[Аспарух]

КНИГА XIV КОНЕЦ ДВИЖЕНИЯ. ПОХОДЫ СВЯТОГО КОРОЛЯ (1248-1270 гг.)

1237-1241 гг.

Spoiler (expand)

В начале XIII века мир потрясло татаро-монгольское нашествие. Орды новых варваров прошли почти всю Азию, прокатились через Волгу, опустошили берега Вислы и Дуная и вызвали панику в Германии и Италии. Папа послал к ним доминиканских и францисканских монахов с увещеванием принять христианскую веру, попробовал заигрывать с ними и Фридрих II; обе эти попытки ни к чему не привели. Впрочем, вскоре выяснилось, что новые завоеватели не представляют непосредственной угрозы ни для Западной Европы, ни для Константинополя, ни для Палестины; превратив в руины Венгрию и разгромив государство Хорезм-шахов в Иране, они отступили перед произведенными ими же разрушениями и ушли обратно на Восток.

-Добавлено-1244 г.

Spoiler (expand)

Тем не менее вся Передняя Азия была потрясена их нашествием, и хорезмийцы, изгнанные ими из Персии, по приглашению египетского султана двинулись в Сирию, проникли в Иудею и, овладев Иерусалимом, разгромили христиан, объединившихся с сирийскими эмирами. В Рим продолжали поступать непрерывные жалобы и мольбы из всех христианских колоний Востока.

-Добавлено-1245 г.

Spoiler (expand)

Энергичный Иннокентий IV, который продолжал вести борьбу с Фридрихом II, решил вооружить христианский мир против всех врагов сразу и с этой целью созвал Собор в Лионе. Собор был открыт 28 июня 1245 года. Папа, пропев «Veni, Creator»[14], произнес длинную речь, содержанием которой были терзавшие его «пять скорбей» – соответственно пяти ранам распятого Христа. Первой скорбью он считал вторжение татаро-монголов, второй – критическое положение Латинской империи, третьей – нашествие хорезмийцев на Святую землю, четвертой – успехи еретических учений, пятой – преследование со стороны Фридриха II.

Хотя папа и начал свои «скорби» с татаро-монголов, они мало волновали Собор, поскольку первые две волны их уже откатились. Беды Константинополя и Иерусалима вызвали провозглашение нового Крестового похода и решение о сборе средств на его нужды с духовенства. Было принято также и несколько постановлений против ересей. Но не все это было главной заботой Иннокентия – его главным образом волновала «пятая скорбь» – борьба с императором. Тщетно Фридрих через своих уполномоченных обещал обезопасить монголов, вернуть Грецию латинянам и пойти с Крестом в Святую землю; напрасно клялся он вернуть римскому престолу все, что у него отнял; папа был неумолим и не пожелал «отвратить секиру». Разбор дела Фридриха занял несколько заседаний, после чего Иннокентий, в качестве судьи и владыки, произнес приговор. Фридрих был объявлен повинным в ереси и святотатстве, в измене и клятвопреступлении, вследствие чего отлучался от Церкви и лишался императорской власти; все его подданные освобождались от присяги и им запрещалось повиноваться изменнику под угрозой анафемы; князьям предписывалось избрать нового императора, Рим же оставлял за собой корону Сицилии. Приговор папы произвел тяжелое впечатление на Собор; когда епископы, державшие свечи в руках, наклонили их к земле в знак проклятия, все затрепетали, словно сам Господь явился судить живых и мертвых. Среди воцарившегося молчания гулко прозвучали слова послов Фридриха: «Теперь еретики воспоют победу, а хорезмийцы и татары завладеют всем миром».

В этих условиях Запад, погруженный в трепет и смятение, несомненно, забыл бы о христианах Святой земли, если бы вдруг не выступил один благочестивый монарх, взявший на себя и организацию, и проведение Крестового похода. Это был Людовик IX Святой, король Франции.

-Добавлено-1246 г.

Spoiler (expand)

За год до этих событий он перенес тяжелую болезнь и пожелал возложить на себя одежду пилигрима. Созвав в Париже парламент, на котором собрались прелаты и высшая знать, и напомнив примеры Людовика VII и Филиппа Августа, пригласил всех слушавших его вооружиться на защиту дела Божия и славы французского имени на Востоке. Сразу же три брата короля, графы Артуа, Пуатье и герцог Анжуйский, поспешили принять Крест; их жены, равно как и королева Маргарита, поклялись сопровождать супругов. Этому примеру последовала большая часть знати, в том числе герцог Бретанский, графы Суассонский, Блуасский, Вандомский, Монфорский, историограф короля, верный Жуанвиль и многие другие.

Народ французский был опечален решением короля, а любимая им горячо мать, Бланка Кастильская, рыдала о сыне, словно о мертвом. Людовик разделял эту скорбь, но был непреклонен.

Крестовый поход проповедовался тогда и в других государствах Европы, но монархи погрязли в своих домашних делах. Генрих III, король Англии, был занят войной с Шотландией и Уэльсом, в Германии полным ходом шла война между Фридрихом II и ландграфом Тюрингским, которому папа передал императорскую корону, в Италии продолжали бороться гвельфы с гибеллинами; король Норвежский Гакон принял Крест, но в поход так и не выбрался, погруженный в смуты собственного королевства. Ради общего дела Людовик совершил несколько попыток примирить императора с папой; однако все они не имели успеха – Иннокентий оставался непреклонным. Разъяренный Фридрих пошел на прямую измену делу христиан: он послал своих людей ко всем мусульманским властителям предупредить, что против них готовил Запад...

Между тем Людовик не терял времени даром. Поскольку Франция тогда не имела ни флота, ни портов на Средиземном море, король приобрел порт Эг-Мор и договорился с Генуей и Барселоной о кораблях. Заботясь о продовольствии, Людовик организовал его склады на Кипре, где предстояло быть первой высадке. Средства на все это были собраны с населения, и, поразительно, в ответ не слышалось обычных жалоб. Богатые добровольно делились своими сбережениями, бедняки несли свою скромную лепту в церковные кружки, арендаторы королевских доменов выдали доходы за год вперед, духовенство уплатило десятую часть того, что получило с прихожан.

Известия с Востока были тревожными. Правда, хорезмийцы, опустошавшие Святую землю, исчезли, как и возникли, но их сменили другие народы, в частности туркмены, превосходившие хорезмийцев в свирепости. Султан Каирский, покоривший Сирию, предупрежденный Фридрихом, укреплял захваченные города и готовился к новому наступлению. Война против неверных, провозглашенная на Лионском соборе, усилила раздражение мусульман, которые даже, если верить слухам, отправили на Запад агентов Старца Горы, вследствие чего Франция трепетала за жизнь своего монарха.

-Добавлено-1248 г.

Spoiler (expand)

Два года спустя после принятия Креста Людовик созвал в Париже новый парламент, который утвердил отъезд крестоносцев на июнь 1248 года. Папа послал свое благословение французскому монарху и его воинству, одновременно угрожая карой тем, кто, дав обет, отложит свое отбытие в Святую землю. В праздник Иоанна Крестителя Людовик вместе со своими братьями отправился в аббатство Сен-Дени и принял из рук папского легата посох и котомку пилигрима, а также хоругвь-орифламму, которая уже дважды сопровождала на Восток его предшественников. На следующий день, выслушав литургию в Нотр-Дам, король и крестоносцы выступили из столицы, сопровождаемые плачем близких и народом, который провожал их до городских стен.

-Добавлено-1249 г.

Spoiler (expand)

Флот вышел в море 25 августа и бросил якорь в порту Лимассола 22 сентября. Людовик решил провести зиму на Кипре и не замедлил раскаяться в этом. Райские климат и продолжительная праздность развратили крестоносцев, не замедлили сказаться на ослаблении дисциплины, а невоздержанность привела к болезням. Многие начали роптать и раскаиваться в понесенных затратах, и только щедрые королевские подарки кое-как ослабляли напряженность. Вместе с тем Людовик Святой, имевший репутацию справедливого судьи, и здесь занимался третейским разбирательством, улаживая, в частности, бесконечные раздоры между тамплиерами и иоаннитами. Сюда же, на Кипр, к Людовику прибыло посольство от татарского хана, пообещавшего вскоре принять христианство; это обстоятельство, между прочим, произвело сильное впечатление на Западе и подало радужные надежды, суля успех походу.

Было решено начать с нападения на Египет. Людовик, верный средневековым обычаям, отправил письмо султану, предлагая подчиниться и угрожая в противном случае беспощадной войной. Султан Мелик-Негмеддин, сын покойного Мелик-Камеля, естественно, ответил в том же тоне. В Троицын день флот французов в составе тысячи восьмисот судов покинул Лимассол; часть его была рассеяна бурей, но главные корабли 4 июня подошли к Дамиетте. Едва их заметили с башен города, как весь берег покрылся мусульманскими воинами. На флагманском судне состоялся совет, и большая часть баронов предложила воздержаться от немедленной высадки, сначала дождавшись отставших кораблей. Но Людовик и слышать об этом не хотел. Все войско перешло с кораблей в лодки. Людовик с двумя своими братьями был впереди. Приблизившись к берегу, армия бросилась в море с традиционным королевским кличем: «Монжуа Сен-Дени!» Завязалась битва. Конница мусульман несколько раз налетала на ряды крестоносцев, но безуспешно. Бой продолжался весь день. Понеся большие потери, мусульмане отступили к Дамиетте, оставив во власти христиан морское побережье и северный берег Нила. В радости провели крестоносцы эту ночь в своих палатках, а на следующее утро их передовой отряд, никого не встретив на своем пути, подошел к городу. Каково же было изумление крестоносцев, когда они обнаружили, что враг покинул Дамиетту! Армия с пением гимнов вступила в город; был совершен благодарственный молебен в большой мечети, вторично превращенной в церковь Божьей Матери.

Слух о падении Дамиетты взбудоражил весь Египет. Султан приказал обезглавить множество своих воинов, без боя покинувших город, но отступление мусульман продолжалось – их обуял какой-то суеверный страх перед многочисленным, закованным в железо войском. В результате рыцари Людовика Святого в течение нескольких недель не видели врага.

Многие бароны предлагали королю на волне этой паники немедленно идти на столицу Египта. Король же, верный своему рыцарскому слову, решил дождаться брата, графа Пуатье, армия которого сильно запаздывала. Эта задержка оказалась роковой. Как и раньше, на Кипре, князья и бароны быстро забыли воинские доблести. Поскольку им были обещаны все богатства Египта, они без раздумья истратили на пиры и азартные игры все средства со своих заложенных поместий. Страсть к игре овладела и вождями, и простыми рыцарями, и дело иной раз доходило до проигрыша шлема и меча. «Под сенью знамен, – говорит Жуанвиль, – войско Креста предалось позорному распутству». Грабили купцов, доставлявших продовольствие войску, в лагере происходили непрерывные ссоры, власть короля не признавалась, и даже братья не желали его слушать. Об охране лагеря, расположенного на равнине, почти не заботились, и аравийские бедуины, доходя до самых палаток, нападали на спящую стражу и, обезглавив часовых, головы отправляли султану. Султан же, удалившись в Манзурах, собирал войско. Из всех провинций Египта к нему спешили подкрепления. Присутствие пленных, которых водили по городам, вид голов, выставленных на стенах Каира и, главное, долгое бездействие крестоносцев, которое приписывали страху, постепенно рассеяли тревогу мусульман, и весь египетский народ готов был подняться по зову своего повелителя.

Между тем крестоносцы все еще поджидали графа Пуатье, который шел с многочисленным войском, набранным в южных провинциях Франции. Сразу после его прибытия был созван совет, на котором решалось, то ли идти на Александрию, то ли прямо на Каир. Взятие Александрии представляло меньше трудностей и сулило больше выгод. Но граф Роберт Артуа, воин пылкий и увлекающийся, горячо защищал план нападения на Каир. «Если хочешь убить змею, – говорил он, – раздави ей голову». Это мнение победило, и армия, состоявшая из шестидесяти тысяч бойцов, в том числе двадцати тысяч конных, двинулась в путь; ее сопровождал флот, везший по Нилу продовольствие, кладь и военные машины. Выйдя из лагеря 7 декабря, через двенадцать дней крестоносцы прибыли к Ашмонскому каналу и остановились на том самом месте, где некогда стояла армия Иоанна Бриеннского. Поскольку берег был очень крутым, а канал – глубоким, крестоносцы простояли несколько недель, не зная, как наладить переправу. Враги использовали это время, ежедневно совершая набеги на лагерь христиан, осыпая их стрелами и жаря «греческим огнем».

-Добавлено-1250 г.

Spoiler (expand)

Только в конце февраля с помощью перебежчика-аравитянина был обнаружен брод. Переправа оказалась трудной и заняла много времени. Успевшие переправиться первыми не желали ждать остальных; нетерпеливый граф Артуа бросился в лагерь сарацин, и воины его предались безудержному грабежу. Неприятель, сначала бежавший, вскоре заметил, что перед ним лишь небольшая часть крестоносцев. Это воодушевило мусульман, они повернули обратно, и на Манзурахской равнине завязалась жестокая битва, в которой погибли граф Артуа, магистр тамплиеров и множество французских рыцарей. Только переправа главных сил крестоносцев во главе с королем изменила чаши весов: бой, продолжавшийся до самого вечера, закончился победой французов; но потери, понесенные ими, были огромны. Главное же, мусульманам удалось перекрыть дорогу на Каир.

На следующий день лагерь крестоносцев был окружен бесчисленными силами мусульман. Битва возобновилась с прежней яростью. Людовик появлялся всюду, где было опасно; «греческий огонь» опалил ему одежду и сбрую его коня, сам он едва держался в седле от усталости, но ничто не могло его остановить. И снова победа осталась за французами – но это была, как и накануне, только моральная победа, поскольку все преимущества остались за врагом, и французам теперь приходилось думать не о египетской столице, а о том, как выбираться из-под Манзураха.

В последующие недели сарацины перестали беспокоить крестоносцев атаками. Завершив окружение их лагеря, изолировав от связей с Дамиеттой и остальным миром, они предоставили поле боя голоду и болезням, которые ежедневно выводили из строя тысячи французов. Отчаяние постепенно овладевало и командирами, и солдатами; теперь только и думали, что о скорейшем заключении мира. Начались переговоры с новым султаном, Альмодамом. Было предложено возвратить мусульманам Дамиетту; взамен крестоносцы требовали беспрепятственного прохода и уступки Иерусалима. Альмодам согласился на эти условия, но потребовал, чтобы в качестве гарантии был выдан заложником сам Людовик Святой. Король был согласен на все, но бароны и рыцари заявили, что охотнее примут смерть, чем отдадут в залог своего монарха. Переговоры были прерваны.

Дальше пошли самые печальные дни в истории этого неудавшегося похода. Посадив на корабли женщин, детей и больных, остальная армия решила пробиваться посуху. Королю предложили сесть на корабль легата, но Людовик, больной и измученный, категорически отказался, решив разделить участь своего воинства. Ночью, думая темнотой ослабить бдительность неприятеля, соблюдая все предосторожности, пустились в торный путь. Но ослабить бдительность мусульман не удалось. Отступление вскоре превратилось в беспорядочное бегство, беглецов травили, словно зайцев, и когда рассвело, уже почти все крестоносцы либо оказались в руках сарацин, либо погибли от их мечей. Тем, кто спускался по Нилу, пришлось пострадать не меньше: сарацины стерегли их вдоль реки и всех или потопили, или убили, или забрали в плен; одному лишь кораблю легата удалось достичь Дамиетты.

Король и маленький арьергард, который он возглавлял, к изумлению мусульман, все еще сопротивлялись; но наконец и этот крошечный островок французов исчез во вражеской пучине: Людовик, его братья и все, кто сражался бок о бок с ними, были заключены в оковы, а орифламма и другие знамена стали победными трофеями мусульман.

Пленники были отведены в Манзурах и размещены в разных домах; простых же рыцарей заключили в обнесенный кирпичными стенами двор, вместивший до десяти тысяч человек. Людовик переносил плен с истинно христианским смирением; из всех своих богатств он спас только книгу псалмов и теперь почерпывал в ней свою философию и душевную стойкость. Ему предложили свободу с условием возвращения Дамиетты и всех других городов, находившихся под властью христиан. «Христианские города Палестины мне не принадлежат, – ответил король. – Что же касается Дамиетты, то сам Бог предал ее в руки христиан, и я не могу располагать ею». Ему стали грозить страшной казнью, но он и тут остался непоколебим. Султан попытался добиться от баронов того, в чем отказал их повелитель; но те, кто еще недавно едва признавали власть Людовика, теперь словно бы жили его мыслью и его волей – все они пренебрегли увещеваниями и угрозами сарацинов. Что же касается рядовых пленников, скученных на тесном пространстве одного двора и не надеявшихся на выкуп, то от них не требовали уступки городов, но заставляли отступиться от своей веры; каждую ночь их выводили по двести-триста на берег Нила, и те, кто проявлял упорство, погибали под ударами мечей, а трупы их уносила река. Ничто так не угнетало короля, как эти страдания его воинов; поэтому он предложил уплатить выкуп за всех бедняков и получить собственную свободу после всех остальных; подобно тому как он оставался последним на поле боя, он пожелал последним выйти из плена у врагов.

В Дамиетте страдали не меньше, чем в Манзурахе; страх и уныние царили в городе. У королевы Маргариты родился сын, которого назвали Тристаном[15]. Больное воображение королевы представляло то супруга, терзаемого сарацинами, то неприятелей, овладевающих городом; она приказала рыцарю-охраннику поклясться, что он убьет ее, если сарацины овладеют городом.

Проходили месяцы. Уже Нил, оросив поля, вернулся в свое русло, а король французский со своим войском все еще пребывал в плену. Наконец султан Альмодам заговорил о мире. Теперь у Людовика требовали четыреста тысяч солидов и возвращения Дамиетты. «Я готов отдать город за мое освобождение, а четыреста тысяч солидов за освобождение всех пленников», – ответил монарх. На этом и порешили.

На четырех больших галерах, которые должны были спуститься по Нилу, разместились бароны и рыцари. Султан выехал еще до них и поджидал пленников в Серензаке, в деревянном дворце, специально выстроенном, чтобы отпраздновать заключение мира. Сюда прибыли эмиры из Сирии, чтобы поздравить султана с победой, халиф Багдада также прислал своих послов; все мусульмане благословляли его как спасителя ислама. Молодой султан упивался всеобщими восхвалениями и грубой лестью, не подозревая, что зависть подготовила против него заговор и что часы его сочтены. Во время пира, устроенного в честь вождей, несколько мамелюков[16] вдруг бросились на султана с обнаженными мечами. Альмодам пытался бежать, но его настигли близ Нила, и здесь, на виду у галер с французскими пленниками, его пронзил меч убийцы. Вслед за тем множество мамелюков, вооруженных мечами, повскакивали на галеры, где находились король и знать, и стали грозить им немедленной смертью. К счастью, пока это были только угрозы. Несколько дней положение оставалось неопределенным, затем победители перезаключили договор с королем на условиях немедленной сдачи Дамиетты и предварительной уплаты части выкупа. Но даже и после этого жизнь пленников продолжала висеть на волоске. Подбадриваемые выкриками толпы, многие мамелюки считали, что всех франков следует перебить, и только жадность к деньгам отвела этот страшный замысел. Галеры были проведены к Дамиетте, отданной мусульманам, Людовик уплатил сумму, обещанную по договору, получил свободу, и 14 мая со своим семейством и немногими рыцарями высадился у Птолемаиды.

На Западе долгое время не знали о происходящем – все были убеждены, что Египет покорился крестоносцам. Когда во Франции появились первые слухи о пленении короля, тех, кто их разносил, арестовали и предали казни. Когда же истина стала общеизвестна, всеми овладело отчаяние. Папа разослал государям письма, полные печали, выразил соболезнование королеве Бланке, и отправил письмо Людовику, призывая его к мужеству и терпению. Не желая отставать от врага, Фридрих II, в свою очередь, отправил на Восток послов, ходатайствуя об освобождении короля и его воинов. Даже Испания, занятая войной с сарацинами, заволновалась, и король Кастильский поклялся отправиться на Восток для отмщения за удары, нанесенные делу Христа.

Первой заботой Людовика по прибытии в Птолемаиду была судьба его товарищей по плену, оставшихся в Египте. Он немедленно отправил в Каир причитавшийся долг, но взамен получил только четыреста пленников. Одновременно прибыло послание из Франции от королевы-матери; Бланка умоляла короля немедленно вернуться на родину, в то время как палестинские христиане умоляли его остаться с ними. Раздираемый противоположными чувствами, король, вопреки требованиям баронов, все же решил, что его долг – остаться на Востоке до полного освобождения французов, томившихся в плену у мамелюков. Это решение огорчило многих соратников короля, не желавших долее терпеть затянувшуюся одиссею; они, в том числе оба брата Людовика, покинули Птолемаиду и вернулись во Францию. Король поручил им отвезти письмо к соотечественникам, повествующее о победах и несчастьях крестоносцев, призывая оказать помощь Святой земле. Письмо это, впрочем, не имело успеха.

-Добавлено-1251 г.

Spoiler (expand)

Единственно, что в какой-то мере помогало Людовику, – это раздоры среди самих мусульман. Султаны Дамаска и Алеппо предложили ему союз против Египта для наказания мамелюков. Король ответил, что не может этого сделать, поскольку связан с Египтом договором. В свою очередь, он отправил посольство к мамелюкам, требуя выполнения условий договора и угрожая в противном случае войной. В ответ еще двести рыцарей были выпущены на свободу. Все мусульманские властители в своих распрях искали союза с французским монархом, и если бы у него была армия, он мог бы еще многое исправить; но Восток предоставлял ему лишь горстку воинов, а Запад не собирался приходить на помощь.

Король Кастильский, принявший Крест, умер во время приготовлений к походу, а его преемник направил все силы против африканских мавров. В это же время умер и Фридрих II, что отнюдь не прекратило междоусобной войны в Германии и Италии. Генрих III Английский, соблазненный щедрыми субсидиями папы, обещал свое участие в общем деле христиан, но, взяв деньги, в поход так и не собрался. Что же касается Франции, то там в это время проходили внутренние смуты, поглотившие все внимание правительства.

Ничего не ожидая больше от Запада, Людовик собрал ополчения в Морее, в Романье и на острове Кипр; они обошлись очень дорого, а дали очень немного: новобранцы были неопытны в военном деле и отличались непостоянством характера – многие из них ушли на службу к мусульманским эмирам. Что же касается рыцарей, выкупленных королем из плена, то они были в столь жалком состоянии, что многого ждать от них не приходилось. В целом Людовик не мог собрать под своими знаменами более шестисот-семисот рыцарей; с таким малочисленным войском он не решался на сколь-либо значительную экспедицию, ибо давно прошло время славы и чудес, когда человек триста рыцарей, соединенных под знаменем Креста, обращали в бегство бесчисленные армии Каира, Дамаска и Моссула!..

-Добавлено-1252 г.

Spoiler (expand)

Одной из забот Людовика было отыскивание новых адептов Евангелия. Он отправил двух монахов в ставки татарских ханов, рассчитывая (правда, тщетно) обратить этих варваров в христианство. Он обменялся даже посольствами с самим Старцем Горы, причем его уполномоченный по возвращении сообщил, что глава ассасинов относится с большим уважением «к господину святому Петру», иначе говоря, к христианской вере. Но главной заботой благочестивого короля, из-за которой он и задержался на Востоке, была судьба оставшихся пленников. С глубокой скорбью узнал он, что тысячи крестоносцев, не будучи в силах выдержать истязаний и устоять перед заманчивыми обещаниями жизни в довольстве и роскоши, шли на отступничество и принимали ислам. В связи с этим на последнем этапе Людовику удалось освободить лишь небольшое число пленников. Тщетно посылал он миссионеров, чтобы вернуть к евангельской вере отступивших; все они, верные учению Мухаммеда, остались в Египте.

Поскольку крестоносцы войн более не вели, возобновились паломничества. Отбросив оружие, взяв в руки котомку и посох пилигрима, бароны и рыцари отправлялись на поклонение местам, связанным с жизнью Иисуса. Сам Людовик посетил гору Фавор, Кану Галилейскую, Назарет; но в Иерусалим он не пошел, будучи убежден, что только победа может открыть ему ворота Священного города. Он не прекращал переговоров с мамелюками и заключил с ними новый договор, согласно которому Иерусалим и многие города в Палестине должны были перейти к христианам, а за это французы обязались помочь Египту отвоевать Сирию. Обе армии договорились встретиться в Газе; но египтяне не явились. Прождав их несколько месяцев, Людовик узнал, что султан Дамасский и султан Каирский помирились и заключили союз против христиан. Таким образом, все договоры с Египтом были нарушены. Пришлось сосредоточить внимание на укреплении городов – Яффы, Кесарии, Птолемаиды и Сидона, которым теперь угрожали с двух сторон.

-Добавлено-1254 г.

Spoiler (expand)

Во время пребывания Людовика в Сидоне пришло известие о кончине королевы Бланки. Это несчастье словно громом поразило короля, с этих пор он только и думал о возвращении на родину, тем более что здесь, на Востоке, с наличными ресурсами ничего сделать было нельзя. После трехлетнего пребывания в Палестине король выехал морем из Птолемаиды, унося с собой сожаление, что не смог исправить несчастья, постигшего его в Египте.

Таков был этот Седьмой крестовый поход, удивительно напоминающий Пятый, но с еще более трагической развязкой. Никогда еще, от начала движения, не было принято стольких мер для обеспечения успеха, и никогда они не приводили к столь жалким и ничтожным результатам. Никогда еще государь-крестоносец не был так чтим товарищами по оружию, и никогда распущенность и отсутствие дисциплины не заходили так далеко. Подобно экспедиции Иоанна Бриеннского и Пелагия, поход Людовика IX навлек на египетских христиан величайшие бедствия и преследования. И все же Людовик возвратился из похода, овеянный ореолом мученичества и великодушия, еще более почитаемым своими подданными, еще более великим в глазах современников. В течение пятнадцати лет, последовавших за этим походом, он никогда не забывал полученных уроков, и эти пятнадцать лет составляли эпоху славы и благоденствия его народа.

Но эти же годы были временем окончательного развала и падения христианских колоний на Востоке.

-Добавлено-1255-1260 гг.

Spoiler (expand)

После отъезда Людовика Сирия и Палестина пришли в состояние полного хаоса. Не стало больше ни Иерусалимского королевства, ни иерусалимского короля: каждый город имел своего властителя и свое управление; венецианцы, пизанцы и генуэзцы, составлявшие значительную часть населения приморских городов, без конца боролись друг с другом; то же происходило и с духовно-рыцарскими орденами, которые вели между собой истребительную войну, не знающую конца.

-Добавлено-1261, 1263, 1265, 1268 гг.

Spoiler (expand)

Между тем среди мусульманских государств, угрожавших христианам, все более стало выделяться египетское государство мамелюков. Его подлинным основателем был султан Бибарс, оспаривавший славу Саладина. Раб, купленный на берегах Окса, хитрый и безжалостный, он среди партий и интриг изучил все, что нужно знать, чтобы царствовать среди варваров. Все силы своей новой державы он направил на уничтожение остатков христианских колоний. Начав с взятия Назарета и сожжения церкви Божьей Матери, затем он устремился в Кесарию, все население которой было предано смерти или рабству, и на Арсуф, который был обращен в развалины. Совершив паломничество в Иерусалим, чтобы призвать себе на помощь Мухаммеда, Бибарс овладел городом Сафедом на самой высокой горе Галилеи и вырезал защищавших его тамплиеров, хотя те сдались на капитуляцию. Вскоре и Яффа, укрепленная Людовиком IX, оказалась в руках неумолимого врага христиан, перебившего ее жителей и предавшего город пламени. Самым же великим бедствием для наследников крестоносцев было падение Антиохии – города, стоившего стольких страданий и крови товарищам Готфрида Бульонского. Печальнее всего, что современные историки не упоминают ни об одной битве, данной христианами; казалось, каждый город, словно обреченный на казнь, покорно ждал наступления своего последнего часа. Если в предшествующие века подобные бедствия воспламенили бы весь Запад, то теперь воинственный энтузиазм, совершивший в прошлом столько чудес, казалось, перешел на сторону мусульман. Характерно, что Западная Европа почти не заметила одного факта, недавно почти немыслимого: Латинская империя вдруг перестала существовать, и Константинополь снова вернулся под власть греков; произошло это настолько тихо и незаметно, что остались неизвестными обстоятельства, связанные с падением империи латинян.

-Добавлено-1261 г.

Spoiler (expand)

Низвергнутый император Балдуин и многочисленные ходоки из Сирии и Палестины, собирая милостыню в Европе, тщетно умоляли о помощи; хотя в нескольких государствах и попробовали проповедовать новый поход, на этот раз никто не принял Креста. На священную войну теперь смотрели как на роковое несчастье; кафедры, с которых раньше столь активно призывали к действию, хранили унылое молчание, а иной раз можно даже было услышать или прочитать нечто, сильно смахивающее на кощунство. Так, один поэт, описав бедствия Святой земли, закончил восклицанием: «Безумен тот, кто пожелал бы вступить в борьбу с сарацинами, когда сам Иисус Христос оставляет их в покое, допуская торжествовать одновременно и над франками, и над татарами, и над народами Армении, и над народами Персии. Всякий день христиане подвергаются новым унижениям, потому что Он спит, этот Бог, свойством которого было бодрствование, между тем как Магомет является во всей своей силе и ведет вперед свирепого Бибарса».

Среди всех смут в Европе, раздираемой разнородной борьбой, один лишь Людовик IX продолжал думать об участи христианских колоний на Востоке. Само воспоминание о несчастьях, вынесенных им во имя достояния Иисуса Христа, привлекало благочестивого короля к тому делу, от которого все отступились. Даже папа Климент IX, к которому прежде всего обратился Людовик, долго колебался, прежде чем дал ему благословение.

-Добавлено-1266 г.

Spoiler (expand)

23 марта 1266 года на заседании парламента король сообщил о своем решении и призвал следовать своему примеру. Затем он принял Крест из рук папского легата; за ним то же сделали три его сына, многие прелаты и представители знати. В числе последних были граф Бретонский, король Наваррский, герцог Бургундский, графы Фландрский, Сен-Поль, де ла Марш; к многим из них присоединились и жены. Однако королева Маргарита, много натерпевшаяся в прошлом походе, идти не отважилась; дома остался и верный Жуанвиль, не скрывавший своего отрицательного отношения к новому замыслу. Впрочем, хотя этого же взгляда придерживались многие, никто не жаловался и не роптал, уважая чувства короля, смотревшего на все предприятие как на благочестивую жертву Создателю.

-Добавлено-1269 г.

Spoiler (expand)

Около трех лет было затрачено на подготовку. Деньги собрать оказалось непросто. Если духовенство, хотя и с неудовольствием, уплачивало папскую десятину, то светская знать проявляла упорство. Князья и бароны не желали по примеру прошлых лет ради химеры закладывать свои земли и замки. Король прибегнул к поголовной подати, собиравшейся в самых экстренных случаях, но собрать удалось немного. Кончилось тем, что Людовик взял путевые издержки на себя и (случай беспрецедентный) согласился платить жалованье своим знатным вассалам[17].

Крестовый поход вызвал некоторый интерес и в других государствах. Принц Эдуард, старший сын Генриха III Английского, дал торжественный обет идти сражаться с неверными. Каталония и Кастилия доставили французскому королю довольно значительные ополчения. Короли Португальский и Арагонский также выразили желание сражаться под его знаменем. Новый король Неаполитанский, Карл Анжуйский, честолюбивый и практичный политик, приказал проповедовать священную войну в своих целях: он мечтал покорить Грецию и подчинить своей власти Североафриканское побережье.

-Добавлено-1270 г.

Spoiler (expand)

Французские крестоносцы из разных провинций стекались в Марсель и Эг-Мор, где их поджидали генуэзские корабли. Сам Людовик выехал в марте 1270 года, еще не зная, куда именно будет направлена экспедиция. Уже в пути было принято окончательное решение: Карл Анжуйский, движимый своими личными интересами, посоветовал напасть на Тунис; это предложение понравилось Людовику, увлекшемуся надеждой обратить тунисского князя в христианство. Флот, вышедший в море 11 июля, через три дня приблизился к африканскому побережью близ Туниса; армия беспрепятственно высадилась и разбила лагерь на месте древнего Карфагена и не подозревая, что попирает ногами развалины ганнибалова города.

Тунис, один из самых богатых и цветущих городов Африки, унаследовавший достояние многих народов, был надежно защищен толстыми стенами и высокими башнями. Людовик не стал спешить с началом осады: он решил дождаться короля Неаполитанского, который должен был прибыть с армией и флотом; кроме того, французский король надеялся, что князь Туниса, обещавший принять христианскую веру, сделает этим войну ненужной. Но Карл Анжуйский заставил себя ждать несколько недель, а тунисский властитель, вместо того чтобы обратиться в христианство, собрался с силами, и посланец его объявил, что князь явится «принять крещение на поле боя». В начале августа толпы вооруженных мавров и аравитян стали появляться невдалеке от лагеря, но еще не осмеливались нападать. Воины Креста не удостаивали вниманием подобных врагов; но в тех местах, где стояли их палатки, уже поджидал враг много более страшный. С первых же дней у крестоносцев оказался недостаток в воде, пищей же им служило наполовину испорченное соленое мясо. Вскоре дизентерия и злокачественная лихорадка, проникнув в ряды крестоносцев, начали их опустошать. Первыми жертвами стали графы Вандомский и де ла Марш, затем Монморанси, де Бриссак и другие. Наконец стало умирать столько народа, что пришлось сваливать трупы в общие ямы. Людовик старался поддержать бодрость бойцов, но вскоре и сам захворал. Болезнь быстро прогрессировала. Чувствуя близкий конец, Людовик призвал своего сына и наследника Филиппа и провел с ним назидательную беседу, после чего уже общался только с Богом. Он умер 25 августа в три часа пополудни. Филипп, сам больной, среди общей скорби принял присягу от вождей и воинов, после чего стал новым королем Франции, Филиппом III. Трем прелатам, бывшим при кончине Людовика, было поручено отправиться с печальным известием на Запад. В своем послании французам новый король просил молиться об упокоении души отца и обещал во всем следовать его примеру.

Карл Анжуйский прибыл в то время, когда умирал Людовик. Приняв на себя командование армией, он успешно повел войну и заставил тунисского князя просить мира. 31 октября было заключено перемирие на пятнадцать лет. Тунис уплатил контрибуцию, обменялись пленными и была объявлена свобода христианской проповеди по всей стране.

Флот, который должен был в октябре перевезти на родину остатки французских крестоносцев, был застигнут бурей, и более четырех тысяч воинов погибли в волнах. В это же время умерли король Наваррский, его супруга, молодая королева Франции, а также граф и графиня Пуатье, так что родины достигли в основном лишь гробы и погребальные урны. Останки Людовика Святого были доставлены в усыпальницу аббатства Сен-Дени и пролежали там до Великой революции конца XVIII века, которая на глазах автора «Истории Крестовых походов», развеяла их по ветру, как и прах других своих монархов.

Последний поход Людовика IX, оказавшийся и вообще последним Крестовым походом, как видим, закончился одними погребениями без всякой славы. Ангел Крестовых походов, облекшись в траурный креп, вместе с душою Святого короля возвратился на небо.

[Аспарух]

КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ И ИХ ИСТОРИОГРАФ ЖОЗЕФ-ФРАНСУА МИШО

Spoiler (expand)

Здесь мы, пожалуй, остановим господина Мишо, чтобы под нашим пером его впечатляющее и блистательное повествование не превратилось в тот «бесконечный и нудный рассказ», чреватый «скучной монотонностью», против которого он сам предупреждает в конце тринадцатой книги.

Мишо – историк до предела увлеченный своим предметом. Как-то он мимоходом обмолвился, что подобно простолюдинам в Первом крестовом походе постоянно искал «свой Иерусалим», иначе говоря, ту грань, на которой следовало остановить повествование. И не смог найти. Чем больше углублялся он в материал, тем сильнее его влекло вперед – дальше, дальше, еще дальше. Так в книге XIII, говоря о «Шестом крестовом походе» как о полном вырождении идеи, он тем не менее посвятил еще более полутора томов своего пятитомного труда дальнейшим событиям, большая часть которых прямого отношения к Крестовым походам уже не имеет. Это, в частности, хотя и с оговорками, можно сказать о военных экспедициях Людовика IX, известных под именем Седьмого и Восьмого крестовых походов.

Людовик IX, король Франции (1226-1270), прозванный «Святым», был великим реформатором, заложившим основы сильной централизованной монархии. Однако оба руководимых им Крестовых похода отнюдь не принадлежат к выдающимся сторонам его деятельности; они принесли ему мученический венец, но не славу; недаром некий историк заметил, что в них примечательно лишь то, что это «походы Людовика IX». Действительно, оба они, являясь безнадежной попыткой реанимировать умершее движение, имеют лишь относительную связь со Святой землей, поскольку Седьмой поход (1246-1250 гг.) был направлен в Египет, а Восьмой (1270 г.) – в Тунис, и оба, не дав никаких результатов, оказались роковыми для их организатора: Седьмой поход закончился пленом, из которого пришлось выкупаться, а Восьмой – смертью Людовика.

Характерно, что к этому времени идея устарела уже настолько, что в последний Крестовый поход отказались идти даже ближайшие соратники короля. Одновременно христиане теряли остатки своих колоний на Востоке. В 1261 году завершилось бесславное существование Латинской империи – император Никеи Михаил Палеолог незаметно въехал в столицу возрожденной Византии, в 1268 году крестоносцы утратили Антиохию, в 1289 году – Триполи, а в 1291 году пала многострадальная Птолемаида – последний оплот крестоносцев в Палестине. Между тем появлялись новые силы и возникали новые проблемы, весьма далекие от Крестовых походов. По Востоку пронесся очередной ураган – татаро-монголы, выросло воинственное и сильное государство мамелюков, на Западе происходила консолидация феодализма и становление централизованных сословных монархий. Одним словом, на очереди была новая страница истории, которой мы здесь не собираемся открывать. Вместо этого попытаемся определить, что же такое были в действительности Крестовые походы и какова роль Жозефа-Франсуа Мишо в качестве их описателя и истолкователя.

Под именем Крестовых походов современная историография понимает массовое движение военно-колонизационного характера, предпринятое европейским населением на Восток – в Переднюю Азию и отчасти в Северную Африку, и проходившее с конца XI до второй половины XIII века.

В основе этого движения лежат те важнейшие изменения в области экономики, а также социальных и политических отношений, которые происходили в Западной Европе в указанное время. Это время начинает собой новый период истории европейского Средневековья, называемый обычно периодом развитого феодализма (XII-XV вв.). Его предпосылкой является быстрый рост производства, совершенствование техники, повышение урожайности и в конечном итоге отделение ремесла от сельского хозяйства, приводящее к образованию средневекового города. Все это неизбежно ведет к увеличению народонаселения Европы, а отсюда – тенденция к отысканию, занятию и культивации неосвоенных площадей: расчистка лесов и болот, освоение пустошей, закладка новых поселений – все это явления внутренней колонизации, особенно усилившейся во второй половине XI века. Тогда же наряду с внутренней и по тем же самым причинам идет и колонизация внешняя. Так, норманны захватили Южную Италию и Сицилию, основали там свою колонию, стремясь отсюда проникнуть на Балканский полуостров. Еще раньше те же норманны основали колонию в устье Сены, ставшую ядром герцогства Нормандии. Французское рыцарство массами устремилось в Испанию, где в это время шла Реконкиста – обратное отвоевание территории христианами у арабов. А итальянские города Генуя и Пиза в 80-е годы того же века предприняли ряд экспедиций в Северную Африку. Все эти и подобные действия – проявление внешней колонизации, своего рода подготовка Крестовых походов и по существу явления того же порядка, что и Крестовые походы.

Во всех этих предприятиях, так же как и в самих Крестовых походах, на первый план выступает светский, а не религиозный стимул. Жажда земли, жажда добычи – вот что прежде всего толкает население Западной Европы на Восток. В этом легко убедиться, рассмотрев деятельность разных социальных слоев, принимавших участие в Крестовых походах.

Начнем с крупных феодалов – князей и баронов, вождей крестоносных ополчений. Эти господа идут на Восток с явной целью – основать там свои государства. При этом они вовсе не стремятся обязательно дойти до Иерусалима ради освобождения Гроба Господня; если им удается захватить более или менее крупные владения по дороге, дальше они не идут. Так, в Первом крестовом походе, особенно характерном в этом смысле, Балдуин отделился на пути и, обосновавшись в Эдессе, забыл об общей цели похода. За ним последовал Боэмунд Тарентский, захвативший Антиохию и не двинувшийся дальше. И это же собирался проделать Раймунд Тулузский в Триполи, причем только бунт войска заставил его отказаться от замысла. То же мы видим и в Четвертом крестовом походе с его эфемерной Латинской империей и связанными с ней феодальными княжествами, которые поспешили организовать крупные бароны.

Рядовое рыцарство действовало в этом же плане, имея соответственно меньшие аппетиты и преимущественно ограничиваясь добычей и грабежом. Примеров у того же Мишо великое множество. Рыцари-крестоносцы грабят и на пути в Европе, и в Константинополе, и в турецких владениях, и в Иерусалиме – везде, где ступает их нога со «священной» целью. Удивляться этому не приходится. Развитие феодализма привело к созданию многодетных помещичьих семейств, отец зачастую имел 10-12 сыновей, которые кроме благородной крови ничего не имели за душой; «длинная шпага и пустой кошелек» – так позднее будут величать подобных отпрысков. Это были полунищие и нищие рыцари, «безлошадные», как их называли, а что же представлял из себя рыцарь без коня? Вспомним, в Первом крестовом походе народное ополчение вел рыцарь Вальтер, по прозвищу Голяк, типичный представитель подобной группы. Не рассчитывая на наследство, не имея возможности прокормиться дома, такие рыцари огромными массами уходили за границу, прежде всего туда, где, по слухам, можно было завоевать богатство. Следует, впрочем, заметить, что не только беднейшее, но и среднее рыцарство, в условиях роста товарного хозяйства непрерывно разорявшееся и повязанное ростовщиками, бравшими до 80 %, смотрело на Восточный поход, дающий, между прочим, мораторий по долгам, как на естественный выход и путь к спасению.

Говоря о подобных мотивах, двигавших на Восток феодалов различных градаций, мы, конечно, не станем отрицать, что среди них попадались люди бескорыстные, преданные христианской вере, которые были ею воодушевлены и действовали во имя Божие. Такие верующие (иногда даже до фанатизма) особенно часто встречались в ранних крестовых походах, пока идея была свежа. В качестве примера обычно приводится один из вождей Первого Крестового похода, Готфрид Бульонский, «рыцарь без страха и упрека». Действительно, Готфрид неоднократно проявлял себя как идейный крестоносец; он ни разу не был замешан в мелких распрях князей, ни разу не воспользовался своим положением для личных целей. Мишо считает таким же «идейным» Танкреда, но здесь с ним согласны далеко не все позднейшие историки.

Наряду с баронами и рыцарями в Крестовых походах приняли участие и города, в первую очередь торговые центры Северной Италии. Стремясь к расширению арены своих действий, богатый патрициат Венеции и Генуи понял, какие огромные выгоды сулило ему успешное продвижение на Восток, где можно было, став твердой ногой, основать фактории и завязать прямые отношения с мусульманскими странами. В этой связи следует отметить, что осторожные венецианцы и генуэзцы не сразу включились в движение, и отошли от него, как только поняли, что само оно находится в состоянии кризиса и близится к краху. Кульминацией здесь был Четвертый крестовый поход, когда руками крестоносцев Венеция сокрушила свою соперницу Византию, получив при этом огромные территориальные и экономические выгоды.

Но если нетрудно понять причины участия в походах крупных феодалов, рыцарей и богатых горожан, то на первый взгляд совершенно непонятно, что руководило несметными толпами простых людей, прежде всего крестьян, которые приняли такое широкое участие в движении, прежде всего в Первом крестовом походе. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо более пристально взглянуть на жизнь крестьянина к концу XI столетия.

Отмеченный нами общий подъем производства и рост товарного хозяйства имели и свою оборотную сторону: ею оказалось социальное расслоение, которое началось в деревне. Многие феодалы, втянутые в товарно-денежные отношения с целью получения продукта, который можно было реализовать на рынке, резко усилили эксплуатацию крепостных. В результате множество крестьян разорялось, теряло последнее, обращалось в нищих. Этот процесс усугублялся местными голодовками и связанными с ними эпидемиями, которые прокатились по Западной Европе в конце XI века. Вот, к примеру, обстановка в течение восьми лет, предшествующих Первому крестовому походу, засвидетельствованная в хрониках того времени.

1087 – чума во многих районах; паника среди населения.

1089-1090 – «огненная болезнь», начинавшаяся с лихорадки и убивавшая в течение трех дней; поразила Испанию и Францию, где вымерли целые деревни.

1090 – страшный голод, охвативший ряд областей Франции и Германии.

1091 – продолжение голода.

1092 – падеж скота, смертность людей; с урожая едва собраны семена для посева.

1093 – хроники молчат о бедствиях; видимая передышка.

1094 – опять чума в Германии, Франции, Голландии; в ряде областей – эпидемия самоубийств.

1095 – чума и голод; они сопровождаются народными волнениями: поджоги, нападения бедных на богатых.

Неудивительно, что в этих условиях население видело на небе всевозможные знамения: затмения, огненные столбы и т.п. Ожидали конца мира. Сначала «страшный суд» назначили на тысячный год, потом – на 1033, потом – на 1066... Жизнь была настолько полна бедствий, и стихийных, и вызванных непрерывными войнами, что выработалась своеобразная психика – постоянное ожидание, что частные катастрофы сольются в одну общую и мир погибнет. И вот, население деревень и поместий привыкло во время этих бедствий, стремясь сохранить жизнь, бежать куда глаза глядят, бросало насиженные места и искало новых. Конечно, такая голодная, озлобленная толпа «черни» была способна на любые эксцессы – от грабежей до погромов, что показал уже Первый крестовый поход. Впрочем, крестьянские отряды, которые шли неизвестно куда и неизвестно зачем, без грабежей прожить не могли, поскольку, в отличие от феодалов, запасами продовольствия они не располагали. Бедные и угнетенные шли в Крестовые походы, мечтая о лучшей участи и свободе. И так как вскоре стало ясно, что ни того, ни другого не будет, «чернь» быстро остыла к походам и в последних (после четвертого), равно как и города, участия не принимала, предоставив поле деятельности «благородным».

Таковы общие причины, двигавшие с места разные слои населения феодальной Европы. Остается выяснить, почему они были направлены именно на Восток, и почему именно в самом конце XI века. Казалось бы, первый из этих вопросов праздный: ведь именно на Востоке находились христианские святыни – Иерусалим и Гроб Господень, которые, по идее, и были целью походов. Это безусловно, но на поверку дело не только в этом – и здесь, как увидим, проблема цели тесно смыкается с вопросом хронологическим.

В XI веке в Малой Азии появились турки-сельджуки, которые овладели Багдадским халифатом, нанесли ряд страшных поражений Византии и подошли почти вплотную к Константинополю, в то время как с Запада византийской столице стали грозить печенеги. Казалось, Константинополю пришел конец. Зажатый в своих стенах, не имеющий флота, он даже не мог сноситься со своими владениями на Балканском полуострове. При столь отчаянном положении Восточная империя стала искать помощи в разных концах Европы. Император Алексей Комнин рассылает умоляющие письма и русским князьям, и западным феодалам. Он описывает безнадежное положение империи, которую вот-вот захватят язычники, овладеющие несметными богатствами империи. Призывая западных феодалов в Константинополь, Алексей предлагал им накопленное за века Византией, лишь бы все не досталось нехристям. По-видимому, подобные письма, которые появились на Западе как раз в конце века, производили сильный эффект. Их читали, обсуждали, в результате чего наметилась определенная цель разрозненных движений: поход в Палестину через Византию и турецкие владения с целью, между прочим, овладеть богатствами Востока. А об этих богатствах на Западе знали давно благодаря паломникам, ходившим на поклонение святым местам.

Немалую роль в организации Крестовых походов сыграл католический Рим. Первосвященники Западной церкви к этому времени стали серьезной политической силой, фактически возглавляя феодалов. Недаром византийский император среди прочих обращался за помощью и к папе: тот не мог его не поддержать, поскольку поход на Восток сулил расширение церковного влияния и усиление авторитета католической церкви. Уже папа-реформатор Григорий VII (1073-1085) готовился набрать войско против турок-сельджуков, но борьба с императором Генрихом IV помешала ему выполнить этот замысел. Его выполнил один из преемников Григория, папа Урбан II (1068-1099), призвавший на Клермонском соборе 1095 года всех верующих к священной войне против мусульман. Речь его была весьма умело построена. Наряду с небесными благами он сулил будущим крестоносцам и чисто земные. Прельстив их перспективой богатой добычи, он обещал льготы по долгам, заботу Церкви о семьях отсутствующих и многое другое. Папы и в дальнейшем стремились руководить движением. Кульминацией их успехов было начало XIII века, когда в результате Четвертого похода Иннокентию III (1198-1216) удалось (правда ненадолго) объединить латинскую и греческую церковь под своим верховенством. Понтификат Иннокентия III был верхом успехов папства. Дальше пошло на спад. Разгоревшаяся борьба со светской, императорской властью совпала с упадком крестового движения и, в свою очередь, ослабила его.

Из числа самих походов особенно выделяются Первый и Четвертый. Первый, объединивший разные категории населения Запада и проходивший на огромном подъеме, показал все сильные и слабые стороны движения, его успехи и провалы, действия вождей и рядовых крестоносцев в различных условиях, несоответствие лозунгов и поступков; собственно, изучения одного этого похода достаточно, чтобы понять характер всех Крестовых походов. Четвертый же, начавшийся с плана генерального удара по мусульманам и вылившийся в разгром и разграбление христианского государства – Византии, с яркостью высвечивает подлинную сущность движения, когда с него сдернут маскировочный покров; это было начало конца, о чем ярко свидетельствуют и происшедшие вскоре «Крестовые походы детей»; естественно, что после всего этого остались лишь жалкие потуги возродить оскандалившееся движение, у которого не было будущего.

Каковы же все-таки были общие результаты Крестовых походов? И были ли они? Очевидно, что походы закончились полным крахом. Они принесли неисчислимые страдания и бедствия как большинству их участников, так и народам, на территории которых происходили. И все же они имели немалое значение для средневековой Европы, ускоряя темп ее социального и политического развития. Уже сам по себе уход на Восток наиболее беспокойных элементов феодального мира – и это точно подметил Мишо – содействовал созданию централизованных государств на Западе. Вместе с тем длительное пребывание на Востоке и знакомство с его более высокой экономикой во многом изменили образ жизни западноевропейских феодалов, привели к росту их потребностей, что, в свою очередь, стимулировало быстрое развитие товарного хозяйства, процесс перехода на денежную ренту и освобождение от крепостной неволи значительной части крестьян. Одним из важнейших последствий Крестовых походов было ослабление Византии и мусульман Ближнего Востока в средиземноморской торговле и усиление в ней роли европейских купцов – особенно венецианских и генуэзских. Наконец, на европейских странах, вне сомнения, сказалось влияние более высокой восточной техники и культуры. Европейцы узнали многие новые виды растений, рыцарское общество, прежде неотесанное и грубое, стало более отшлифованным – выросло значение и качество куртуазной поэзии, появились геральдика, турниры, культ служения даме и многое другое, что составляет специфику XIII-XV веков на Западе.

Так представляются Крестовые походы, их характер и значение в свете современной исторической науки. Но какова была роль французского историка Жозефа-Франсуа Мишо в плане изучения и популяризации этого многогранного и хронологически протяженного движения?

Чтобы понять это, надо сначала вкратце остановиться на историографии Крестовых походов, предшествующей Мишо.

Она началась в ходе самого движения: ряд писателей – авторов хроник, были одновременно и участниками того или иного похода. Их оценка оставалась однозначной и не знала вариантов. Один из подобных хронистов, Гвиберт Ножанский, точно сформулировал ее в заглавии своего труда: «Деяния Бога через франков» (Gesta Dei per Francos). Действительно, писатели-современники не сомневались, что здесь все от начала до конца было делом Божьим, что крестоносцы преследовали лишь одну высокую цель – освобождение от неверных Гроба Господня, и что ради достижения этой цели все средства, включая гекатомбы Иерусалима и Константинополя, были хороши и санкционированы свыше.

Эрудитская историография XVI-XVII веков мало что изменила. Так эрудит-кальвинист Бонгар, собиравший и начавший издавать памятники времени Крестовых походов, дал своему труду то же название: «Деяния Бога через франков».

Реакцией на эту точку зрения стал XVIII век, век Просвещения. Французские (да и не только французские) писатели и философы этого времени высмеивали идею Крестовых походов. Для них это было нечто абсолютно непонятное, квинтэссенция человеческой глупости и средневекового варварства. Так, в частности, смотрел на Крестовые походы великий Вольтер, не жалевший сарказма против «поповского изуверства». Понятно, подобный взгляд объяснял существо Крестовых походов не в большей мере, чем концепция средневековых хронистов и эрудитов.

Только XIX век принес более емкое и всестороннее отношение к разбираемому предмету. В начале века сложилась так называемая романтическая школа и ярчайшим представителем ее оказался Мишо.

Его биография неординарна. Он родился в 1767 году в Альбане (Савойя) в состоятельной семье. На третьем году Великой революции (1791) переехал в Париж и, согласно своим убеждениям, стал работать в роялистской прессе. Вскоре он сделался одним из редакторов известной газеты «Котидьен». Даром ему это не прошло. В 1795 году он был арестован, приговорен к смерти и, чудом ее избежав, долгое время скрывался в горах Юры. Вернувшись к общественной деятельности после 18 брюмера, Мишо, однако, не поладил с Бонапартом, сохранив прежние роялистские симпатии, в результате чего литературные труды его были конфискованы наполеоновской полицией. В 1813 году он был избран в Академию, в 1815 году стал депутатом нижней палаты, чем его политическая карьера и завершилась. Уже в эти годы Жозеф-Франсуа прославился своими историко-литературными произведениями и публикацией средневековых мемуаров, затем участвовал в создании первых томов капитальной «Biographie universelle» (54 т.), предпринятой его младшим братом. В 1822 году Мишо закончил свой фундаментальный труд «История Крестовых походов» в 5 томах, плюс 2 тома библиографии. Книга имела огромный успех и только за первые 12 лет была переиздана 6 раз. В начале 30-х годов шестидесятидвухлетний Мишо совершил путешествие на Восток, в Сирию и Египет, имея целью ознакомиться с местами действий крестоносцев; результатом этой поездки стали добавления к новым изданиям «Истории Крестовых походов» и 7 томов «Писем с Востока» (1833-1835). В дополнение ко всему этому Мишо издал еще 4 тома «Библиотеки Крестовых походов», представлявшей собрание средневековых источников. Умер историк в 1839 году.

Из всех произведений Мишо мировую известность получила и сохранила пятитомная «История Крестовых походов», переведенная на главные европейские языки и занявшая прочное место в историографии. Хотя последующая критика и выявила в ней ряд ошибок и недочетов, она осталась классической и до сего дня наиболее капитальной работой на эту тему[18].

Советская историография, привыкшая навешивать ярлыки, обошлась с трудом Мишо довольно сурово. Автора обвинили в махровом идеализме, извращении истории, лакировке католической церкви и всего движения в целом. Лишь отдельные историки того времени набирались смелости оспаривать подобные наветы. Так, покойный академик Е.А. Косминский писал: «Этот труд представляет собой как бы ответ на то пренебрежение к Средневековью, которое так часто сквозило у историков эпохи Просвещения. Вольтер и английские просветители считали эпоху Крестовых походов малоинтересной, скучной, полной глупостей и жестокостей, совершавшихся во имя религии. Мишо хочет реабилитировать Средневековье, и в частности Крестовые походы, показать необычайное богатство этой эпохи в смысле духовной жизни, указать на то высокое благородство, которое было проявлено христианством Запада в его борьбе с мусульманством Востока».

Мишо конечно же был идеалистом и глубоко верующим христианином, в чем, как теперь выяснилось, вовсе нет ничего дурного. Его авторская концепция несложна. Он видит в Крестовых походах как бы постоянную борьбу двух начал: возвышенного и низменного, доброго и злого. Возвышенное начало – стремление воплотить христианскую идею, бескорыстный героизм, великодушие к врагу, самопожертвование во имя высокой цели; низменное – грубость, жестокость, жажда добычи, неразборчивость в средствах, попрание идеи ради наживы. В ходе движения побеждает то одна, то другая тенденция; в первых походах преобладает возвышенная, в последних – низменная, вследствие чего движение и приходит в конце концов к полному краху. Мишо часто наивен, иногда – непоследователен; впрочем, все это искупается необыкновенным обилием материала и искренним стремлением в нем разобраться. Что же до «извращения истории» и «лакировки», то это явные передержки, поскольку по мере сил историк старался быть объективным и не скрывал теневых сторон описываемого – это следует и из его «Предисловия» и из самого текста, в чем читатель может легко убедиться.

В заключение – несколько слов о предлагаемой книге. Она представляет, как, видимо, уже и догадался читатель, свободный перевод наиболее интересных страниц пятитомника Мишо. До нас в России попытка перевода делалась дважды. В 1822 году, сразу по выходу французского издания, некто Иван Бутовский опубликовал перевод первого и через год второго тома, затем, с интервалом в 16 лет, в 1841 году вышли тома 3-й и 4-й. Перевод Бутовского, хотя и весьма корявый, был более или менее точен в двух первых томах, а затем, то ли устав, то ли по какой другой причине, переводчик стал «чудить»: он объединил три последние тома Мишо в два, переставил нумерацию книг (глав), резко сократил и, главное, извратил текст, объединив, например, два похода (Пятый и Шестой) в один, переставив выводы Мишо от одних событий к другим и т.п. Эта непонятная эквилибристика в значительной мере обесценила работу Бутовского. И главное, посмотрев на эти четыре увесистых тома и просмотрев лишь несколько страниц перевода, читатель вряд ли пожелает читать дальше.

Последнее обстоятельство, видимо, вполне учел второй переводчик, С.Л. Клячко, трудившийся почти полстолетия спустя после Бутовского и сделавший сокращенный перевод эпопеи Мишо, роскошно изданный Товариществом Вольф в 1864 году. К сожалению, перевод не стоил столь престижного издания. Клячко не обнаружил ни знания языка, ни знания истории, ни умения сделать текст. Перевод полон грубых ошибок как в историко-географических названиях, так и в собственных именах, и даже в событиях. По недосмотру допущены странные казусы, когда, например, Людовик IX в одной главе умирает, а в следующей воскресает и умирает снова. Неудачный подбор текста делает работу Клячко скучной и фактически нечитабельной, и прекрасные иллюстрации Г. Доре делу помочь не могут.

Мы, разумеется, учли огрехи наших предшественников. В предлагаемом ныне переводе, сохраняя общую композицию труда Мишо и его деление на «книги» или главы (чем, кстати говоря, пренебрегли прежние переводчики) с вынесением на поля основных дат, мы прежде всего сосредоточили внимание на главном: на Первом, Третьем и Четвертом крестовых походах, которые вполне определяют движение в целом. Здесь минимум отступлений от текста Мишо, максимум сообщаемых им фактов и стремление передать его стиль. Все остальное, подчиняясь основной цели, дано выборочно, в кратком пересказе. Из числа обширных Приложений Мишо мы сочли целесообразным дать только два, наиболее важные на наш взгляд. Хочется верить, что наш перевод будет оценен по достоинству и найдет своего читателя.

А. П. Левандовский

-Добавлено-ПРИЛОЖЕНИЯ
ПРИЛОЖЕНИЕ 1

СВИДЕТЕЛЬСТВО СОВРЕМЕННИКА О ВАНДАЛИЗМЕ КРЕСТОНОСЦЕВ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ

Spoiler (expand)

...И прежде всего латиняне показали то златолюбие, которое составляет отличительное свойство их народа, занявшись грабежом, дотоле невиданным в нашем славном городе. Так, разрыв захоронения императоров, погребенных в Героуме, сооруженном близ великолепного храма Учеников Иисуса Христа, они ограбили их все в ночное время и, попирая законы нравственности, расхитили все многочисленные украшения из золота, жемчуга и драгоценных каменьев, считавшиеся неприкосновенными.

Когда они обнаружили тело императора Юстиниана неповрежденным по истечении такого количества лет, то были немало изумлены; но это не спасло от их хищения драгоценностей, которые украшали погребенное тело. Поэтому справедливо говорили, что западные пришельцы не щадили ни живых, ни мертвых и что, начиная с Церкви и ее служителей, всех без различия заставили почувствовать зло своего нечестия. Вскоре они похитили из главного храма завесу, оценивавшуюся в несколько тысяч серебряных мин, украшенную богатым золотым шитьем. Но так как эти сокровища не могли насытить безмерной алчности сих варваров, то они бросились на медные статуи и предали их огню. Бронзовая Юнона, находившаяся на площади Константина, была разбита на куски и отослана на монетный двор для переплавки в монету; голову этой статуи с трудом довезли до места четыре пары волов. После Юноны опрокинули с пьедестала группу Париса и Венеры, изображавшую пастуха, подававшего богине яблоко раздора.

Кто без изумления мог смотреть на медную четырехгранную пирамиду, вышиной достигавшую самых высоких колонн? На ней изваяны были различные птицы, оглашающие весною воздух сладкими песнями, труды земледельцев, пастухи со свирелями, блеющие овцы и бегущие ягнята. Там море разливало волны свои и виднелись многочисленные рыбы, одни – свободно плывущие, другие – разрывающие сети. Нагие амуры боролись друг с другом, перебрасывались яблоками и предавались резвой веселости. Наверху сего памятника, оканчивавшегося острием, находилась фигура женщины, поворачивающаяся от ветра, подобно флюгеру, в разные стороны. И это произведение искусства, изумлявшее своей красотой, также было отдано ими в переплавку вместе с колоссальным всадником, стоявшим на площади Тавра и представлявшим героя в полном вооружении. Эта статуя, стоявшая на пьедестале в виде трапеции, по мнению некоторых, изображала Иисуса Навина, поскольку всадник простирал руку к заходящему солнцу, словно повелевал ему остановиться; большинство же полагало, что то был Беллерофонт, герой, рожденный и воспитанный в Пелопоннесе и сидящий на Пегасе, потому что конь был без узды, как обычно изображают Пегаса. Этот конь свободно попирал копытом землю и как на бегу, так и на лету не желал покоряться всаднику. Широко известное древнее предание утверждало, что под левой передней ногой коня скрывался человеческий лик, представляющий то ли венецианца, то ли болгарина или другого западного врага. Много трудились, чтобы эту ногу так укрепить и сделать столь твердой, чтобы скрытого под нею узнать было невозможно. Когда конь и всадник были разломаны на части и отправлены в плавильню, действительно нашлось изображение, спрятанное под ногою коня; это была фигура, задрапированная мантией, похожей на шерстяную; но латиняне, не заботясь о предсказаниях, ей приписываемых, и ее бросили в огонь. Множество других статуй, достойных удивления, находившихся на ипподроме, подверглись равной участи – были разрушены самими варварами, которые, не умея ценить прекрасного, превращали в деньги все эти произведения искусства, уничтожив памятники бесценные ради получения ничтожных денег. Они уничтожили Геркулеса, опиравшегося на короб, покрытый шкурой льва; голова этого зверя, хотя и бронзовая, была страшной, как настоящая и, казалось, вот-вот зарычит; она вызывала ужас у праздной толпы. Сам же герой сидел, не имея ни колчана, ни лука, ни палицы; он протягивал правые ногу и руку во всю их длину, левая же нога была согнута; опершись левым локтем на колено, он, с видом глубокой печали, склонял голову на ладонь. Казалось, он оплакивал свою судьбу и с негодованием помышлял о трудах, на кои осужден был Эрисфеем из ревности, а не по необходимости. Грудь и плечи его были широкие, волосы курчавые, бедра крепкие, руки жилистые, а рост точно такой, какой Лизимах по догадке мог дать истинному Геркулесу. Эта бронзовая статуя была его первым и последним произведением; Геркулес был так огромен, что шнурок, обмотанный вокруг его большого пальца, мог служить поясом взрослому человеку, а окружность его бедра равнялась человеческому росту. И такого-то Геркулеса не пощадили эти люди, отделившие храбрость от добродетелей с нею неразлучных, храбрость, которую они присвоили исключительно себе и которую ценили выше всего! Они похитили также статую вьючного осла, который представлен кричащим и погоняемым пастухом. Император Август приказал поставить его в Акциуме или греческом Никополе в память о том, как накануне битвы с Антонием, он встретил человека, ведущего осла, и, допросив его, получил нужные сведения. Равно не пощадили они статуи свиньи и волчицы, вскормивших своим молоком Ромула и Рема, и переплавили этот древний и драгоценный памятник народа римского в несколько медных монет. Точно так же уничтожили они изображение человека, сражавшегося со львом; нильского гиппопотама, чье туловище оканчивалось хвостом, покрытым чешуей; слона, шевелившего хоботом; сфинксов, верхняя часть которых изображала женщину редкой красоты, а нижняя походила на лютого зверя; сфинксы эти были тем более достойны удивления, что они казались в одно и то же время идущими и способными с легкостью летать, споря в скорости с птицами. Равным образом были истреблены: конь без узды, который поднимал уши и ржал; укрощенный вол, медленно бредущий; Сцилла, это древнее чудовище, до пояса – женщина, с длинной шеей, толстыми грудями и зверским видом; нижняя часть ее раздваивалась для производства тех животных, которые бросились на корабли Улисса и пожрали многих его спутников.

На ипподроме находился также медный орел, замечательный памятник волшебного искусства Аполлония Тианского. Когда этот художник прибыл в Византию, его просили прекратить нападения змей, беспокоивших ее жителей. Прибегнув к тайному искусству, коему он был научен демоном и людьми, посвященными в их таинства, он поставил на одной из колонн орла, на которого нельзя было смотреть не восхищаясь, и который, подобно сиренам, пением своим пленявших слушателей, легко останавливал прохожих, с удивлением его рассматривавших. Он простирал крылья, как бы желая улететь, но извивы змеи, которую держал он в когтях своих, препятствовали его усилиям. Змея протягивала голову как бы для того, чтобы достать крылья птицы; но усилия этой ядовитой гадины оставались бесплодными – пронзенная когтями орла, она теряла ярость свою, так что казалась скорее спящей, нежели борющейся, ибо она испускала последнее дыхание и яд ее умирал вместе с ней. Между тем орел с величавой осанкою, словно испуская победный клич, стремился поднять змею и увлечь ее в небо. Глядя на это, можно было сказать, что примером своей участи змея должна была изгнать прочих змей из Византии и побуждала их скрываться в норах. Но этому изваянию заставляло удивляться не только мною описанное: глазам зоркого зрителя сверх того ясно виделись двенадцать часов дня, обозначенные двенадцатью линиями на крыльях орла; впрочем, видно это было только в том случае, если тучи не закрывали солнца.

Что скажу о Елене, ее руках, что белее снега, ее прекрасных ножках и алебастровой шее? О Елене, которая подвигла всю Грецию против Трои, была виновницей разрушения этого города, которая от берегов троянских перенеслась к нильским и, наконец, оттуда вернулась в Лакедемон? Могла ли она укротить этих неумолимых людей, смягчить их железные сердца? Нет, она не имела этой силы. Но ее красота пленяла взоры каждого зрителя; великолепный наряд, хотя и бронзовый, располагал к неге, и во всем, до самого ее тюника, в покрывале, в повязке и красиво убранных волосах, казалось, дышало сладострастие. Тюник ее был соткан из нитей, тоньше нитей Арахны; ее покрывало было из превосходной ткани; повязка, украшавшая чело ее, блестела золотом и дорогими каменьями; распущенные волосы, колеблемые ветром, связаны были сзади и доходили до самых ног. Полуотверстые уста, подобно распустившейся розе, казалось, готовы были произнести сладкие слова, и милая улыбка, как бы встречавшая зрителя, не могла не наполнить его нежнейшим чувством. Но невозможно описать словами и передать потомству прелесть ее взора, искусно нарисованной дуги ее бровей и прелести, украшавшей все ее черты... Но я вижу, неизбежный рок осудил тебя на жертву племени, тебя, которой одно изображение возжигало пламя любви в смотревших на твои прелести. Может быть, эти потомки Энея осудили тебя на сожжение, чтобы отмстить за Илион, пожранный пламенем, которое зажгла твоя любовь? Нет, алчность к злату их обуявшая и побудившая везде истреблять превосходнейшие произведения искусства, не позволяет мне ни мыслить, ни писать о том. Вот все, что можно сказать о них: они оставляют жен своих, уступая их другим за несколько оболов; они беспрестанно занимаются грабежом и отважными играми, вооружаются друг против друга и дерутся между собой не с благоразумным и спокойным мужеством, а с неистовой лютостью и ожесточением; подвергают опасностям все, что имеют, для одной лишь победы, не исключая и юных жен, доставивших им удовольствие быть отцами, и даже собственную жизнь свою, сокровище столь драгоценное для всех других людей, которые для ее сохранения готовы на все решиться...

...На одной из колонн стояла статуя женщины необыкновенной красоты, представленная в самом цвете юности, заплетенные косы ее падали на плечи по обеим сторонам головы и были связаны сзади; она стояла невысоко, так что можно было дотянуться до нее рукою. В правой кисти руки, хотя рука ее ни на что не опиралась, она держала всадника за ногу его коня, и так легко, словно кубок вина. Всадник мужественной осанки, покрытый бронею, словно бы дышал войной. Конь поднял уши, как бы внимая звукам трубы, голова его была вздернута кверху; свирепый взгляд и пылкость, сверкавшие в очах его, показывали нетерпеливое устремление к бегу; ноги, закинутые в воздух, свидетельствовали о том же.

Подле этого изваяния, близ восточной границы ристалища, стояли статуи возниц, бывших примерами и образцами в искусстве ловко управлять колесницей. Казалось, движением рук своих они остерегали не отпускать вождей, приближаясь к финишу, но удерживать коней при повороте и живо действовать бичом, чтобы, как можно ближе держась границы, сбить неловкого соперника и этим лишить его преимущества, даже если бы у него были лучшие кони. Прибавлю только еще одну подробность, поскольку я не брался описывать всего. Особенно доставлял своим видом удовольствие и заслуживал удивления памятник, стоявший на каменном пьедестале и представлявший бронзового зверя, которого можно было бы принять за быка, если бы хвост его не был коротким и если бы, подобно египетскому Апису, он не имел длинного подгрудка и цельных копыт. В своих челюстях он сжимал, и как бы хотел удавить, другое животное, кожа которого вся покрыта была чешуею, столь иглистой, что хотя и медная, она могла бы уколоть того, кто бы к ней прикоснулся. Это животное почитали «василиском», а то, которое он ухватил зубами, «аспидом»; но большинство полагало, что первый зверь – бык с берегов Нила, а второй – крокодил. Я не берусь сказать, какое из этих двух мнений более достоверное; скажу только, что животные эти представляли дивную борьбу; они наносили друг другу жестокие удары то одерживая верх, то ослабевая, и каждое из них в одно и то же время казалось и победителем, и побежденным. Зверь, называемый многими василиском, весь вздулся от головы до ног, и яд, разлившийся по всему его телу, придавал ему зеленоватый цвет, вроде лягушечьего, словно цвет мертвенности. Он опирался на колени, взор его был томный; казалось, он потерял свою силу и мощность. Можно было бы даже подумать, что он уже умер, если бы не держался еще прямо и твердо на ногах. Другое животное, которое первый зверь держал в своей пасти, махало хвостом и широко раскрывало зев под усилиями зубов, кои сжимали и давили его. Казалось, оно всячески силилось вырваться из зубов и пасти его пожиравших; но безуспешно, ибо тело его находилось между челюстями, и зубы его врага пронзили его насквозь от спины и передних ног, до части тела, ближайшей к хвосту.

Так умирали они один от другого: борьба была взаимная, мщение обоюдное, победа равная и смерть общая. Заметим при этом случае, что не в одних лишь изображениях, и не только между лютыми зверями видим мы существа свирепые и гибельные, взаимно себя таким образом умерщвляющие; но весьма часто видим также, как народы, пришедшие воевать с нами, гибли во взаимной вражде, терзая друг друга, и погибли по воле Иисуса Христа, который рассеивает народы, жаждущие войны, не терпит кровопролития и дает праведному попрать и аспида, и василиска, и льва, и дракона.

-Добавлено-ПРИЛОЖЕНИЕ 2

Никита Хониат «О ПАМЯТНИКАХ КОНСТАНТИНОПОЛЯ»

О «КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ ДЕТЕЙ»

Spoiler (expand)

...Заморский поход, предпринятый около 1212 года и состоявший из детей, хотя и не принадлежал к числу самых замечательных событий истории Крестовых походов, тем не менее является чем-то удивительным. Что учреждения, внушаемые духом религии к распространению нашего богопочитания или к увеличению его блеска, не всегда находили предохранительные меры против порчи, свойственной всякому человеческому делу, это составляет истину, подтверждаемую многочисленными примерами; но чтобы фанатизм или дух злобы мог иметь достаточно сил погасить в детях естественное сознание своей слабости и лишать их опоры, чтобы внушить им известную последовательность идей, настойчивость в решимости, согласие, требуемое для всякого предприятия, соединенными силами нескольких лиц, этому можно поверить с трудом, хотя воспоминание о подобном факте сохранилось у многих историков. Кому известен вкус Средних веков к чудесному и кто читал одно неполное изложение Крестовых походов новейшими историками, тот прежде всего почувствует склонность отнести поход детей к баснословным приключениям; а потому необходимо собрать вместе все свидетельства, заслуживающие доверия, чтобы внушить веру в подобный факт...

...В этом оригинальном событии надобно различать следующие обстоятельства: время, когда оно совершилось, средства, которые подготовили его, места, бывшие свидетелями факта, и его исход. Хотя критика не имеет достаточных средств, чтобы определить с точностью каждый из этих пунктов, однако средневековые хроники доставляют нам показания довольно обширные, чтобы удовлетворить благоразумную любознательность.

Относительно времени, современные историки помещают этот Крестовый поход под 1212 годом и не позже 1213 года. Если иные отодвигают его на десять лет назад или ставят на двенадцать лет вперед, то это очевидная ошибка.

Относительно места, где зародилось и было исполнено это предприятие; крестоносцы, как кажется, принадлежали к двум народностям и составляли два отряда, следовавшие по двум разным направлениям. Одни, отправляясь из Германии, перешли Саксонию, Альпы и прибыли к берегам Адриатики; Франция доставила другой отряд, который собрался в окрестностях Парижа, прошел через Бургундию и прибыл в Марсель, где предполагалось сесть на корабли.

Для того чтобы поднять и привести в движение эти массы детей, были употребляемы всякого рода посулы и рассказы о чудесах. По словам Винцента из Бове, в то время рассказывали, что Старец Горы, воспитывавший ассасинов, держал у себя в плену двух клириков и возвратил им свободу с тем условием, чтобы они доставили ему мальчиков из Франции. Поэтому и думали, что дети, обманутые лживыми видениями и обольщенные обещаниями тех двух клириков, и наложили на себя знамение Креста. Возбудителем Крестового похода детей в Германии был некто Николай, родом из Швабии[19]. Он уверил массу детей посредством ложного откровения, будто засуха в этом году будет столь велика, что море высохнет и обратится в сушу, и толпа детей явилась в Геную с намерением отправиться в Иерусалим прямо по высохшему дну Средиземного моря.

Состав этих отрядов вполне соответствовал мерам обольщения. Там находились дети всякого возраста, всякого звания и даже обоего пола; некоторые из них имели не более двенадцати лет; они проходили по городам и деревням без вождей, без руководителей, без всяких запасов, с пустым кошельком. Тщетно родные и друзья старались их удержать, указывая на безумие подобного похода; уговоры лишь удваивали их решимость, сломав ворота или преодолев заборы, они успевали ускользнуть и присоединялись к своим товарищам. На вопрос о цели странствования они отвечали, что идут посетить святые места. Хотя паломничество, начатое при таких условиях и ознаменованное всякого рода преувеличениями, должно было служить поводом скорее к соблазну, чем к назиданию, тем не менее нашлись люди столь мало благоразумные, чтобы видеть в этом знак могущества Божия. Мужчины, женщины оставляли дома и поля и присоединялись к толпам юных бродяг, думая, что идут путем спасения; другие доставляли им деньги и припасы, полагая тем помогать душам, вдохновленным Богом и руководимым чувством живейшего благочестия. Сам папа, узнав о их шествии, говорил, вздыхая: «Эти дети служат нам упреком за то, что мы погрузились в сон, между тем как они летят на защиту Святой земли». Если люди дальновидные, в среде духовенства, открыто порицали этот поход, то их осуждение принималось за безверие и скупость, и потому, дабы избежать общественного презрения, благоразумие было вынуждено молчать.

Между тем события доказали, что все предпринимаемое без помощи разума и обсуждения не приводит к счастливому результату; и вскоре, говорит епископ Сикар, вся эта толпа исчезла, quasi evanuit universa[20]. Но при этом нужно различать судьбу крестоносцев немецких и французских, хотя, быть может, часть последних также направилась в Италию.

Достаточно было надеть на себя крест, чтобы быть допущенным к участию в походе; если в подобных предприятиях, устроенных светской и духовной властями, вся бдительность Церкви и вождей не могла устранить безнравственных людей, то такие люди должны были попасть в сборище, образовавшееся без всякого надзора, и большинство которого, подобно блудному сыну, бегало из родительского дома, чтобы предаться на просторе самым преступным наклонностям. А потому нас не должен удивлять рассказ монаха Готфрида о том, что к немецким отрядам присоединялись воры и исчезали, ограбив их обоз и похитив приношения, которыми наделяли их верующие. Один из таких воров был узнан в Кёльне и окончил свои дни на виселице. К этому первому злу присоединились тысячи других, бывших неизбежным следствием отсутствия предусмотрительности у юных крестоносцев. Утомление от продолжительного пути, жара и холод, отсутствие продовольствия погубили большую их часть. Из прибывших в Италию одни рассеялись по деревням и были обращены в рабов местными жителями; другие, в числе семи тысяч, достигли Генуи, сенат которой сначала дозволил им на семь дней остаться в городе, но затем, побоявшись, что такое количество людей приведет к недостатку съестных припасов, и, главное, опасаясь, что император Фридрих II, восставший против папы и объявивший войну генуэзцам, воспользуется этим случаем, чтобы начать смуту, сенат приказал пришельцам удалиться из города. Впрочем, со времени Бизарро, писавшего историю Крестовых походов в XVI веке, утвердилось мнение, что республика даровала права гражданства многим немецким юношам, вследствие чего они даже вступили в сословие патрициев; и от них, добавляет тот же историк, ведут свое начало многие фамилии, между которыми славится дом Вивальди. Иные, осознав слишком поздно свое заблуждение, отправились обратно, и эти крестоносцы, которые недавно шли многочисленными толпами с пением гимнов, возвращались поодиночке, лишенные всего, с больными ногами, испытывая муки голода и осмеиваемые населением городов и сел, а многие девушки утратили свою невинность.

Французские крестоносцы[21] имели почти такую же участь: ничтожная часть возвратилась, а остальные погибли в волнах или сделались предметом спекуляции для двух марсельских купцов. Эти двое, Гуго Феррей и Вильгельм Порк, вели обширную торговлю с сарацинами, значительную часть которой составляла продажа невольников. Им представился весьма благоприятный случай; они предложили детям, прибывшим в Марсель, перевезти их на Восток бесплатно, и предлогом к такому великодушию выставили свое благочестие. Это предложение было принято с радостью, и семь кораблей с детьми отплыли к берегам Сирии. После двух дней плавания, когда флот находился в виду острова Св. Петра, близ скалы Уединения, поднялась жестокая буря, и море поглотило два корабля со всеми их пассажирами. Остальные пять достигли Александрии, и юные крестоносцы все были проданы сарацинам или торговцам рабами. Халиф купил для себя сорок юношей, прежде вступивших в монашество, и тщательно их воспитал; двенадцать других погибли мучениками, не желая отказываться от своей веры.

По словам одного из клириков, воспитанного халифом и впоследствии получившего свободу, никто из юношей не принял магометанства, но все они, оставаясь верными религии отцов, с твердостью продолжали исповедовать ее в унижении и рабстве. Гуго и Вильгельм, составившие позже заговор против Фридриха II, были изобличены и погибли позорной смертью вместе с тремя сарацинами, своими сообщниками; таким образом, они нашли в своем жалком конце справедливую награду за свое черное дело.

Впоследствии папа Григорий IX построил церковь на острове Петра, в память о потерпевших кораблекрушение, и назначил двенадцать каноников для постоянной службы в ней. Там показывали место, где были погребены трупы, выброшенные морем на берег. Что же касается крестоносцев, которые пережили все бедствия и вернулись в Европу, то папа не захотел освободить их от обета, за исключением нескольких старцев и расслабленных: все остальные обязаны были предпринять паломничество в зрелом возрасте или же откупиться милостыней.

Таков был исход Крестового похода детей; два составителя хроник называют его весьма справедливо: expeditio nugatoria, expedittio derisoria[22].

Из письма оренталиста А. Журдана к Ж.-Ф. Мишо

-Добавлено-Примечания

Spoiler (expand)

1

Сарацинами (по имени одного из племен Аравии) христианские источники называли всех арабов или даже всех мусульман, вне зависимости от их этнической принадлежности; соответственно всех европейцев на Востоке именовали франками.

2

Баньера – маленький прямоугольный флажок с несколькими острыми концами, который чаще всего крепился к верхней части древка копья сеньора (вассал имел право на узкий треугольный флажок, окрашенный в цвета сеньора) (примеч. ред.).

3

Старинная мера веса, равная полфунту серебра (200 г). Соответственно, три марки серебра – 600 г (примеч. ред.).

4

События, описанные в Книге IX, Мишо называет Четвертым крестовым походом. Современная историография не считает возможным выделять эти разрозненные действия как отдельный Крестовый поход, а название «Четвертый крестовый поход» присваивает походу 1202-1204 годов (примеч. пер.).

5

Согласно некоторым современным свидетельствам, Дандоло был слеп, причем глаз его лишил император Мануил Комнин во время пребывания дожа в Константинополе (примеч. Мишо).

6

Об этом более подробно см. приложение 1 (примеч. пер.).

7

Альбигойцы – еретическая секта с центром в Альби (Южн. Франция), отвергавшая догмат о триединстве Бога, церковные таинства, почитание Креста, власть папы; искоренялась специальным Крестовым походом с лютой жестокостью (примеч. пер.).

8

Подробнее о Крестовом походе детей см. Приложение 2.

9

Истребительная война против литовского племени пруссов, в которой приняли участие рыцари тевтонского ордена, под именем «Крестового похода» затянулась почти на весь XIII век и превратила Пруссию в пустыню (примеч. пер.).

10

Этот поход фигурирует в сочинении Мишо как «Шестой»; в современной историографии он считается «Пятым» (примеч. пер.).

11

Здесь Мишо противоречит себе: в двух предшествующих книгах, объективно описывая варварские акции крестоносцев в Византии, он ярко выявляет, как «прославили» рыцари и бароны свое оружие (примеч. пер.).

12

От участия в Крестовом походе можно было откупиться за деньги особой грамотой (индульгенцией) (примеч. пер.).

13

Гвельфы – сторонники папы, гибеллины – императора (примеч. пер.).

14

«Приди, Создатель!» (лат.).

15

От франц. triste – «печальный» (примеч. пер.).

16

Мамелюки – рабы тюркского происхождения, проникшие на важные должности и захватившие власть в Египте в результате переворота 1250 года (примеч. пер.).

17

В Средние века короли платили жалованье только наемникам. Феодалы, как крупные (бароны), так и мелкие (рыцари), служили оружием на основе вассальной присяги (примеч. пер.).

18

Читатель, заинтересующийся историографией, может обратиться к работе М.А. Заборова «Историография Крестовых походов». М., 1971.

19

Согласно источнику, Николаю было всего девять лет, и он оказался послушным орудием в руках своего отца, торговца невольниками (примеч. пер.).

20

«Как исчезает всё» (лат.).

21

Ими предводительствовал мальчик-пастух по имени Стефан (примеч. пер.).

22

«Поход пустой, поход смешной» (лат.).

[Аспарух]

Рисунки

Spoiler (expand)

Знамение на небе.


Проповедь Петра Пустынника.


Поклонение кресту.


Благословение.


Проводы.


Крестоносцы перед останками своих предшественников.


Жажда.


Битва.


Штурм крепости.


Под Иерусалимом.


Первый штурм Иерусалима.


Второй штурм Иерусалима.


Роскошь Востока.


Людовик VII принимает крест.


Героиня.


На отдыхе.


Посланец.


Саладин.


Сбор пожертвований.


Ричард Львиное Сердце в бою.


Блондель узнает голос Ричарда.


Морская битва.


Поединок в волнах.


Осада Константинополя.


Людовик Святой перед Дамиеттой.


Выступление в Константинополь.


Прогон пленных крестоносцев.


Крестовый поход детей.


To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register To view the link Register

[Futurizm]

Но почему Мы должны испытывать уважение к крестовым походам? Разве мы не должны относится к этому как к деятельнолсти поганой секты "даишь"? (эгил)

[C. Petronius Magnus]

Однако, ну и фрики тут бывают. Ладно, фиг с "гениями", считающими КП сектой, и напомним о новой книге о КП:
To view the link Register