. Etudes d'histoire m?dievale. Paris: S.E.V.P.E.N, 1968. 2 vol. [Bibliotheque generale de I'Ecole pratique des hautes Nudes' 6e section).

Городское общество и городская экономика

Spoiler (expand)

Gazelles, Raymond. Paris de la fin du regne de Philippe Auguste a la mort de Charles V, 1223–1380. Paris: Association pour la publication d'une histoire de Paris, 1972.
Favier, Jean. Nouvelle histoire de Paris… [4], Paris au XV si?cle: 1380–1500. Paris: Association pour la publication d'une histoire de Paris: diffusion Hachette, 1974.
Geremek, Bronislaw. Le salariat dans I'artisanat parisien aux XIII–XV si?cles: etude sur le marche de la main-d'oeuvre au moyen age. Traduit du polonais par Anna Posner et Christiane Klapisch-Zuber. Paris; La Haye: Mouton & Co., 1968. [Eсоlе pratique des hautes ?tudes, Sorbonne].
Geremek, Bronislaw. Les marginaux parisiens: aux XIVe et XVe si?cles. Traduit du polonais par Daniel Beauvois. Paris: Flammarion,1976. [Collection L'Histoire vivante. Revokes et protestations].
Chevalier, Bernard. Tours, ville royale (1356–1520): origine et d?veloppement d'une capitale a la fin du Moyen age. Louvain; Paris: Vander-Nauwelaerts, 1975. [Publications de la Sorbonne. S?rie N.S. Recherches; 14].
Favreau, Robert. La Ville de Poitiers a la fin du Moyen Age. Poitiers: Soci?t? des antiquaires de l'Ouest, 1978.
Schneider, Jean. La ville de Metz aux XIIIe et XIVe si?cles. Nancy: Impr. G. Thomas, 1950.
Despories, Pierre. Reims et les R?mois: aux XIIIe et XIVe si?cles. Paris: A. et J. Picard, 1979.
Plaisse, Andre; Plaisse, Sylvie. La Vie municipale a Evreux pendant la guerre de Cent ans. ^vreux: Soci?t? Hbre de I'Eure, 1978. [Connaissance de I'Eure. Num?ro hors s?rie; 2].
Higounet-Nadal, Arlette. P?rigueux aux XIVe et XVe si?cles: ?tude de d?mographie historique. Bordeaux: Federation historique du Sud-Ouest, 1978. [Etudes et documents d'Aquitaine; 4].
Bordeaux sous les rois d'Angleterre. Sous la direction de Yves Renouard. Bordeaux: Federation historique du Sud-Ouest, 1965.

-Добавлено-Основная хронология

Spoiler (expand)

1152 Алиенора Аквитанская выходит за Генриха Плантагенета.
1204 Филипп Август захватывает Нормандию.
1259 Парижский франко-английский договор.
1277 Установление морского пути между Генуей и Брюгге.
1297 Англо-фламандский союз.
1302 Маго — графиня д'Артуа после смерти брата.
1305 Франко-фламандский мир; Атисский договор.
1314 Шотландцы побеждают англичан при Бэннокберне.
1314 Смерть Филиппа Красивого.
1317 Тяжелый хлебный кризис и мор.
1323 Восстание в Приморской Фландрии.
1324 Конфискация Гиени.
1328 Восхождение на престол Филиппа Валуа.
1328 Фламандское восстание подавлено в результате сражения при Касселе.
1329 Амьенский оммаж: Эдуард III — вассал Филиппа VI.
1332 Суд пэров выносит приговор Роберу д'Артуа.
1332 Рождение Карла Злого.
1336 Начало шерстяной войны между Англией и Фландрией.
1336 Франко-кастильский союз.
1337 Конфискация Гиени. Англо-имперский союз.
1338 Якоб ван Артевельде — капитан Гента.
1339 Наступление англичан и англо-фламандский союз.
1340 Победа английского флота при Слёйсе. Эсплешенское перемирие.
1341 Смерть герцога Иоанна III Бретонского.
1343 Генеральные штаты королевства. Перемирие в Малетруа.
1344 Праздник Круглого стола в Виндзоре.
1345 Возобновление войны. Убийство Якоба ван Артевельде. Смерть Жана де Монфора.
1346 Избрание Карла Люксембургского в империи. Поражение французов при Креси. Временный захват графства Артуа.
1347 Взятие Кале Эдуардом III.
1348 Черная чума. Основание ордена Подвязки Эдуардом III. Англо-наваррское соглашение.
1349 Вспышка антисемитизма. Флагелланты. Уступка Дофине Франции.
1350 Смерть Филиппа VI. Иоанн II — король Франции.
1351 Регламентация найма и жалований. Создание ордена Звезды Иоанном Добрым. Реорганизация королевской армии. Битва Тридцати.
1353 Бокккаччо завершает «Декамерон».
1354 Франко-наваррский кризис.
1355 Франко-наваррский договор в Валони. Набег Черного принца на Лангедок. Генеральные штаты: переход налогов в ведение Штатов.
1356 Иоанн Добрый совершает акт насилия в Руане. Уход англичан от боя под Леглем.
1356 Иоанн Добрый побежден и взят в плен при Пуатье. Генеральные штаты претендуют на политическую власть. Дофин Карл встречается с императором в Меце.
1357 Штаты реформируют систему монархии. Предварительные переговоры в Лондоне.
1358 Парижское восстание. Этьен Марсель. Жакерия. Англо-наваррский союз.
1359 Вторые прелиминарные переговоры в Лондоне. Бесполезный набег Эдуарда III на Францию.
1360 Франко-английские договоры в Бретиньи и Кале.
1361 Компании. «Опоздавшие». Смерть герцога Бургундского Филиппа де Рувра.
1362 Компании наносят поражение королевской армии при Бринье. Иоанн Добрый в Авиньоне.
1363 «Этап» английской шерсти переносится в Кале. Тяжелый рецидив эпидемии чумы. Новые враждебные действия в Бретани.
1364 Стабилизация монеты; создание франка.
1364 Смерть Иоанна Доброго. Карл V — король Франции. Дюгеклен побеждает наваррцев при Кошереле. Иоанн IV де Монфор одерживает победу при Оре.
1365 Герандский договор. Победа Монфоров.
1366 Англо-наваррский договор в Либурне.
1367 Черный принц одерживает победу при Нахере. Организация обороны Франции.
1368 Тесный оммаж сира д'Альбре Карлу V.
1368 Прием гасконских апелляций Советом Карла V.
1369 Вступление Юга де Шатийона в Абвиль. Эдуард III притязает на французскую корону.
1369 Свадьба Филиппа Бургундского и Маргариты Фландрской. Набег Ланкастера на Пикардию и Нормандию. Конфискация Аквитании.
1370 Начало строительства Бастилии. Набег Роберта Ноллиса до самой Бретани. Победы французов в Аквитании и Бретани.
1372 Победа кастильского флота под Ла-Рошелью. Занятие Пуату, Они и Сентонжа.
1373 Роковой набег герцога Ланкастера. Кампания Дюгеклена против Солсбери в Бретани.
1375 Англо-французское перемирие в Брюгге. Капитуляция Сен-Совёр-ле-Виконт. Эпидемия чумы и голод.
1376 Смерть Черного принца.
1378 Визит императора Карла IV в Париж. Начало Великой схизмы Запада. Восстание чомпи во Флоренции. Конфискация герцогства Бретонского.
1379 Волнения во Фландрии.
1380 Смерть Дюгеклена и Карла V. Набег Бекингема.
1381 Ордонанс Карла VI против евреев. Второй Герандский договор о наследовании Бретани. Восстание «трудящихся» в Англии. Мятеж в Безье. Начало действий тюшенов.
1382 Фландрия восстает. Филипп ван Артевельде в Ренте. «Гарелль» в Руане. Майотены в Париже. Королевская армия разбивает фламандцев при Розебеке.
1383 Репрессии в Париже и Руане. Крестовый поход епископа Нориджского во Фландрию. Разорение Гента англичанами.
1383 Свадьба Карла VI и Изабеллы Баварской.
1383 Восстание Раймона де Тюренна против Климента VII.
1389 Жан Жувенель — хранитель должности купеческого прево.
1392 Начало болезни Карла VI.
1393 Франко-английские переговоры в Лелингене.
1394 Изгнание евреев.
1395 Франко-английские переговоры в Париже.
1396 Карл VI и Ричард II в Ардре. Генуя отдает себя под власть короля Франции.
1397 Англичане уступают Брест герцогу Бретонскому.
1399 Кристина Пизанская: «Послание богу любви».
1399 Французский собор: отказ от повиновения авиньонскому папе. Свержение Ричарда II.
1403 Возврат к подчинению Бенедикту XIII. Война между Арманьяком и Комменжем.
1404 Смерть Филиппа Храброго. Иоанн Бесстрашный — герцог Бургундский.
1405 Высадка англичан на Котантене. Принцы приводят армии под Париж.
1407 Убийство Людовика Орлеанского.
1408 «Апология тираноубийства» Жана Пти.
1409 Шартрский мир между принцами.
1410 Нападение англичан на Фекан. «Роскошный часослов герцога Беррийского».
1411 Иоанн Бесстрашный в Париже. Конфликт между Фуа и Арманьяком.
1412 Восстановление парижского муниципалитета. Оксерский мир между принцами. Набег Кларенса от Котантена до Бордо.
1413 Генеральные штаты и движение «кабошьенов». Арманьякская реакция и арманьякский террор.
1414 Открытие Констанцского собора.
1415 Высадка англичан и взятие Арфлёра. Победа англичан при Азенкуре.
1417 Уничтожение французского флота под Ла-Уг. Завоевание англичанами Нормандии. Избрание Мартина V. Конец схизмы.
1418 Англичане в Фалезе, Эврё и Лувье. Вступление бургундцев в Париж. Беспорядки. Тяжелая эпидемия оспы.
1419 Взятие англичанами Руана. Убийство Иоанна Бесстрашного. Восстание в Тулузе в поддержку графа де Фуа.
1420 Тяжелая эпидемия чумы в Лангедоке и Провансе. Договор в Труа. Генрих V — наследник французского престола.
1421 Победа арманьяков при Боже.
1422 Взятие англичанами Компьеня. Смерть Генриха V и Карла VI. Создание университета в Доле.
1423 Победы арманьяков при Мёлане и Ла-Гравеле. Победа англичан при Краване.
1424 Вылазка герцога Глостера в Эно. Победа англичан при Вернёй-сюр-Авр. Начало осады Мон-Сен-Мишель. Перемирие в Шамбери между Карлом VII и бургундцами.
1425 Ришмон — коннетабль.
1426 Разорение Тулузской области Арманьякским бастардом.
1427 Дюнуа наносит поражение Уорику при Монтаржи.
1428 Осада Орлеана.
1429 «Битва селедок». Жанна д'Арк освобождает Орлеан. Победа французов при Пате.
1429 Миропомазание Карла VII в Реймсе. Неудача Жанны д'Арк под Парижем.
1430 Пленение Жанны д'Арк под Компьенем.
1431 Процесс и костер Жанны д'Арк. Создание Пуатевинского университета. Открытие Базельского собора.
1431 Миропомазание Генриха VI в соборе Парижской Богоматери.
1432 Создание Канского университета. Попытка Рикарвиля отбить Руан. Неудача англичан при Ланьи. Ван Эйк завершает «Мистического агнца».
1435 Франко-бургундский договор в Аррасе. Смерть Бедфорда и Изабеллы Баварской. Взятие Дьеппа Шарлем де Маре.
1436 Вступление Ришмона в Париж.
1437 Коалиция принцев против Карла VII.
1438 Вильяндрандо ведет войну в Оверни. Эпидемия оспы. Прагматическая санкция в Бурже.
1439 Франко-английские переговоры в Гравелине. Новая коалиция принцев: Прагерия. Вывод налогов из ведения Генеральных штатов.
1440 Чума в Лангедоке. Взятие Мо Ришмоном.
1442 Встреча в Невере. Провал коалиции принцев. «День» Тартаса.
1443 Неудача Талбота под Дьеппом. Бесполезный набег Сомерсета на Нормандию.
1444 Франко-английское перемирие в Туре.
1445 Королевские привилегии для лионских ярмарок. Создание «ордонансных рот».
1448 Создание «вольных лучников».
1449 Возобновление войны.
1450 Отвоевание Нормандии. Форминьи.
1451 Первое отвоевание Гиени.
1452 Возвращение англичан в Гиень.
1453 Окончательное отвоевание Гиени. Кастийон. Процесс Жака Кёра.
1456 Реабилитация Жанны д'Арк.
1465 Лига общественного блага против Людовика XI.
1469 Основание ордена Святого Михаила.
1475 Высадка англичан. Договор в Пикиньи.
1477 Поражение и гибель Карла Смелого.
1482 Аррасский договор. Бургундия воссоединяется с Францией.

-Добавлено-

Приложения.

[konrad karlovich]

Spoiler (expand)

Spoiler (expand)

Spoiler (expand)

Spoiler (expand)

notes

Примечания

Spoiler (expand)

1
В 1326 г. английский король Эдуард II отрекся от престола в пользу своего сына под давлением восставших баронов в главе с его супругой Изабеллой Французской и был убит в заточении в 1327 г. (прим. ред.).
2
Речь идет о войнах за графство Фландрию (1297–1305 гг.), которые вел французский король Филипп IV Красивый (1285–1314 гг.), стремившийся к усилению королевской власти и подчинению непокорных сеньоров и областей французского королевства. После захвата Фландрии королевскими войсками к 1300 г. население большинства фламандских городов, недовольное налоговым гнетом и притеснениями со стороны французского наместника Жака де Шатийона, подняло восстание против Филиппа. Сигналом к нему стала «Брюггская заутреня» (18 мая 1302 г.), когда жители Брюгге перебили чиновников французского короля, находившихся в их городе. Королевская армия под командованием Робера II д'Артуа была разбита фламандской пехотой в битве при Куртре (2 июля 1302 г.). После того, как французы под командованием лично Филиппа Красивого нанесли фламандцам поражение в сражении при Монс-ан-Певеле (18 августа 1304 г.), начались переговоры, завершившиеся Атисским миром (24 июня 1305 г.). Условия мирного договора были крайне суровыми для фламандцев и их графа Роберта Бетюнского: они должны были заплатить королю за военные издержки (400 тысяч ливров за четыре года), в течение года содержать французские гарнизоны во Фландрии и возместить ущерб, причиненный сторонникам Филиппа IV Красивого в графстве, снести укрепления городов Гента, Ипра, Брюгге и Дуэ. Трем тысячам горожанам Брюгге надлежало отправиться в паломничество в Святую землю во искупление своих грехов. Практически невыполнимые условия договора привели к неоднократным пересмотрам его условия и повторным конфликтам между французскими королями и фламандцами, продлившимися до 1326 г.
3
«Баталия» представляла собой крупную тактическую единицу, состоявшую из «знамен», или «хоругвей», — отрядов «знаменных» рыцарей («баннеретов») (прим. ред.).
4
Во время Седьмого крестового похода в Египет французский король Людовик IX Святой попал в плен к мусульманам (6 апреля 1250 г.); его выкупили за недавно захваченный крестоносцами город Дамьетту, а его войско — за огромную сумму в 500 тысяч турских ливров (прим. ред.)
5
Эти документы жаловали некоторые вольности дворянству соответствующих провинций (прим. ред.).
6
Закон, запрещавший женщинам наследовать фьеф; восходил к Салической правде — своду франкских законов V–VI вв. (прим. ред.).
7
Имеется в виду междуцарствие в Священной Римской империи, начавшееся с 1254 г., когда умер Конрад IV, последний из признанных императоров из династии Гогенштауфенов, и окончившееся в 1273 г., когда к власти пришел Рудольф I, первый из императоров династии Габсбургов (прим. ред.).
8
Правовые обычаи отдельных провинций или городов в средневековой Франции (прим. ред.).
9
Студенты в средневековых университетах делились на так называемые «нации» в зависимости от своего происхождения (прим. ред.).
10
Villeneuve (букв, «новый город») — одно из традиционных названий новых поселений во Франции в средние века (прим. ред.).
11
Тип пейзажа: поля, окаймленные лесными полосами (прим. ред.).
12
Ремесленники, работавшие со всеми металлами, кроме драгоценных (прим. ред.).
13
Компания (compagnie) — в XIV–XV вв. административная и тактическая войсковая единица под командованием капитана, насчитывавшая от нескольких до свыше ста копий (прим. ред.).
14
Узкий мужской камзол, вошедший в моду в середине XIV в. (прим. ред.).
15
Виды мужских и женских платьев, узких или широких в разные периоды; сюрко надевалось поверх котты (surcotte) (прим. ред.).
16
Имеется в виду единственный порт, через который английский король разрешал экспортировать шерсть из страны (прим. ред.).
17
Французский король Людовик VI правил в 1108–1137 гг. (прим. ред.)
18
Средневековые меры емкости, т. е. сыпучих тел и жидкости; их величина сильно колебалась (прим. ред.).
19
Буквально «вассал вассала» (прим. ред.).
20
От английского «indented» — «зазубренный» (прим. ред.).
21
Пехотинцы, вооруженные длинными ножами (прим. ред.).
22
Простонародные прозвища (прим. ред.).
23
Мелкая испанская порода лошадей (прим. ред.).
24
Пошлина в королевскую казну за экспорт шерсти и кожи (прим. ред.).
25
От французского aide (помощь) — косвенный экстраординарный налог (прим. ред.).
26
Арбалетная оперенная стрела (прим. ред.).
27
Вид шлема с развитым назатыльником, позже также с вытянутым забралом (прим. ред.).
28
Маленький круглый, квадратный или треугольный щит (прим. ред.).
29
Высокий овальный или прямоугольный щит, чаще всего применяемый арбалетчиками (прим. ред.).
30
Цит. по: Фруассар, Жан. Хроники. 1325–1340/Пер. М. В. Аникиева. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2008. С. 173.
31
Баннерет — рыцарь, приводивший в королевское войско небольшой отряд и сам командовавший им под собственным знаменем (прим. ред.).
32
Легковооруженные всадники, ирландцы по происхождению (прим. ред.).
33
Имеются в виду Маргарита, дочь Филиппа III и жена Эдуарда I, и Изабелла, дочь Филиппа IV и жена Эдуарда II (прим. ред.).
34
Средневековая метательная машина (прим. ред.).
35
Сына его сестры Маргариты и Ги I, графа Блуаского (прим. ред.).
36
Франкоговорящие жители Бретани (прим. ред.).
37
Жители Бретани, говорящие по-бретонски (прим. ред.)
38
Эпохи французского короля Людовика XIV (1643–1714) (прим. ред.).
39
Капитулами (capitouls) назывались в Тулузе синдики, чиновники городского управления (прим. ред.).
40
Используя этот анахроничный термин, автор имеет в виду нежелание семей рожать много детей (прим. ред.).
41
Боккаччо, Джованни. Декамерон/Пер. Н. Любимова. М.: Худ. лит., 1989. С. 6.
42
Пер. В. Станевич.
43
Мирские братства при монашеских орденах («первым орденом» считался мужской, вторым — женский) (прим. ред.).
44
Божий мир — провозглашаемое церковью прекращение военных действий на ограниченной территории на определенный срок. Божье перемирие предполагало прекращение военных действий в определенные дни недели, а также по большим церковным праздникам (прим. ред.).
45
Словом «земледелец» (laboureur) при Старом порядке во Франции называли сравнительно зажиточного крестьянина, имевшего собственную землю и хотя бы одну лошадь (прим. ред.).
46
Простой рыцарь, не имеющий под началом других рыцарей, в отличие от баннерета (прим. ред.).
47
Он умер 8 июня 1376 г., а его отец Эдуард III — 21 июня 1377 года (прим. ред.).
48
Средиземное море (прим. ред.).
49
Золотая английская монета, на аверсе которой изображался геральдический леопард в короне, а на реверсе — крест с леопардами между перекладинами (прим. ред.).
50
В отечественной литературе этот налог принято называть «эд», от французского aide — помощь (прим. ред.).
51
Бернар Сессе (ум. 1311) — аббат южнофранцузского монастыря Сент-Антонен. Сессе вступил в конфликт с французским королем Филиппом Красивым, который пренебрег его правами на город Памье. Стремясь воспрепятствовать королю, Сассье добился, чтобы папа Римский Бонифаций VIII сделал его первым епископом Памье. Вскоре он организовал заговор против Филиппа Красивого: Сассье отрицал права Филиппа на корону и предложил графу де Фуа суверенную власть над Лангедоком. По приказу короля был изгнан из Франции и умер в Риме (прим. ред.)
52
При Филиппе IV Жан II д'Аркур (1245–1302) враждовал с Робером де Танкарвилем (прим. ред.).
53
Вид мужской и женской верхней одежды XIV–XV вв., узкий камзол (прим. ред.).
54
Haute justice, то есть правом решать важнейшие дела и выносить смертные приговоры (прим. ред.).
55
На Гревской площади находился один из крупнейшим парижских рынков; здесь, видимо, она символизирует бюргерство (прим. ред.).
56
То же, что кардинал-священник; он носил титул по названию римской церкви, при которой числился (прим. ред.).
57
Имеется в виду Жан Бирель, генерал ордена картезианцев (прим. ред.).
58
Слово «девиз» может означать также геральдический знак (прим. ред.).
59
У Фруассара — «синяя дама [Богоматерь] в окружении солнечных лучей» (прим. ред.).
60
Башмаки с длинными остроконечными носками по тогдашней моде (прим. ред.).
61
Этим словом (routier) называли профессиональных воинов, нанимавшихся в ту или иную армию либо занимавшихся разбоем в составе самостоятельной банды — руты (route) (прим. ред.).
62
Он станет великим магистром в 1377 г. (прим. ред.).
63
От французского «chaise» — кресло (прим. ред.).
64
Вдовствующие королевы, которые были, соответственно, женами Карла IV и Филиппа VI (прим. ред.).
65
Я различаю (лат.).
66
Цит. по: Из хроники Жана де Венетт // Французская деревня XII–XIV вв. и Жакерия. Всеобщая история в материалах и документах. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1935. С. 77.
67
Имеется в виду Иль-де-Франс (прим. ред.).
68
Цит. по: Из хроники Жана де Венет… С. 78
69
Так в то время во Франции называли бывших бойцов всех армий, занимавшихся грабежом и разбоем после увольнения (прим. ред.).
70
Знатоки феодального права (прим. ред.)
71
Так в то время иногда называли крестовый поход (прим. ред.).
72
Байярд, Пьер Террай, сеньор де (ок. 1473–1524) — прославленный французский рыцарь, участник Итальянских войн, за доблесть, великодушие и соблюдение рыцарского кодекса был прозван «рыцарем без страха» и упрека (прим. ред.).
73
Роберт Благочестивый — второй король Франции из династии Капетингов (996—1031 гг.). Передал герцогство Бургундское своему младшему сыну Роберту, положив начало династии бургундских герцогов из рода Капетингов, просуществовавшей до смерти Филиппа де Рувра (прим. ред.).
74
Боевая единица, состоящая из рыцаря и оруженосца; в XV в. к ним добавится «кутилье» (прим. ред.).
75
Строго говоря, золотая монета под названием «конный франк» (franc а cheval) с изображением конного короля на аверсе появилась еще при Иоанне II, в 1360 г., и действительно чеканилась до 1385 г.; в 1365 г. начали чеканить монету «пеший франк» (franc а pied), со стоящим королем на аверсе (прим. ред.).
76
Герцог Роберт I Барский и Мария Французская, дочь Иоанна Доброго, были троюродными братом и сестрой: их бабки были дочерьми герцога Роберта II Бургундского (прим. ред.).
77
Эдмунд Лэнгли приходился Маргарите троюродным дядей: его бабка Изабелла Французская была сестрой прадеда Маргариты Филиппа V (прим. ред.).
78
Французское слово «mouton» означает «баран» (прим. ред.).
79
В 1380 г. его усыновила королева Джованна I Неаполитанская (прим. ред.).
80
При Пуатье (прим. ред.).
81
В смысле: люди простонародного происхождения (прим. ред.).
82
Предполагается, что слово «trepas» — искаженное «outrepasser», что в данном случае значит «переправляться через» [реку] (прим. ред.).
83
См. раздел «Аррасский договор» в главе XVII «Перелом» (прим. ред.).
84
Екатерина (1320–1347), дочь герцога Леопольда I Австрийского (прим. ред.).
85
Мериго Марше (1360–1391) — известный французский рутьер благородного происхождения; казнен за то, что служил англичанам (прим. ред.).
86
Это слово происходит от «Haro!» — возгласа, означавшего в Нормандии законный протест (прим. ред.).
87
Во французском языке слова «город» (la ville) и, в частности, «Гент» (Gand) — женского рода (прим. ред.).
88
Французские партизаны Второй мировой войны, от слова «maquis» — лесные заросли, чаща (прим. ред.).
89
«Коротышек», «обезьянок» (фр.) (прим. ред.).
90
Этот спор подробно описан в книге И. Хёйзинги «Осень средневековья», М.: 1995. С. 121–125 (прим. ред.).
91
О том, что Изабелла Баварская была любовницей Людовика Орлеанского, впервые заявил только историк и писатель Брантом (1540–1617) в XVI в., не приведя никаких доказательств (прим. ред.).
92
Жак — воинская куртка до бедер, кольчуга или бригантина, обычно пехотная одежда (прим. ред.).
93
Салад — шлем с удлиненным назатыльником (прим. ред.).
94
Сладкое вино с добавлением корицы (прим. ред.).
95
Элеонора Кобхем все-таки была английской дворянкой (прим. ред.).
96
Игра слов: «bonfils» — «добрый сын», «bonnefille» — «добрая дочь» (прим. ред.).
97
Жан де Бюэй (прим. ред.).
98
Изабелле Португальской (1397–1471), дочери короля Португалии Жуана I и Филиппы Ланкастер (прим. ред.).
99
По-французски cochon — свинья; так же звучит фамилия епископа — Cauchon (прим. ред.).
100
Шоссы — в данном случае узкие штаны-чулки, жиппон — нижняя мужская одежда со шнуровкой спереди (прим. ред.).
101
Тристан Отшельник станет при Людовике XI, сыне Карла VII, прево и одним из самых приближенных людей короля, приобретя самую зловещую репутацию (прим. ред.).
102
Фаблио, появившееся в 1468 г., главный герой которого — хвастливый, но трусливый солдат (прим. ред.).
103
Святой, или юбилейный, год празднуется католиками в круглые даты Рождества Христова. Впервые эту дату велел праздновать Бонифаций VIII в 1300 г. с интервалом в 100 лет, потом интервал сократили до 50 и до 25 лет (прим. ред.).
104
Муниципальный совет Бордо (прим. ред.)