[Чиполлино]

В процессе утверждения независимости стран Восточной Европы про-исходят значительные изменения во всех сферах общественной жизни. Построение в этих странах гражданского общества, демократического, социального, правового государства с главенством права, приоритетом прав человека, разделением власти сопровождается становлением местного самоуправления – неотъемлемой части демократического общества. В странах Восточной Европы самоуправление имеет древние традиции, связанные, прежде всего, с развитием городов. Становление местного самоуправления в контексте его правового оформления, главным образом, рассматривают через понятие «магдебургское право», разновидностью которого явилось хелмское право. По мнению автора, в ходе своего развития и эволюции оно превратилось в самостоятельную систему городского средневекового права, сохранив некоторые общие с магдебургским правом черты. Образно говоря, это – два дерева, растущие из одного корня.

Хелмское (кульмское) право, городское право (нем. Kulmer Recht, лат. Jus Culmense vetus) – совокупность правовых норм и представлений, рас-пространенных в Пруссии в XIII-XV вв., основанных на Кульмской грамоте (далее КГ) и последующих привилегиях Тевтонского ордена колонистам и развивавшихся под влиянием Кульмского верховного суда. Названо по городу Кульм (нем. Kulm; Culm), ныне – Хелмно (польск. Chełmno) в Польше.

Установленный привилей для Хелмно, названный КГ, был выдан 28 декабря 1233 года Великим гохмейстером Тевтонского ордена Германом фон Зальцем и ландмейстером Пруссии Германом Бальком. В октябре 1251 года этот документ был обновлѐн в двух экземплярах магистром немецких провинций Ордена Эберхардом фон Зайном. Это связано с тем, что оригинал грамоты был утрачен при пожаре 1244 года, а города были перенесены на новое место. Оба экземпляра сохранились до наших дней.

Читать дальше (Reveal)

В историко-правовом аспекте КГ – это свободно составленная совокупность норм. Большинство из них созрело в рамках общеевропейской и немецкой правовой традиции. Часть статей имеет прямые ссылки на сформированные ранее магдебургское городское право, фламандское право, селезское и фрейбургское горное право.

Уникальность КГ состоит не в еѐ отдельных положениях, а в их единстве. Содержание грамоты обусловлено конкретной исторической ситуацией (войсковая экспедиция в Пруссию и заселение края), чѐтко отображает еѐ.

Какую роль играет КГ в системе средневекового права? Какова правовая природа данного историко – правового памятника? Чтобы это понять, проанализируем правовые нормы, содержащиеся в данном документе.

Статьями 1 и 4 КГ городам давалось магдебургское право, согласно которому они получали три основных органа самоуправления: бурдинг (общинный сход), городской суд, состоявший из судьи и коллегии шефенов, и городской совет.

Основной компетенцией бурдинга было решение важнейших вопросов городской жизни: утверждение состава постоянно действующих органов власти и присяга горожан на верность городскому совету, принятие местных правовых актов – вилькеров, решение вопросов войны и мира, введение новых налогов.

В статье 1 КГ говорится о ежегодных выборах судей, которые должны подходить сообществу городов. Но данная норма действовала с определенны-ми ограничениями: горожанам было позволено избирать лишь низших судей и не во всех городах Пруссии (Кульм, Торн, Кенегсберг, Грауденц, Лебенихт, Бартенштейн и Гердауэн). Несмотря на указанные ограничения, это был более либеральный режим, чем предусмотренный магдебургским правом.

Согласно статьям 2 и 3 КГ, территориальная подсудность городского судьи ограничивалась зоной городской черты. Из неѐ были исключены дела о происшествиях, случившихся на территориях, прилегающих к замкам (в городах, где они имелись), а также на всех общественных дорогах (в том числе и водных, к которым относилась и Висла). Ограниченной была и персональная подсудность, из которой были исключены, как правило, поляки и пруссы (кроме тех случаев, когда потерпевшим был немец-горожанин).

Вопрос компетенции городских судей тесно увязан в грамоте с вопросом о налагаемых ими имущественных взысканиях. Согласно магдебургскому праву, при вынесении обвинительного приговора на осуждѐнного автоматически налагался штраф, отходивший в пользу судьи. Размер штрафа зависел от ранга судьи: бургграф получал 60 шиллингов, шультгейс – 8 шиллингов. Статья 4 КГ уменьшила размер штрафов в пользу судьи вдвое.

Верховный суд прусских городов находился в Кульме в течение всего орденского господства в Западной Пруссии и был переведѐн в Кѐнигсберг после 1478 года вместе с резиденцией гохмейстера.

При попытке охарактеризовать средневековое хелмское право автор не может обойти вниманием деятельность органов местного самоуправления в городах Западной Пруссии. Нагляднее всего это сделать на примере го-рода Торунь.

Важную роль в деятельности местного (городского) самоуправления на протяжении более 450 лет играла городская рада. В отличие от городов, владевших магдебургским правом, городская рада города Торунь была высшим апелляционным судом для городов Пруссии, которые владели хелмским правом. Она же была высшим органом самоуправления данного города [3].

Выборы радников в Торуни происходили 22 февраля каждого года. В состав действующих радников входило 8 человек, а с начала XIV века – 12 радников. В состав городской рады Нового города Торунь входило 10 радников. Среди радников одну треть составляли вновь выбранные радники, вторую треть – радники, которые в течение года исполняли свои обязанности, и последнюю треть – те, которые уже несколько лет занимали эту долж-ность (так называемые сеньоры). Последние выбирали из своего состава старейшин, которые должны были давать правовые консультации новому составу рады [1, c. 172].

Особое внимание в КГ уделяется земельным правоотношениям. Статья 23 вводит унифицированную единицу земельной площади – фламандскую гуфу, равную 16,8 га.

Согласно КГ городские общины получали следующие земельные угодья: землю, предоставленную городам и свободную от любых налогов и повинностей в пользу Ордена (ст. 2, 3); землю, предоставленную под условием – для финансового обеспечения охраны городов (ст. 5); землю, предназначенную для содержания городских церквей (ст. 7).

Для городов, находящихся на берегах рек, земля отводилась на одну милю выше и ниже по течению.

Горожанин согласно хелмскому праву не имел частной собственности на землю, платил ренту, но мог передавать землю по наследству. Часть земли могла продаваться. Для покупателя земли устанавливалась (в случае необходимости) воинская повинность (это одна из отличительных черт хелмского права – если горожанин не мог нести службу или намеревался уехать из города, он должен был возместить ущерб и мог потерять часть имущества). Таким путѐм формировалось сословие бюргеров (т.е. зажиточных горожан) и в то же время проявлялись элементы крепостной зависимости.

Статья 15 КГ говорит о том, что горожанин имел право продать свой земельный надел или часть своих владений, но не больше 10 гуф, если только покупатель был рекомендован орденской администрацией. Последний в случае заключения сделки брал на себя повинности предыдущего владельца.

Постоянные воинские приготовления нашли свое отражение в целом на всей земельной и налоговой системе орденского государства. Согласно хелмскому праву, в случае войны все мужчины – немцы были обязаны идти в орденское ополчение. Служба в ополчении делилась на два разряда:

а) 1 разряд «Служба в тяжелой коннице – туда шли все немцы, кто имел земельный надел больше 40 гуф в частной собственности – они выступали в полном рыцарском вооружении, в сопровождении двух вооруженных слуг;
б) 2 разряд «Полевая служба» – туда шли землевладельцы более скромных наделов, которые выступали в пешем строю, в доспехах, шлемах, с копьями и мечами.

Те немецкие крестьяне, чьи земельные участки были размером от 2 до 3 гуф, освобождались от военной службы, но были обязаны кормить войско [15, с. 149-150].

В случае возникновения спора по поводу принадлежности земельного участка какому-либо лицу приоритет отдавался тому, кто мог предоставить свидетелей, подтвердивших правомерность держания. В том случае, если горожанин намеревался покинуть пределы страны, то ему в течение 18 недель оглашались три срока, за которые он должен был возместить ущерб, который нес Орден, лишившийся ополченца, потом следовали штрафные санкции, и человек мог потерять часть своего имущества [7].

Согласно хелмскому праву, свободные крестьяне-землевладельцы платили несколько видов налогов и повинностей:

1. Земельный налог – 1 шеффель ржи и 1 шеффель пшеницы с 1 плуга.
2. «Сторожевые деньги» – на оборону государства: строительство укреплений, замков, дорог и т.д. Отдельной строкой шло финансирование военных разведчиков, игравших важную роль в продвижении войск ордена на вражеской территории.
3. Натуральный оброк – на прокорм войск.
4. Трудовая повинность – работа крестьян в пользу города, в основ-ном на строительстве.
5. Чинш (налог на землю) – в денежной или натуральной форме [15, с. 148-149].

Статьи 19 и 20 предусматривали штрафы за несвоевременную уплату чинша (по 10 шиллингов за каждые 15 дней просрочки, но не более трѐх раз) и штрафа за неявку на военную службу (первые три раза по 10 шиллингов за каждые 6 недель просрочки, а далее – по 30 шиллингов за каждые 6 недель сроком до 1 года неявки на службу) [11, с. 284]

Как говорилось выше, хелмское право испытывало влияние фламандского права. Это проявилось в том, что в наследственном праве сыновья и дочери обладали равными правами. А в семейном праве при заключении брака мужем и женой формировалась общая собственность супругов в равных долях, которая в случае смерти одного из супругов делилось пополам, где одну половину получал второй из супругов, вторая отходила наследникам умершего. Вдовы погибших колонистов могли снова выйти замуж только за живущего там же христианина – холостяка [6, с. 352].

Особое место в хелмском праве уделялось вопросам о рыбной ловле и охоте. За горожанами закреплялось право рыбной ловли в реках и водоемах только для своего стола и без использования для этих целей неводов. Хозяйственное значение этого правила определялось тем, что в средние века рыба играла важную роль в пищевом рационе из-за соблюдения населением многочисленных постов.

Особое внимание обращалось на закрепление за орденом права охоты на бобров. Права ордена были столь детально прописаны, что в них даже упоминалось, что орден должен получать правую лопатку от добытой горожанами дичи.

Так же устанавливаются запреты на строительство запруд в реках, по-скольку строительство водяных мельниц в большинстве местностей Пруссии было исключительным правом (регалией) ордена. Мельничная регалия подразумевала строительство всех мельниц только с согласия ордена, который взимал с них высокие чинши. При этом мельницами считались все пред-приятия, чьи механизмы приводились в движение силой воды: мукомольни, рудодробилки, лесопилки, маслобойни, сукновальни и т.п. Плата за доступ к воде, как источнику энергии, в конечном итоге, ложилась на плечи ремесленников [12].

Ещѐ одна регалия, связанная с водными объектами – паромная (статья 5 КГ): Орден владел всеми переправами через крупные реки на территории Пруссии. На практике же это право продавалось городам или жителям на неопределѐнный срок с одним условием – члены ордена и служители католической церкви пользовались переправой бесплатно.

Другим видом исключительных прав Ордена была горная регалия, которая нашла своѐ отражение ещѐ в «Саксонском зерцале». Речь идѐт о том, что «все сокровища, находящиеся в земле глубже, чем вспахивает плуг» принадлежат Ордену [13, с. 32]. Данная регалия не получила применения на практике, недра Пруссии оказались бедны полезными ископаемыми. Единственным исключением был янтарь. Янтарная регалия Ордена была производной от горной регалии. Орден сам добывал и продавал янтарь в другие страны, что приносило ему огромные доходы [11, с. 293].

Статья 22 КГ даѐт Ордену единоличное право чеканить монету – кульмский пфеннинг. С этим правом тесно связаны ещѐ две регалии: пошлинная и рыночная. Статья 24 содержит отказ Ордена от взимания пошлин.

После поражения Тевтонского Ордена в Грюнвальдской битве и после-дующих распрей и противоречий внутри самого Ордена, а также тринадцатилетней войны (1454-1467), Пруссия была разделена на две части – Королевскую Пруссию (воеводство Хелмское и Поморское) и тевтонскую Пруссию, которая находилась под влиянием Великих магистров.

Королевский привилей 1454 года позволил жителям королевской Прус-сии свободно переходить с одного действующего права на другое. Этим воспользовалось большинство жителей, которые переходили с магдебургского, польского и старорусского права на более выгодное хелмское право. Следствием этого стало издание в 1476 году королѐм польским Казимиром Ягелончиком привилея, согласно которому на территории Королевской Пруссии отменялись все права кроме хелмского права [9, с. 124]. Оно становилось общеобязательным городским, сельским и земским правом на этой территории.

Начиная с 1526 года, было предпринято несколько попыток унификации и кодификации (ревизий) хелмского права. В этом процессе был заинтересован даже король Сигизмунд Август, который призвал шляхту и мещанство Королевской Пруссии, а также представителей княжеской Пруссии (где хелмское право также было распространено) ускорить эту работу. Ни одна из попыток не закончилась положительно. «Камнем преткновения» были нормы наследственного права, а именно равные права на наследование, как сыновей, так и дочерей. В 1554 году в городе Лизбарке Варминском была разработана одна из самых прогрессивных на тот момент ревизий хелмского права, где стороны предприняли самую удачную попытку кодификации данного права. Она не была принята, т.к. представители дворян решительно подвергли критике и отвергли нормы всѐ того же наследственного права, а представители шляхты стали предлагать свои варианты, тоже отличные от записанных в ревизии. Так хелмский воевода утверждал, что деление добра между всеми детьми приведет к дроблению, унижению и падению шляхетских родов. Данная попытка в ряду других не принесла положительного результата, но процесс кодификации и унификации хелмского права получил название «Лизбарской ревизии» [2, с. 56].

Еще одним подтверждением прогрессивности норм хелмского права стало то, что оно послужило одним из основных источников «Собрания Малороссийских прав 1807 года» [4, с. 64].

Так же следует отметить и тот факт, что распространение хелмского прав не ограничивалось одной Пруссией. Данное право стало юридической основой при закладке и развитии новых поселений и малых городов. Примером могут служить города на белорусских землях: Наров, который получил для своего пользования 300 волок земли и привилей на хелмское право в 1514 г. и Клецк, получившие привилей 22 марта 1523 г. На хелмском праве было основано несколько частнособственнических местечек: Новое Место пана Литовора Храптовича и Ванеев пана Радзивилла в 1510 г. [5, с. 347]. А также Клящели, которые получили соответствующий привилей 22 марта 1523 года [10, с. 112].

На украинских землях хелмское право было широко распространено в городах Подолья, Галичины и Волыни.

Всего, по мнению С.П. Стренковского, самоуправление на основе хелмского права имели 6 великокняжеских и 3 частновладельческих городов на территории Великого княжества Литовского[14, с. 49].

При анализе привилеев на магдебургское право украинским городам можно сделать вывод, что часть этих привилеев, несмотря на свое название, была на самом деле привилеями на хелмское право. Так город Сянок в 1339 году получил магдебургское право. При изучении текста его привилея четко просматриваются основные элементы хелмского права, но при этом владельцем основных регалий являлся не Орден, а войт [8, с. 88-89].

Таким образом хелмское право было одним из самых прогрессивных городских прав в средневековой Европе, оно способствовало экономическому развитию городов и малых поселений. Под его влиянием формировались основные принципы самоуправления.

Список литературы (Reveal)

1. Дмитришин Ю.Л. Виникнення хелмінського (кульменського) права / Ю.Л. Дмитришин // Державне будівництво та місцеве самоврядування –
2009. – № 17. – С. 165-174.
2. Дмитришин Ю. Лiзбарська ревiзiя хелмiнського права / Ю. Дмитришин // ПРОБЛЕМИ ЖЕРЖАВОТВОРЕННЯ i ЗАХИСТУ ПРАВ ЛЮДИНИ В УКРАЇНI: Матерiали XVI регiональної науково-практичної конфе-ренцiї, Львів, 8-9 лютого 2010 р. / Львiвський нацiональний унiверситет імені Івана Франка: под ред. А.М. Бойко [и др.]. – Львів, 2010 – С. 55-57.
3. Дмитришин Ю.Л. Органiзацiя мiського самоврядування в мicтi Торунь на основi хелмiнського права [Электронный ресурс] / Ю.Л. Дмитришин. – 2011. – Режим доступа: To view the link Register Дата доступа: 19.02.2011.
4. Дмитришин, Ю. Хелмiнське право як джерело «Зiбрання Малоросiйсь-ких прав 1807 р.» / Ю. Дмитришин // Проблеми державотворення i захисту прав людини в Українi: Матерiали XVII регiональної науково-практичної конференцiї, Львів, 3-4 лютого 2011 р. / Львiвський нацiональний унiверситет імені Івана Франка: под ред. А.М. Бойко [и др.]. – Львів, 2011 – С. 63-64.
5. Дружчыц В. Войты i iх улада ў беларускiх гаспадарскiх местах з магдэбургскiм правом / В. Дружчыц // ARCHE пачаток. – 2009. – № 7. – С. 338-387.
6. История городов средневековья / Авт.-сост. И.Е. Гусев. – Мн.: Харвест, 2007. – 432 с.
7. Качанов Р.Ю. Городское право орденских городов [Электронный ресурс] / Р.Ю. Качанов // Библиотека Гумер. – 2011. – Режим доступа: www.gu-mer.info/bibliotek_Buks/Pravo/Article/Kach_GorPr.php. – Дата доступа: 17.02.11.
8. Кобилецький М. Надання мiсту Cяноку магдебурзького права / М. Ко-билецький // Вicнiк Львiв. ун-ту. – Серія юридична. – 2006. – Вип. 42. – С. 82-89.
9. Кобилецький, М. Хелмінське (кульменське) право / М. Кобилецький // Підприємництво, госп-во і право. – 2006. – № 1. – С. 120-125.
10. Мисаревич Н.В. Хелмское право как разновидность городского пра-ва / Н.В. Мисаревич // Актуальные проблемы развития современного бело-русского общества и права: Материалы конференции ГрГУ им. Я.Купалы, Гродно 2010 г. / ГрГУ им. Я.Купалы. – Гродно: ГрДУ, 2010 – С. 111-113.
11. Рогачевский А.Л. Возникновение правовой системы орденской Пруссии: дисс. ... д-ра юрид. наук: 12.00.01 / А.Л. Рогачевский. – СПб., 2005. – 467 л.
12. Рогачевский А.Л. Учредительная грамота г. Гердауэна / А.Л. Рога-чевский [Электронный ресурс] // Государственный архив Калининградской области. – 2011. – Режим доступа: www.gako.name/mainsite/kaliningrad-archives/-2/307-2010-03-28-17-06-08?showall=1. – Дата доступа: 10.02.11.
13. Саксонское зерцало. Памятник, комментарии, исследования / Отв. ред. В.М. Корецкий. – М: Наука, 1985. – 272 с.
14. Стрэнкоўскi С.П. Вольнасцi i прывiлеi гарадоў заходняй часткш Вяликага княства Лiтоўскага / С.П. Стрэнкоўскi. – Мiнск, 1997. – 64 с.
15. Трокаль Т.В. Государство Тевтонского ордена в Пруссии в XIII – начале XIV века: дисс. ... канд. ист. наук: 07.00.03 / Т.В. Трокаль. – М., 2004. – 269 л.

Об авторе (Reveal)

А.С. Забашта
Частное учреждение образования «БИП – Институт правоведения», Республика Беларусь, г. Гродно

[Чиполлино]

Особые права (регалии) Тевтонского ордена
Автор: А.Л. Рогачевский, доктор юридических наук, доцент кафедры гражданского права юридического факультета СПбГУЭФ

Общие положения (Reveal)

Орденским регалиям, т.е. исключительным правам ордена в Кульмской земле, посвящена ст. 11 КГ, которая исходит из его суверенитета над краем. Положения ст. 11 дополняются указаниями других статей, подразумевающих существование иных регалий: право охоты (14) и рыболовства (12), право строительства мельниц (13) и укреплений (6), право взимания налогов (18-19), правр судоходства по Висле (2, 3) и паромная регалия (5), право утверждать судей и взимать штрафы (1), чеканить монету (22), устанавливать меры, в том числе земельной площади (23), право взимать пошлины, от которого орден отказался (24). Перечень регалий согласуется с содержанием тех документов, которыми орден традиционно обосновывал свои притязания на прусские земли - Золотой буллы Римини и Крушвицкого договора. Первый документ, как уже упоминалось, появился лишь около 1235 г., а второй считается подложным. Тем не менее, оба этих источника важны, так как в них запечатлелись тогдашние представления о регалиях. В Золотой булле, помимо упоминаемых в КГ прав, указано также право тевтонцев устанавливать еженедельные и иные торги и издавать законодательные акты. Подобные же предписания устанавливал и Крушвицкий договор. Кроме того, оба акта содержат длинный перечень объектов, которые подпадали под юрисдикцию ордена и с которыми могли, поэтому быть связаны те или иные регалии. В Золотой булле, в этом качестве упомянуты все земли, горы, долины, реки, леса, море, а в Круш-вицком договоре также озера, болота, лесные выгоны, рощи, луга, пастбища и иные земли, «возделанные и невозделанные, проходимые и непроходимые»; города, деревни, мосты, грангии. Как можно видеть из этих перечней, под регалиями понимался широкий круг хозяйственных и политических прерогатив, принадлежащих суверену, которые он мог частично или полностью уступать подданным. О политических полномочиях ордена, таких как право вершить суд, мы уже говорили в связи с организацией городских общин. Ниже будут рассмотрены в основном хозяйственные регалии, получившие отражение в Кульмской грамоте. Вопрос об охотничьей и мельничной регалиях, уже анализировавшийся выше, затрагиваться не будет.

Регалии, связанные с городскими объектами недвижимости (Reveal)

О правовом статусе городских объектов недвижимости, принадлежащих ордену, упоминает ст. 6 КГ. Указаны два вида объектов - участки и здания невоенного назначения и крепостные сооружения.

Согласно прямым указаниям римских пап, ордену дозволялось получать различное имущество, прежде всего в виде пожертвований и по завещанию. Исключение составляли лены (приобретение их не разрешалось, чтобы не создавать для ордена обязательств в ущерб его независимости).

Как духовная корпорация орден был в принципе освобожден от любых налогов, поэтому при переходе недвижимости в его руки городская казна переставала получать налоги с участков и построек. Запрет отчуждать недвижимость церковным учреждениям без согласия городских властей постоянно встречается в записях средневекового городского права. Взяв на себя обязательство не обзаводиться в Кульме и Торне недвижимостью по собственной инициативе и не использовать их для иных, чем обычно, надобностей, если участок или дом дарились ордену кем-либо из горожан, орден, по-видимому, стремился создать в городах привлекательный для колонистов правовой режим, соблюдая интересы бюргеров.

Что конкретно подразумевалось под обязательством ордена соблюдать те же права и обычаи (iura et consuetudines), что и иные владельцы такой недвижимости? Некоторые данные об этом можно почерпнуть из соответствующих предписаний Магдебургского права. Согласно его нормам, действовавшим к моменту издания КГ, отчуждение недвижимости в городах надлежало производить перед судом бургграфа или шультгейса. Данные конца XIII в. по г. Кульму говорят о том, что такая процедура действительно соблюдалась, в ней участвовали шультгейс, орденский комтур и свидетели из числа горожан. В упомянутой статье орден особо оговорил свои права в отношении укреплений. В то время в Кульмской земле уже имелся целый ряд небольших замков, выстроенных, вероятно, мазовецкими князьями. К моменту издания КГ почти все они были разрушены пруссами. Некоторые из них пытался восстановить прусский епископ Христиан, получивший эти замки по договору с Конрадом Мазовецким. Придя в Кульмскую землю, рыцари использовали имеющиеся укрепления как опорные пункты своей власти в крае и возводили новые. К их числу относились и укрепления в Кульме и Торне. И.К. Кречмер отмечал, что к моменту дарования грамоты это еще были укрепления (munitiones), а не замки. Как уже отмечалось, сооружение крепостных сооружений в обоих городах происходило одновременно с заселением.

В орденскую эпоху первыми по времени стали укрепления Торна. Как уже упоминалось, орденский замок был заложен в 1231 г. (позднейший Старый Торн). В этом замке находились орденский конвент из 12 рыцарей и резиденция комтура. После переноса города на новое место в 1236 г. рядом с новым поселением рыцари также приступили к возведению нового мощного замка. О времени начала его строительства точных сведений нет, но известно, что первый этап этих работ завершился лишь около 1260 г., после чего сюда был переведен конвент и перенесена комтурская резиденция. Здесь же расположился и орденский монетный двор. В 1246 г. Торну были переданы оборонительные сооружения (propugnacula civitatis, defendicula), за исключением тех, которые относились к строящемуся орденскому замку. Судьба кульмских укреплений была иной. Первоначально рыцари восстановили разрушенное пруссами польское укрепление, и именно его касалось упоминание в КГ 1233 г. После переноса Кульма (1239) в городе началась постройка оборонительных стен, но замок здесь не возводился. Рыцари продолжали пользоваться возобновленным ранее замком, который был резиденцией комтура, а до 1252 г. - и резиденцией ландмейстера. Вопрос об оборонительных сооружениях, был, затронут в также Эльбингской грамоте. Городу были переданы городские укрепления, кроме тех, что принадлежали ордену (т.е. замок). Замок и территория перед ним были изъяты из городской юрисдикции, но прочая территория внутри городских стен оставалась подсудна городу. Широкая дорога вокруг города, служащая для лучшей обороны, не должна была перегораживаться.

Позднее мощные замки были возведены почти во всех прусских городах, даже незначительных. С окончанием завоевания Пруссии орденские замки превратились в оплот его господства в крае. Замок вместе с прилегающей к нему территорией (так называемая замковая слобода, т.е. угодья, не облагаемые налогами в пользу города) нигде не подлежал городской юрисдикции. В Пруссии орденский замок и город находились в противоречивом единстве. С одной стороны, орденские укрепления в значительной мере гарантировали безопасность города от прусских набегов, особенно в XIII в. С другой стороны, из своих замков рыцари бдительно следили за внутренней жизнью городской общины, не давая ей выйти из-под контроля орденских властей. Постоянное присутствие военной силы не могло не сказаться на всем строе жизни прусских городов.

Наконец, вопроса о возведении укреплений касается и привилегия польской шляхте: если в имении польского рыцаря орденом возводился замок, то владельцу такого имения должно было быть предоставлена земля в другом месте.

Регалии, связанные с водными объектами (Reveal)

В ст. 11 КГ содержится упоминание о том, что ордену принадлежат озера. Эта оговорка была, по всей видимости, обусловлена несколькими соображениями. Прежде всего, она была связана с правом рыболовства, о котором уже говорилось выше. Кроме того, озера приносили и иную хозяйственную пользу. Зимой на них можно было заготовлять камыш, широко распространенный в ту пору как кровельный материал. На заболоченных озерах добывали торф, используемый в качестве топлива. Наконец, на вдающихся в озера полосах суши можно было выращивать корзиночную иву, ветки которой использовались для плетения корзин и иных предметов.

Еще одна регалия, связанная с водными объектами - паромная. О ней говорится в ст. 5 КГ, а также в Эльбингской грамоте. Ст. 5 КГ претерпела изменения в редакции 1251 г.: положения о речной переправе в ней были изменены и дополнены.

Осуществление переправы через реку было производным от права на водные пути. Особую важность имела переправа вблизи Торна. Она относилась к числу старейших на Висле и имела стратегическое значение, так как в этом месте реку пересекал старинный тракт, ведущий из Великой Польши к морю. По всей вероятности, переправа существовала здесь еще до основания города.

Согласно формулировке ст. 5 второй редакции КГ, «свободное осуществление» переправы через Вислу, упоминавшееся в первой редакции, означало, что доходы от парома первоначально шли в пользу городов, а ордену ничего с этого не причиталось. Таким образом, в 1233 г. это право было в принципе пожаловано городам. Реально, однако, его получил лишь Торн, тогда как Кульму оно было даровано только в 1247 г. Освобождение членов ордена и его служителей, а также монахов от платы за перевоз отвечало как привилегированному положению ордена в крае, так и устремлениям тевтонцев, направленным на распространение христианства в прусских землях. Проникновение сюда католических монашеских орденов происходило одновременно с завоеванием края. Так, в Кульме между 1233 и 1244 гг. была создана обитель доминиканцев, позднее в городе появились францисканцы (1258), цистерцианки и бенедиктинки (до 1267 г.). В Торне первое упоминание о монастыре францисканцев относится к 1239 г., о монастыре бенедиктинок - к 1242 г.

Упоминаемый в грамоте штраф в 4 шиллинга, назначаемый за отказ бесплатно перевозить лиц указанных категорий, соответствует штрафу в пользу шультгейса (с учетом двойного уменьшения - см. ст. 1 КГ), о чем свидетельствует и оговорка, что это - «более легкая провинность».

Вопрос о причине изъятия пожалованного права у горожан нельзя считать окончательно решенным. Наиболее вероятно, что дело заключалось в прибыльности парома, и орден просто пожалел об упущенной первоначально выгоде. В литературе была высказана также точка зрения, согласно которой с укреплением власти в крае орден стал чувствовать себя увереннее и последовал примеру князей рейха, которые обычно оставляли паромную регалию за собой. Однако, изъяв у городов доходный промысел, орденские власти обязались, во-первых, продать или передать за плату (речь идет, по-видимому, об аренде или откупе) это право кому-либо из горожан и, во-вторых, воздержаться от увеличения платы за перевоз. Исключением было время, когда река замерзала, но и в этом случае определять тариф надлежало по согласованию с городскими властями. Привилегии духовенства остались при этом без изменений. Таким образом, положения ст. 5 в редакции 1251 г., касающиеся переправы через Вислу, можно охарактеризовать как компромисс орденских властей и населения городов.

В Эльбинге подобные же нормы были установлены применительно к переправе через озеро Драузензее. Грамота указывала, что переправа через оз. Драузензее должна осуществляться за плату, определенную братьями, причем члены ордена, их челядь й клирики должны были переправляться бесплатно.

О размере платы за перевоз сообщает Старое кульмское право второй редакции, сложившейся на рубеже XIV-XV вв. Указывая, что это правило действует «по обычаю и согласно установлению права Кульмского и немецкого» (iuxta consuetudinem et secundum institutionem iuris Culmensis et theutunicalis), составитель сборника писал, что с пешего паромщик вправе взять не более 2 пфеннигов (denarios), если пассажир возвращается в тот же день обратно тем же паромом и если ширина реки составляет 3 стадия; если же ширина реки 2 стадия, то провозная плата не может превышать 1 пфеннига (кн. III ст. 33).

Горная регалия (Reveal)

Особое место среди исключительных хозяйственных прав суверена занимала горная регалия. Ее значение было, прежде всего, в том, что право ведения горных разработок давало правителю возможность чеканить собственную монету. Эта регалия была провозглашена Фридрихом Барбароссой в Ронкальской конституции (1158). Согласно этому акту, залежи серебра (а также соли) изымались у землевладельцев и объявлялись собственностью короля. Горная регалия долгое время оставалась в его руках, что нашло отражение и в «Саксонском зерцале»: «Все сокровища, находящиеся в земле глубже, чем вспахивает плуг, принадлежат королевской власти» (Земское право, кн. I, ст. 35, § 1). Передача горной регалии отдельным князьям осуществлялась специальными королевскими пожалованиями (как свидетельствует, в частности, Золотая булла Римини); указанный процесс завершился лишь к середине XIV в., о чем свидетельствует Золотая булла 1356 г. Право ордена на полезные ископаемые, оговоренное в КГ и указанных документах, не получило применения на практике: недра Пруссии оказались крайне бедны, и благородных металлов в них обнаружить не удалось. Пожалуй, единственным исключением в этом смысле оказался янтарь. Янтарная регалия ордена, ставшая, позднее исключительным правом прусской короны, была производной от горной регалии. Орден сам добывал и продавал янтарь в другие страны, что приносило ему огромные доходы.

В статье упомянуты две разновидности горного права - силезское и Фрей-бергское. Их происхождение и развитие - яркая страница истории средневекового права Европы. Фрейбергское право возникло раньше силезского. В нем закрепились обычаи, сложившиеся в ходе эксплуатации горных недр Мей-сенской марки. Серебро было обнаружено в этих краях в 1160-х гг., причем месторождение оказалось очень богатым. Мейсенские маркграфы (первым из них был Отто Богатый) сразу завладели горной регалией. При этом они руководствовались положением саксонского земского права: «Серебро никто не может добывать в имении другого. Если он и дает разрешение, то надзор остается за ним» (кн. I, ст. 35, § 2).

Вскоре в Рудных горах возникло поселение горняков, выросшее впоследствии в г. Фрейберг, первое упоминание о котором относится к 1218 г. Название города означает буквально «свободная гора», чем подчеркивалась свобода горного промысла. Уже к 1225 г. город стал не только крупнейшим городом маркграфства, но и одним из важнейших городских центров Германии. С 1227 г. община имела собственные герб и печать. Особое горное право сложилось, по-видимому, в основных своих чертах уже к первой трети XIII в., его развитие шло параллельно с формированием городского права. Впоследствии оно применялось не только на рудниках Мейсенской марки, но и распространилось за ее пределы по всей Германии и даже вне ее; так, дальнейшее развитие оно получило в богемском городе Иглау (основанном саксонскими горняками) и дополнялось в XIII-XIV вв. указами чешских королей. В XIII в. оно проникает в богатую полезными ископаемыми Силезию, где на его основе возникла местная разновидность горного права. Постепенно Фрейбергское право начинает сливаться с горными обычаями других мест и превращается в общегерманское горное право, не утрачивая, однако, своих важнейших принципов и предписаний. В таком виде оно действовало в Испании, Новом Свете (поскольку эти земли были владениями испанских Габсбургов); основные его положения были, затем заимствованы и в России, о чем свидетельствует содержание Берг-привилегии Петра I 1719 г. Целостных записей Фрейбергского права XIII в. не сохранилось, отдельные предписания о горном промысле и связанном с ним монетном деле содержатся в городском праве Фрейберга (конец XIII в.). Кодификация горного права была произведена лишь в XIV в. но записи содержат, конечно, обычаи гораздо более давнего времени. Первую запись относят к периоду между 1310 и 1327 гг. (так называемое горное право А). Однако в ней остался неурегулированным ряд вопросов, поэтому между 1346 и 1375 гг. была составлена новая запись (горное право В). Она составлялась на основе права и кодекса горного права, присланного во Фрейберг его знатоками из Иглау.

Основные положения Фрейбергского горного права сводились к следующему. Юридической базой, на которой основывались все прочие указания о разработке недр, была неограниченная свобода изыскательских работ, признанная князем в целях наиболее эффективной добычи серебра: «Там, где хотят искать руду, могут делать это по праву» (А §9). Таким образом, свободное ведение изысканий дозволялось на любых, в том числе и частновладельческих землях. В случае успеха изысканий результаты их следовало узаконить, для чего старателю предоставлялся горный отвод. Первоначально он давался лично маркграфом, позднее появился особый чиновник - горный мастер (бергмейстер), в чью компетенцию это входило (городское право, гл. XXXVII). Отвод составлял 49 квадратных лахтеров, межевание производилось бергмейстером. Подземные разработки разрешалось вести лишь в пределах предоставленного поля, но глубина шахт не ограничивалась. После межевания другое лицо уже не могло вести горные работы на данном участке (А § 11, 12). В случае спора предпочтение отдавалось тому, кто нашел руду и начал надлежащим образом ее добывать (В §18).

Отношения старателя с непосредственным владельцем участка и маркграфом как владельцем горной регалии также получили урегулирование. Права владельца участка были сильно ограничены. Он не имел права препятствовать ведению работ и мог рассчитывать лишь на часть добычи, а также мог устанавливать чинш с мясных лавок, бань и иных заведений на данном руднике. Права маркграфа выражались в том, что в его пользу безвозмездно отходила десятая часть руды (А §9, В §36). Кроме того, все серебро, добываемое в земле, изымалось из оборота и могло отчуждаться только маркграфу, а тот как обладатель монетной регалии мог пускать благородный металл в обращение в виде денег (А §9). По этой же причине собственно металлургическое производство предписывалось вести только во Фрейберге (городское право, гл. VI, § 20).

Надзор за горными разработками возлагался на бергмейстера, который имел право вершить суд по всем делам о нарушениях горного права (городское право, гл. XXXVII, § 2, 3). В отдаленных рудниках правосудие осуществлялось бергмейстером с помощью назначаемого им горного судьи (А § 6). Суд обоих состоял из определенного количества шеффенов, назначаемых бергмейстером из горняков сроком на год (В § 37, 41).

Общее управление и надзор за горным делом и металлургией осуществлялись городским советом Фрейберга, избиравшимся горожанами сначала в количестве 24-х, а позднее - 12-ти членов. Помимо издания распоряжений общего характера (городское право, гл. XLVIII, § 1), городской совет мог также выносить приговоры по делам о нарушениях горного права в тех случаях, когда суд бергмейстера затруднялся вынести такой приговор. Для этого городской совет должен был собираться в полном составе (городское право, гл. XXXI, §26).

По мнению исследователя горного права Саксонии Г. Эрмиша, Тевтонский орден заимствовал Фрейбергское право не непосредственно из Фрейберга, а из Иглау, поблизости от которого у него были владения. Подкрепить эту гипотезу еще какими-либо доказательствами не представляется возможным из-за отсутствия дальнейших упоминаний о горном праве в орденских документах. Однако, по нашему мнению, отнюдь не исключена и осведомленность тевтонцев о содержании саксонского горного права «из первоисточника», поскольку орден поддерживал разнообразные и тесные связи с правителями и знатью саксонских, мейсенских и тюрингских земель. Герман фон Зальца, как уже говорилось, был хорошо знаком с тюрингским ландграфом Людвигом, который в то время был опекуном мейсенского маркграфа Генриха Сиятельного. Позднее и сам Генрих Сиятельный, как сообщает «Хроника земли Прусской» (III. 13), участвовал в одном из прусских походов ордена. Целый ряд выходцев из упомянутых земель фигурирует и среди свидетелей в заключительной части КГ.

Силезское горное право, о котором упоминает КГ, также возникло на рубеже ХИ-ХШ вв. Этому способствовала разработка богатых золотых россыпей в Совиных, Исполиновых и Патриарших горах и их предгорьях, вызвавшая появление множества горняцких городов. Из всей массы золота, добытой здесь в эпоху развитого средневековья и оцениваемой в 52 т, две трети приходятся на период «золотой лихорадки» 1175-1240 гг. Старейшая запись горного права сохранилась в так называемой «Красной книге» силезского города Лёвенберга, одного из важнейших центров горного промысла. «Красная книга» была составлена в первой четверти XIV в., но включенное в нее горное право сложилось, по-видимому, еще до 1276 г. Упомянутая запись силезского горного права закрепляла свободу горного промысла на всех свободных участках и во всех лесах. Лицо, повредившее в ходе золотодобычи дороги или скотогонные тропы, обязано было восстановить их. При получении официального горного отвода старатель приобретал исключительное право на золотодобычу, но если горный отвод не предоставлялся, то на соответствующем участке продолжала действовать свобода горного промысла. Ведение работ не допускалось на сельскохозяйственных угодьях без согласия владельца последних. Если старатель находил золото на чужом участке, то владельцу участка отходила четверть добычи, которую он в свою очередь был обязан разделить со своим господином, а тот должен был ему за это прибавить земли, «если сможет предоставить». От рудника должна была вести тропа к воде и к лесу. Если рудник в пределах какого-либо участка, оказывался, заброшен, и после этого проходил год и день, а владелец участка начинал его вновь использовать для сельскохозяйственных целей в течение года и дня без надлежащего оспаривания, то возобновление старательских работ могло иметь место лишь с его согласия. Кроме того, горное право раскрывало компетенцию специального должностного лица - водного мастера, который предоставлял горные отводы, давал (наряду с князем) право засыпать действующий золотой рудник, а также имел власть вершить суд с советом горняков в городе и на руднике. Как видно из содержания документа, силезское горное право формировалось под влиянием саксонского (очевидно, через Иглау).

Ссылка в КГ грамоте на силезское горное право объяснялась, по всей видимости, также связями ордена с герцогом Генрихом Бородатым. Это обстоятельство сказалось и на составе колонистов. Так, известно, что в заселении Кульмской земли принимали участие выходцы из Гольдберга (польск. Злоторыя), одного из главных центров горного промысла в Силезии. Из источников XIII в. следует, что торнские бюргеры Гейнеман и Николаус из Гольдберга (de Aureo Monte) в 1270-х гг. владели деревней Злотория (названной так, очевидно, в честь их родного города), расположенной у впадения Древенца в Вислу. Совладелец той же деревни, силезец Альберт фон Вартенберг, в то же время владел деревней Злотники под Крушвицей. В 1262-1309 гг. Торну принадлежала деревня Сребрники, также, видимо, основанная горняками из Силезии или Саксонии. Поскольку благородные металлы в Кульмской земле, как и во всей Пруссии так и не были найдены, то все эти названия указывают не на занятия их жителей, а на то, откуда родом были колонисты.

Монетная регалия (Reveal)

Содержание важнейшей орденской регалии - права на чеканку монеты - раскрывает ст. 22 КГ. Вместе с положением ст. 18 о том, что 5 кульмских пфеннигов равны одному кёльнскому, она должна была заложить основы прусской монетной системы. В редакции 1251 г. ст. 22 была дополнена уточнением, что в крае должна иметь хождение именно кульмская монета.

Эльбингская грамота 1246 г. тоже гласила, что пфенниги подлежат обмену раз в 10 лет, как и в Кульме, и должны иметь такие же пробу, вес и достоинство.

Правовую основу монетной регалии составляли договоренности ордена с Конрадом Мазовецким, а также положение Золотой буллы Римини, говорящей о чеканке монеты. Введение собственной монетной регалии имело для ордена большое политическое значение, так как было одним из средств освобождения от власти Конрада Мазовецкого. Монетная регалия, как указывалось выше, была тесно связана с горной регалией.

Указывая, что в Кульмском крае должна иметь хождение лишь одна монета, орденские власти, конечно, имели в виду ее единообразие, а не чеканку на каком-либо единственном монетном дворе. В пользу такого взгляда говорит, во-первых, указание на перемену «названной монеты» (dicta moneta) раз в 10 лет, т.е. именно на перемену монеты, а не монетного двора; во-вторых, известно, что в орденскую эпоху было фактически учреждено не менее шести монетных дворов (Кульм, Торн, Эльбинг, Кенигсберг, Данциг и, возможно, Браунсберг).

Первое упоминание о чеканке монет относится к 1238 г. и связано с Торном.

Упомянув о чеканке монет единого (кульмского) образца, суверен отнюдь не собирался передавать монетную регалию городам. Валютная политика всецело определялась орденом, и монетные мастера из числа бюргеров состояли у него на службе, занимая в то же время видное место среди представителей городской верхушки.

Из указанных в ст. 22 денежных единиц на протяжении полутора веков лишь пфенниг (denarius, Pfennig) изготавливался как монета. Это были так называемые брактеаты - монеты из тонкой серебряной жести, чеканенные только одним штемпелем на мягком основании; благодаря этому выпуклое изображение лицевой стороны получалось вогнутым на оборотной. В немецких землях такие деньги чеканились с XII до XVIII в. В Пруссии их внешний вид отличался простотой: лишенные каких-либо надписей, пфенниги имели только изображения крестов и орденских щитов. Как полагает М. Дыго, их оформление играло пропагандистскую роль, будучи призвано служить распространению идей ордена. В тогдашних условиях монеты выполняли функцию своеобразных «средств массовой информации». Шиллинг и более крупные фракции были не денежными, а счетно-весовыми. Они означали как количество пфеннигов, так и меру массы. К пфеннигу сводились в документах все другие кратные единицы - «столько-то шиллингов (или марок) пфеннигов» и т.п. В целом монетная система (включая единицы, не упомянутые в КГ) выглядела следующим образом.

Кёльнская марка уже приобрела к тому времени особое значение в экономической жизни Европы севернее Альп. Вероятно, эта единица массы была заимствована из Скандинавии. Ее использование в хозяйственном обороте облегчало контакты, как с торговыми центрами Германии, так и с хозяйственным хин-терландом Кульма и Торна, особенно с Мазовией и Куявией. Наиболее сложная и запутанная проблема - фактическая масса и серебряное содержание (проба) прусской монеты, а также ее реальное соотношение с кёльнским пфеннигом и другими валютами. В науке соответствующие вопросы обсуждались неоднократно. Однако лишь с появлением фундаментального труда Эмиля Вашинского картина сделалась более или менее полной. Решение указанной проблемы было предложено Э. Вашинским на основе тщательного изучения документов XIII-XVI вв. и в особенности самих монет, рассеянных по 38-ми нумизматическим коллекциям.

Полученные данные Вашинский интерпретировал следующим образом. Прежде всего, он полагал, что требование КГ о чеканке монеты из чистого серебра на практике осталось невыполненным. Для того, чтобы получить марку в 190,08 г серебра, уже в первой половине XIII в. требовалось взять не 720, а 852 прусских пфеннига. Таким образом, нормы КГ, определившие монетную стопу (т.е. количество монет, которые разрешалось чеканить из одной марки серебра) в действительности не соблюдались. Другое обстоятельство, на которое Э. Вашинский обратил внимание - теоретическое содержание благородного металла в кульмской марке (190,08 г). Оно совпадает в определенной мере лишь со средней величиной серебряного содержания 720 кёльнских пфеннигов (190,76 г), но не с официальной массой кёльнской марки. Зато этот показатель близок, как установил Вашинский, к официальной массе польской (краковской) марки, или гривны, составляющей от 183,5 до 197,98 г. Из этого Э. Вашинский делал вывод о тождестве прусской марки и польской гривны. По его мнению, отсылка к кёльнскому образцу также не имела силы на практике. Монетные мастера, видимо, предпочитали следовать стандарту хорошо знакомых им польских монет, имевших распространение в приграничных прусских землях задолго до орденского вторжения. Уже в первой половине XIII в. проба прусского пфеннига не достигала пробы кёльнского; в дальнейшем она неуклонно снижалась, составив в XIV в. до 500 %о, а в XV в. даже еще меньше. Другая точка зрения была позднее выдвинута Э. Хемпелем. Исходным пунктом его рассуждений было противоречие между двумя фактами, прослеживаемыми по письменным и археологическим источникам. С одной стороны, известно, что на рубеже XIV-XV столетий из марки серебра чеканили 112 шиллингов, содержавших приблизительно меди, т.е. в пересчете на чистое серебро лишь примерно 150 шиллингов составляли 1 марку. На первый взгляд, это можно истолковать как признак сильной девальвации прусской валюты и значительное отступление от ст. 22 КГ. Но, с другой стороны, цены, ставки налогов и суммы штрафов в Пруссии в XIV и начале XV в. отличались значительным постоянством. По мнению Хемпеля, противоречие здесь кажущееся. Как он полагает, следует более внимательно вчитаться в КГ. Хотя в ее тексте дважды (в ст. 1 и 22) упоминается сумма в 12 пфеннигов, она нигде прямо не приравнивается к одному шиллингу, как это было в большинстве немецких земель. И даже в правилах пересчета старой монеты на новую сказано не о соотношении 6:7, как можно было бы ожидать, а о соотношении 12:14. Как считает Хемпель, эти особенности грамоты не случайны. По-видимому, они означают, что 12 пфеннигов не были равны одному шиллингу. Реально же в КГ слово «шиллинг» означает счетно-весовую единицу, состоявшую не из 12, а из 30 пфеннигов - подобно тому, как это имело место в Баварии и Польше; в словоупотреблении памятника этот термин равнозначен слову «скот». И в самом деле, если сопоставить серебряное содержание 60 шиллингов первой трети XIII в. и 150 шиллингов начала XV в., то окажется, что они приблизительно равны. Такой вывод напрашивается и при анализе соответствующей хозяйственной документации ордена. Правда, за пределами Пруссии были найдены клады прусских монет XIII в., проба которых соответствует предписанию КГ (масса 720 пфеннигов равна 1 кёльнской марке). Однако, по мнению Хемпеля, то были деньги особой чеканки, выпускавшиеся специально для внешней торговли. Прусский же пфенниг, находившийся в обращении в орденских владениях, был предназначен для обслуживания внутреннего рынка; он обеспечивал повседневное обращение и сравнительно мелкие сделки и поэтому имел гораздо более низкую пробу, чем его «экспортный вариант». Гипотеза Хемпеля, которой нельзя отказать в остроумии, к сожалению, не подвергалась впоследствии углубленной проверке. Ее обходят молчанием и Э. Вашинский в своей более поздней работе, и польские авторы, писавшие о монетной системе орденской Пруссии (несмотря на то, что Хемпель вновь изложил свою концепцию в сжатом виде в 1982 г.). Нам представляется все же, что концепция Хемпеля не вполне увязана с содержанием ст. 1, 4 и 5 КГ, где ставки штрафов выражены в шиллингах. Эти ставки, как было показано выше, соответствовали предписаниям Магдебургского права, основанным на соотношении 1 шиллинг равен 12 (а не 30) пфеннигам. Кроме того, гипотеза опирается на весьма ограниченный источниковый материал, поэтому пока нет оснований принять ее без дополнительного изучения данного вопроса.

Нуждаются в дополнительном исследовании и некоторые другие проблемы, связанные с валютным законодательством ордена. Так, до сих пор окончательно не выяснено происхождение предписанного КГ обменного курса в 14 старых монет за 12 монет новой чеканки (т.е. 7:6). Отдельные соображения на этот счет высказал Э. Хемпель. Он обратил внимание, в частности, на то, что в середине XIV в. в соседней Ливонии при обмене денег за ногату давали 6 местных пфеннигов, а требовали 7 пфеннигов. Хемпель объясняет это средневековыми представлениями о дозволенном размере торговой прибыли. В целом, однако, проблема еще требует дополнительного изучения с привлечением как западноевропейского, так и восточноевропейского материала. Наблюдение Хем-пеля может оказаться при этом более ценным, чем кажется на первый взгляд, поскольку новейшие исследования по истории древнерусских денежных и счетных единиц (в том числе ногаты) выявили теснейшую связь между восточной и западноевропейской системами денежно-весового счета. Несмотря на несоблюдение указаний КГ о следовании кёльнским мерам и о чеканке из чистого серебра, сохранила значение другая норма - о сроках обновления монеты, о порядке обмена и о распространении ее на весь Кульмский край (в дальнейшем и на всю Пруссию). Основной смысл этой нормы заключался в установлении стабильного торгового и финансового оборота. Во многих других германских княжествах суверен, имевший право чеканки, устраивал в своих владениях по нескольку монетных дворов, где чеканилась монета, имевшая хождение лишь в месте изготовления. Приезжие были вынуждены к невыгоде для себя менять привезенные ими деньги на местные по установленному властями курсу; доход от этих операций поступал частью в пользу князя, частью в бюджет соответствующего города. Зачастую ради прибыли суверен объявлял недействительными вообще все монеты, ходившие в его землях, а затем осуществлял принудительный их обмен на деньги новой чеканки, содержавшие еще меньше благородного металла, чем прежде. Такая политика выкачивания денег из населения наносила серьезнейший ущерб торговле. Поэтому Пруссия выгодно отличалась от других земель четко установленными финансовыми правилами (сюда относится в особенности довольно длительный 10-летний срок хождения монеты). Эта мера должна была неизбежно привлечь в колонизуемую страну купечество. Пошлинная и рыночная регалии. С рассмотренной выше монетной регалией тесно связаны еще две регалии - пошлинная и рыночная. Статья 24 КГ содержит отказ ордена от важного права, являющегося регалией суверена - права на взимание пошлин. При оценке этой статьи следует принимать во внимание, как тогдашнюю практику европейских государей, так и специфическую ситуацию в Кульмской земле.

Пошлина (teloneum) как налог, взимаемый за пересечение определенной границы или торговлю товарами в известном месте, был известен в Европе еще с античности; средневековую систему пошлин и таможен можно считать продолжением римской. Значение пошлин особенно возрастает с XI в., когда начинается оживление торговли. Существовали пошлины дорожные, мостовые, причальные, рыночные; пошлины за предоставление князем вооруженной охраны для безопасного передвижения по дорогам и др. Право учреждать таможни, упразднять и переносить их, освобождать те или иные территории или категории населения от уплаты пошлин составляло содержание таможенной (пошлинной) регалии. Германскими королями, а позднее императорами Священной Римской империи не раз делались попытки упорядочить систему таможенных сборов, как в отдельных местностях, так и во всем рейхе, но политика их в этой области не отличалась последовательностью. Причина заключалась в постепенном ослаблении центральной власти и формировании системы территориальных княжеств. Хотя пошлинная регалия была формально передана курфюрстам лишь Золотой буллой 1356 г., но фактически она перешла к князьям гораздо раньше (в том числе благодаря отдельным пожалованиям).

Важное значение нормы о пошлинах и таможнях приобрели при Штауфе-нах, особенно при Фридрихе Барбароссе (он, в частности, попытался монополизировать пошлинную регалию в имперской части Италии). При его преемниках пошлинная регалия императора постепенно ограничивается властью отдельных князей рейха. Фридрих II, например, в известной привилегии церковным князьям (Confoederatio cum princibus ecclesiasticis) 1220 г. пообещал им не учреждать новых таможен в их владениях без их согласия. Но в целом на протяжении XIII в. императорское законодательство в области таможенного и пошлинного дела не было единообразным и часто испытывало на себе влияние текущей политической конъюнктуры. В собственных же владениях Фридриха II доходы от пошлин продолжали играть важнейшую роль. Не случайно, в перечне доходов, приведенном в конституциях Сицилийского королевства (Novae constitutiones regni Siciliae, Constitutiones speciales super magistris camerariis, lib. I, tit. LXII, pars И), они поставлены на первое место. Что касается Тевтонского ордена, то в отношениях с ним Фридрих II проводил такую политику, которая представлялась ему целесообразной в зависимости от текущего момента. Так, 20 октября 1215 г. он пожаловал ему владения в Бриндизи, оговорив при этом, что пошлинная и монетная регалии остаются за королевским доменом. В декабре же 1216 г. он предоставил ордену право на 150 унций золота от императорских доходов, включая таможенные, в г. Бриндизи, сроком на один год, в обмен на владения в Германии.

В ходе переговоров с императором тевтонцам удалось получить согласие на установление своей пошлинной регалии в Кульмской земле и иных землях, которые предстояло завоевать в Пруссии. Эта договоренность немного позднее нашла отражение в Золотой булле Римини. В этой грамоте право устанавливать пошлины соседствует с правами ордена устанавливать сборы с бродов (passagia), учреждать рынки и чеканить монету. Все эти виды доходов были тесно связаны друг с другом.

Орден не воспользовался своим правом вводить пошлины в Кульмской земле и предпочел отказаться от него. В литературе указывалось на две причины такого шага: стремление как можно скорее заселить край колонистами и невозможность эффективно взыскивать пошлины (если бы они были введены) при наличии весьма ограниченного в то время административного аппарата и в условиях военной экспедиции. Свобода от пошлин подразумевала, по-видимому, отсутствие таможен как внутри Кульмской земли, так и на ее границах. Лаконично сформулированную норму ст. 24 следует рассматривать в системной связи со ст. 22, говорящей об основах монетной системы и о свободном приобретении товаров на рынках. Из-за недостатка источников трудно с уверенностью сказать, понималась ли под свободным приобретением товаров только свобода от каких-либо пошлин или также свобода от иных обременений, с которыми в средние века была сопряжена торговля. Однако в целом, очевидно, что закрепленные в ст. 22 и 24 меры должны были способствовать оживлению торговли и привлечению купечества в Кульмскую землю и прежде всего в ее города.

Освобождение Кульмской земли от пошлин принесло ее экономике большую пользу. Особенно выиграл Торн, расположенный на перекрестке важных торговых путей и ставший впоследствии одним из крупнейших и наиболее процветающих прусских городов. Как уже сказано, освобождение от пошлин коснулось и Эльбинга, что тоже стимулировало развитие этого города. Эльбинг оставался важнейшим портом орденского государства вплоть до завоевания Помереллии, когда роль «главных морских ворот» Пруссии перешла к Данцигу.

Свыше полутора веков Кульмская земля и Эльбинг сохраняли особый привилегированный статус. Попытки орденских властей в начале XV в. ввести взимание пошлин вызвали острое сопротивление местных жителей и стали одной из причин их перехода под власть Польши, гарантировавшей сохранение былых вольностей.

[Чиполлино]

Имущественные правоотношения по Кульмской грамоте
Автор: А.Л. Рогачевский, доктор юридических наук, доцент кафедры гражданского права юридического факультета СПбГУЭФ

Система земельных мер по Кульмской грамоте (Reveal)

Прежде чем рассмотреть правовой режим землевладения по КГ, целесообразно сперва обратиться к вопросу о введенных грамотой мерах площади. Ст. 23 КГ вводит унифицированную единицу земельной площади - фламандскую гуфу. Гуфа (mansus) неоднократно упоминается в. КГ - в ст. 2, 5, 7, 15, 17, 23. Частота упоминания гуфы в тексте памятника позволяет заключить, что гуфа (в отличие от мер, о которых говорится в ст. 21 грамоты) считалась универсальной мерой площади. Ее введение как бы приводило к общему знаменателю многообразные предписания КГ. Указанная норма представляла большую важность, поскольку кульмские меры стали позднее образцом для всей Пруссии. Кульмская система мер, как отмечает польский исследователь Юзеф Шиманьский, обязана своим происхождением чиншевому хозяйству, что на общеевропейском фоне не является чем-то исключительным и неповторимым. Эта одна из многих систем, выработанных в ту эпоху и опиравшихся в конечном счете на каролингскую систему мер, воспринявшую некоторые античные образцы. Гуфа как термин, означающий меру площади (прежде всего - как синоним надела, принадлежащего одному крестьянскому хозяйству), была известна в германских землях и на немецко-славянском пограничье с VII в. С XII столетия она часто применяется при определении размера всякого рода угодий. Лишь обладатель гуфы или части ее был крестьянином в правовом смысле, т.е. полноправным членом сельской общины.

В ХII-ХIII вв. нарезка сельскохозяйственных угодий на гуфы, выполняемая специально подготовленными землемерами (mensores literati), становится важнейшим инструментом немецкой колонизации в Восточной Европе. В ходе колонизации использовалось два основных вида гуф - франконская и фламандская. Конкуренция этих двух мер в целом ряде регионов (например, в Саксонии и Силезии) отражает ту неоднородность населения, которая складывалась благодаря наплыву колонистов из различных земель. Различие между двумя видами гуф заключалось не только в их площади, но также в форме и структуре плана.

Франконская гуфа представляла собой прямоугольный надел земли общей площадью от 24,19 до 27,52 га; одну треть его длины составляло озимое поле, одну - яровое и одну - пар. По мнению исследователя средневековой колонизации В. Куна, способ нарезки полей, характерный для франконской гуфы, соответствовал природным условиям, в которых первоначально селились колонисты. Эти условия позволяли отказаться от тесной привязки пашни к деревне и создавать наделы, расположенные среди леса (так называемые лесные гу-фы). Фламандская гуфа так же имела прямоугольную форму. Деление на озимое, яровое поля и пар осуществлялось на ней не по длине, а по ширине, путем разделения гуфы на три узкие параллельные полосы. Каждая полоса имела в ширину 10 прутов (об этой единице см. ниже), а в длину - 300, что составляло в итоге около 16,8 га, т.е. приблизительно 3 франконской гуфы. Возможно, происхождение такой нарезки угодий связано с природными условиями Нидерландов, где устройство узких полос пашни объяснялось необходимостью осушения почвы. В дальнейшем нидерландские колонисты использовали привычный им способ межевания и в глубине материка. Фламандская гуфа широко использовалась в остэльбских землях при колонизации на немецком праве (в том числе и у славян) - например, в Бранденбурге, Силезии, Великой Польше, Мазовии. Статья 23 прямо предписывает, что размер гуф должен исчисляться «согласно фламандскому обычаю». Введение этого обычая в Пруссии означало не только следование сложившейся практике, но, возможно, соответствовало и природным условиям края, связанным с необходимостью мелиорации почв. С юридической точки зрения оно было проявлением важной регалии суверена -права определять систему мер и весов.

Вводя в Кульмской земле фламандскую гуфу, орден вводил тем самым и связанные с нею единицы длины и площади. От первой половины XIII в. до нас дошли лишь фрагментарные сведения об этой системе мер, в основном она известна из более поздних источников. Прежде всего мы имеем в виду руководство по землемерному искусству «Geometria Culmensis», составленное в Пруссии около 1400 г., а также уцелевшие образцы мер (в частности, эталон кульмского локтя, вмурованный в стену торнской ратуши) и результаты обмеров архитектурных памятников, позволившие уточнить размер строительных модулей. На рубеже XIV-XV вв. система мер приобрела законченный вид и выглядела следующим образом.

Приведенные данные важны для нас своими соотношениями, однако абсолютная длина этих единиц в метрах в первой половине XIII в., по-видимому, была несколько большей. Имеются данные о том, что до XIV в. длина используемого в Пруссии фута составляла 31,39 см, т.е. равнялась величине фута, используемого в рейнских землях (так называемый королевский фут - pied de roi), а длина другой основополагающей единицы - локтя - составляла соответственно около 62,7 см. Сокращение ее размера произошло, по всей видимости, в период правления гохмеистера Дитриха фон Альтенбурга (1335-1341).

С учетом сказанного о размере локтя в первой половине XIII в., абсолютный размер гуфы в гектарах в период издания КГ также был, очевидно, несколько больше.

Введение унифицированной системы земельных мер имело два важных последствия. Во-первых, оно упорядочивало наделение колонистов земельными участками. Во-вторых, оно было одной из предпосылок регулярной планировки прусских городов, заложенных в XIII-XV вв. Эта планировка основывалась на системе строительных модулей, которые использовались как при определении плана поселений, так и при возведении зданий и сооружений. Регулярный план был характерной чертой городов, возникших в ходе немецкой восточной колонизации. Истоки этого явления следует искать далеко от прусских берегов, оно возникло, как известно, в Италии и Южной Франции и распространилось позднее во всей Восточной Европе. Таким образом, принятые орденскими властями меры находились в русле общеевропейской землеустроительной и градостроительной практики, что не лишало, однако, своеобразия местные градостроительство и архитектуру».

Общинные земли (Reveal)

Рассмотрим теперь комплекс норм, посвященных землевладению. Наиболее подробные сведения по этому вопросу до нас доносят КГ и Эльбингская грамота. Статьи 2 и 3 КГ посвящены описанию угодий (территорий и акваторий), отведенных Кульму и Торну. Описание городских владений всегда являлось важнейшим элементом локационных грамот в XII-XIII вв.

Согласно КГ, городские общины получили угодья троякого рода: землю, предоставленную городам и свободную от любых налогов и повинностей в пользу ордена (ст. 2, 3); землю, предоставленную под условием - для финансового обеспечения охраны городов (ст. 5 первой редакции); землю, предназначенную для содержания приходских церквей (ст. 7). Это деление с некоторыми модификациями будет в дальнейшем неоднократно повторяться в учредительных грамотах других прусских городов. Территория, подчиненная непосредственно городским властям и относившаяся к городскому судебному округу, образовывала в совокупности так называемый вейхбильд. Статьи 2 и 3 похожи по структуре, но содержание их претерпело сильные изменения во второй редакции, поскольку к середине XIII в. изменилось расположение самих городов. Обе статьи представляют интерес не только с историко-правовой, но и с краеведческой точки зрения, так как их положения являются важным источником по истории топонимии и гидронимии этого региона. При рассмотрении ст. 2 и 3 выявляются своеобразие средневековой хозяйственной жизни (прежде всего, важная роль, которую играло в экономике города сельское хозяйство) и специфика военно-политической ситуации в Кульмской земле.

Описание угодий КГ начинает с владений Кульма, чем подчеркивается значение города как политического центра края. В ст. 2 редакции 1233 г. определен размер угодий, составляющий 300 гуф. Статья 24 уточняет, что размер гуфы определяется по фламандскому обычаю. Если учесть, что фламандская гуфа равнялась 16,8 га, то оказывается, что владения города на суше составляли 5040 га. При оценке этой статьи, как и других норм КГ о земельных пожалованиях, следует иметь в виду тогдашнюю урожайность земли. По подсчетам В.-Ф. Хеннинга, в средневековой Германии зерно покрывало 70% калорий в пищевом рационе (на человека в год приходилось 250 кг зерна). При тогдашней урожайности земли для удовлетворения годовой потребности одного взрослого человека в пище требовалось 0,7-0,8 га возделываемых площадей, поэтому при нормальном трехполье (с парами, составляющими от общей площади угодий) на человека должно было приходиться свыше 1 га обрабатываемой земли. На практике крестьяне в Кульмской земле получали наделы менее чем в 2 гуфы (в других областях - от 2 до 4 гуф на хозяйство), что, по-видимому, было достаточно для пропитания одной семьи и принадлежащей ей домашней скотины. Конечно, под пашню намечалось отвести не все угодья, а урожайность земли в Кульмском крае, по всей видимости, была ниже, чем средняя по Германии. И все же значительная площадь отведенных земель свидетельствует о стремлении ордена привлечь как можно больше колонистов. О правовом режиме земель, предоставленных согласно ст. 2, говорится, что эти земли отведены для общих нужд (pro communibus... usibus). Речь, очевидно, идет о так называемой альменде (общегородских угодьях, находившихся в ведении общины). Порядок их использования определялся городскими властями.

«Гора» (mons), упоминаемая в тексте как ориентир - это, по-видимому, холм, на котором был расположен город.

Другое важнейшее пожалование касалось участка реки Вислы. Суверенитет ордена распространялся не только на сушу, но и на водные пути (это право упомянуто в Золотой булле Римини), отсюда вытекало и право пожалования. Помимо свободного судоходства жители могли беспрепятственно заниматься здесь ловлей рыбы. Сформулированное в КГ предписание соответствовало немецким обычаям. Так, «Саксонское зерцало» устанавливало: «Вода, имеющая течение, является общей для транспорта и для рыбной ловли. Рыболов вправе, далее, использовать правый берег так далеко, как он может шагнуть из судна» (Земское право, кн. II ст. 28 § 4).Отведенный Кульму отрезок реки составлял одну милю выше города и одну милю ниже его по течению. Эта единица длины упоминается также в ст. 3 редакции 1251 г. По всей видимости, в документе имеется в виду римская миля, составляющая 1000 шагов (passus), или 1,475 км. Эта единица широко применялась в интересующую нас эпоху при землеустроительных работах, в частности, при межевании городской земли под застройку.

Из правила о свободном пользовании рекой в статье сделано два важных исключения. Во-первых, горожане не имели права на острова, расположенные в русле Вислы. Вопрос о причине этого запрета специально рассматривался, насколько нам известно, лишь в работе Людвига фон Бачко, который строил свою гипотезу на основе наблюдений, сделанных непосредственно в указанной местности. Бачко обратил внимание на то, что часть островов в вислинском русле покрыта кустами ивняка, который срезали и использовали для изготовления связок (фашин), применяемых при устройстве и укреплении дамб. На плодородной почве ивняк рос так быстро, что его можно было срезать каждые три года. По мнению Бачко, это обстоятельство и побудило орденские власти сохранить острова в своем распоряжении. Строительство дамб было необходимо, чтобы предохранить местность от затопления. Густые же хвойные леса, которыми были покрыты вислинские берега, не имели достаточно кустарника, из которого удобно делать фашины. Из того же ивняка можно было в случае необходимости изготавливать и плоты, поскольку использование водных путей было важным в крае, не имевшем достаточного количества сухопутных дорог. К тому же, сохраняя за собой острова, орденские власти могли помешать пруссам, прятаться в густых зарослях кустарника и нападать на колонистов. По мнению Бачко, сами колонисты, ввиду их малочисленности, еще не имели возможности эффективно контролировать эту местность. Предложенное Бачко объяснение нельзя считать окончательным. Состав растительности (из-за климатических сдвигов и хозяйственной деятельности человека) за 600 лет сильно изменился. Исследованиями XX в. установлено, что в период до орденских завоеваний в Западной Пруссии как раз преобладали лиственные породы деревьев, а ель и красная ель, распространенные во времена Бачко, почти отсутствовали. Ландшафт местности мог измениться и из-за изменений речного русла. Тем не менее, не исключено, что орден действительно стремился сохранить за собой контроль над островами по военным соображениям. Хотя на островах вблизи Кульма замков не возводилось, возможно, что там располагались сторожевые посты и тому подобные объекты. Прояснить этот вопрос могут лишь раскопки.

Второе изъятие из правила о свободном пользовании рекой - запрет охотиться на бобров. Эта оговорка повторяется также в ст. 3 применительно к Торну и в ст. 11 - как составная часть перечня исключительных прав (регалий) ордена в Пруссии. Бобр издавна высоко ценился повсюду как объект охотничьего промысла за свои мех и мясо, поэтому право охоты на него всегда особо оговаривалось в документах XIII в. В Пруссии бобры были распространены повсеместно, о чем свидетельствуют данные топонимии и гидронимии. Освоение охотничьих угодий в Западной Пруссии началось, по-видимому, еще в VIII в., и к XIII в. появляются признаки исчезновения бобра. Этому способствовали также наступление на леса и болота, работы по мелиорации и т.п. Поэтому орденские власти принимают меры по охране бобров. Безусловный запрет (для горожан и крестьян) охотиться на бобра соблюдался свыше 300 лет. Лишь с 1540-х гг. начинается интенсивное истребление этих животных. Оно продолжалось, не считая кратковременного запрета при Фридрихе I (1706), до первой половины XIX в., когда бобры в Западной Пруссии полностью исчезли». В связи с переносом Кульма в 1239 г. на новое место, в 4,5 км к северо-востоку от прежнего города, возникла необходимость вновь определить границы городских владений, что и было сделано в редакции 1251 г. В отличие от первой редакции, возобновленная грамота не содержит точного указания площади в гуфах, а заменяет его описанием границы по ориентирам на местности. В какой мере эти угодья совпадали с отведенными ранее, сведений не имеется, однако более поздние источники говорят о том, что общая площадь этих земель не уменьшилась по сравнению с предоставленной в 1233 г. Угодья Кульма, описанные в КГ 1251 г., представляли собой полосу земли вдоль правого берега Вислы. В общей сложности владения Кульма вместе с гуфами, доходы от которых направлялись на обеспечение охраны города (см. ст. 5 первой редакции), составили 420 гуф, или около 70 квадратных километров. Это были самые обширные в орденском государстве городские угодья.

Статья 2 в редакции 1251 г. по-новому определила и отрезок Вислы, предоставленный горожанам в бесплатное пользование. Нижний конец его совпадал с озером Рензе, а верхний - с деревней Топульна (существует ныне под названием Топольно). Это селение располагалось почти напротив Кульма на левом берегу Вислы, неподалеку от замка Швец. Топульна возникла задолго до описываемых событий и была не просто деревней, а одним из стратегически важных пунктов на Висле при впадении в нее р. Вды. Раскопки вскрыли здесь укрепленное славянское поселение VIII-IX вв., окруженное валом пятиметровой высоты.

Владениям Торна посвящена ст. 3 КГ. Они были меньше, чем кульмские. Освобожденные от всяких повинностей городские угодья первоначально охватывали пять островов, расположенных в русле Вислы. Самый крупный из них, прямо названный в грамоте magna insula - остров Лисске. Он располагался немного ниже Нессау - замка, стоявшего на левом берегу Вислы (т.е. уже за пределами Кульмской земли), почти напротив Торна. Этот замок был выстроен рыцарями около 1230 г. в качестве плацдарма для подготовки похода в Пруссию. Как стратегически важный пункт он до XV в. был орденской крепостью и центром одного из комтурств. Остальные острова - Горек, Вербске и два безымянных - находились ниже по течению. Точная площадь указанных островов в XIII в. нам неизвестна, но, по мнению Тадеуша Ясиньского, она не превышала 10 гуф. Вместе со 100 гуфами, предоставленными городу для содержания стражи (ст. 5), и 44 гуфами, пожалованными приходской церкви Торна (ст. 7), общая территория городских владений была довольно значительной. Как полагал Артур Земрау, горожане рубили росшие на островах дубы и ивняк, заготавливали там сено и пасли скотину, но для земледелия эти территории не использовались.

В связи с переносом города в 1236 г. на новое место редакция 1251 г. изменила местоположение и площадь торнских владений. Возможно, однако, что грамота (по крайней мере, отчасти) просто узаконила существующее положение, так как из-за нехватки собственно сельскохозяйственных угодий торнские жители почти наверняка использовали вислинский берег для садоводства и огородничества. Восточная граница городской земли примыкала к упоминаемым в КГ владениям епископа Куявского. Это епископство занимало левобережье Вислы в ее нижнем течении. Его земли начинались чуть выше Добжи-ни и простирались до самого моря. Центром епископства был г. Влоцлавек (нем. Леслау) на Висле. Судя по источникам XIII в., упоминаемая в ст. 3 КГ граница торнских владений шла от Вислы (немного выше Торна) в северном направлении вглубь территории Кульмской земли. В соответствии с грамотой, владения Торна, аналогично владениям Кульма, стали представлять собой полосу земли вдоль правого берега Вислы. Согласно подсчетам польских исследователей, ее площадь составила 180 гуф, или немногим более 30 квадратных километров. Ограничения, касающиеся пользования рекой, в ст. 3 сформулированы аналогично кульмским.

Вторая категория городских угодий, упомянутая в КГ - земли, предназначенные для финансирования городской стражи (упомянуты в первой редакции ст. 5). Кульм получил на эти цели 120 гуф, Торн - 100 гуф. Статус этих земель был близок к статусу вольных гуф, пожалованных городам согласно ст. 2 и 3, поскольку финансирование городской стражи было единственным обязательством, наложенным на общины в связи с этим пожалованием. До того момента, пока отведенные угодья станут приносить урожай, орден обязался компенсировать две трети расходов на стражу. Судя по всему, освоение этих угодий проходило с большими трудностями (обстановка военной экспедиции, необходимость, по крайней мере частично, поднимать целину, проводить работы по осушению местности и т. п.), так как от обязанности финансировать расходов на городскую стражу орден был освобожден лишь в 1262 г. На каких правовых началах предполагалось осуществлять эксплуатацию угодий - путем сдачи в аренду или иным способом, в КГ не сказано. Единственная оговорка, включенная в статью в связи с условием об этих угодьях, касается взимания десятины. Вопрос о десятине будет подробно рассмотрен ниже, в статье о повинностях жителей по отношению к церкви.

В Эльбингской грамоте также были подробно описаны границы городских угодий. Общая площадь их не указывалась, но по более поздним оценкам считается, что она составляла в общей сложности 3,5 кв. мили. Они находились по берегам р. Эльбинг при ее впадении в залив. Грамота 1246 г. указывает на виды угодий, пожалованных общине (поля, сады, луга, пастбища).

При сопоставлении положений КГ и Эльбингской привилегии, касающихся городского землевладения, а также при обращении к источникам более позднего времени, проясняющих правовое положение городских угодий, выявляется ряд различий в статусе земель, пожалованных указанным общинам. По Кульмской грамоте сельскохозяйственные земли объявлялись свободными от чинша в пользу ордена. Это означало, что деревни, основанные на городских землях, должны были нести повинности не государству, а городу. Часть деревень была населена наследственными чиншевиками и платила чинш городу. Данное обстоятельство превращало пожалованные земли в стабильный источник дохода для городской казны. Население некоторых деревень составляли так называемые огородники, которые платили чинш не городу в целом, а отдельным бюргерам. Жители городской округи находились под городской юрисдикцией, при этом суд по малозначительным делам вершил сельский шультгейс. В Эльбинге картина выглядела иначе, поскольку ему было даровано Любекское право. Очевидно, орден не был готов выделять каждой городской общине вольные гуфы, поэтому с городских земель взыскивался чинш в пользу ордена, хотя размеры чинша были невелики. Правосудие над городскими деревнями также принадлежало ордену, а жители этих деревень должны были принимать участие в военных походах. И лишь позднее статус эльбингских деревень был приближен к статусу кульмских, хотя окончательное уравнивание их было произведено лишь в 1457 г., после перехода Западной Пруссии под власть Польши. Землевладение отдельных колонистов. Ст. 15-17 и следующие за ними ст. 18-21 КГ образуют комплекс тесно взаимосвязанных норм. Они касаются землевладения кульмских и торнских горожан и обусловленных этим землевладением повинностей. Указанный комплекс норм охватывает в основном два круга таких повинностей: обязательства по отношению к ордену (воинская служба - ст. 15, 17, 20; уплата чинша - ст. 18, 19) и по отношению к местному епископу (ст. 21). По своему содержанию эти статьи дополняют и как бы «уравновешивают» положения статей 2, 3 и 7, посвященных землевладению городов и их приходских церквей.

Смысл ст. 15-21 был двояким. С одной стороны, орден стремился привлечь колонистов умеренным налогообложением; с другой - тевтонцы были заинтересованы в формировании из переселенцев эффективного ополчения, на которое они могли бы рассчитывать в ходе боевых действий в Кульмской земле. Эта мера не была случайной - как свидетельствуют данные XIII в., политика расселения колонистов на завоеванных у пруссов землях вызывала недовольство и неоднократные восстания коренного населения.Для того чтобы разобраться в существе земельных правоотношений, определяемых КГ, необходимо сперва обратиться к терминологии памятника. В грамоте употребляются термины троякого рода: «имущество» (bona) - в ст. 10, 11, 15, 18, 20, 21; «наследство» (hereditas) - в ст. 14, 16, 18; «аллод» (allodium) - в ст. 15. Первый из них является общим обозначением всякого имущества, второй касается вещей (в том числе недвижимости), переходящих по наследству; наконец, третий относится прежде всего к сельскохозяйственным угодьям, которые принадлежали горожанам.

Что стояло, однако, за употребленным в тексте КГ термином «аллод»? Как известно, под аллодом в средневековом праве понимались земли, находившиеся в частной собственности, которые можно было свободно отчуждать, что зафиксировано в «Саксонском зерцале» (Земское право, кн. I, ст. 8, § 1; ст. 34, § I). Однако в данном случае о частной собственности на земельные наделы говорить не приходится, поскольку землевладение, закрепляемое КГ, было связано с целым рядом обременении. Во-первых, это требование ст. 15 о том, что в качестве покупателей должны выступать люди, которые «окажутся хорошо подходящими» для земли и ордена. На практике это означало, что контроль, за процедурой отчуждения осуществлялся не городскими судами Кульма и Торна, а орденскими властями. Юридически процесс отчуждения выглядел не как прямой переход права собственности от продавца к покупателю, а как возврат надела (или части его) в руки ордена, который уже в свою очередь наделял участком нового владельца. Во-вторых, из содержания статей об орденских регалиях (ст. 10-13) вытекает, что орден рассматривал все земли как свои, что исключало возможность появления аллодов в собственном смысле слова. Что же касается употребленного в ст. 15 термина allodium, то смысл его проясняется при обращении к первым немецким переводам КГ. Во всех них это слово переведено как vorwerc (vorwerch, vorwerck). Это слово означает не все земельные угодья, а самый двор с жилыми и хозяйственными постройками, образующий центр крестьянского хозяйства. Таким образом, в ст. 15 термин allodium употреблялся в более узком смысле - скорее хозяйственном, чем правовом.

Еще одно обстоятельство, которое могло повлиять на словоупотребление ст. 15, заключалось, возможно, в неоднородности земельных держаний в Кульмской земле. Как полагает Мариан Дыго, обозначаемые термином allodium земли противопоставлены владениям «феодалов», упомянутых в КГ редакции 1251 г. Хотя землевладение горожан было обусловлено военной службой, владельцы аллодов не были включены в ленную иерархию. По мнению М. Дыго, положения ст. 15-17 КГ были сформулированы под влиянием тогдашнего права министериалов - служилого сословия при дворах светских и духовных князей рейха. В литературе нашла отражение дискуссия о природе землевладения, закрепляемого КГ. В. фон Брюннек полагал, что установление наследования наделов (ст. 10) и обязанность уплаты денежного чинша, прямо упомянутого в ст. 18 КГ, позволяют определить такое землевладение как наследственно-чиншевое. С некоторыми оговорками эту точку зрения разделял и Г. Киш. По мнению же М. Дыго, установленный КГ режим землевладения не вполне вписывается в эту конструкцию, поскольку в нормах грамоты наблюдается своеобразное переплетение права министериалов и локационного права. Поэтому он полагал (как уже упоминалось в связи со ст. 10), что отношения ордена с колонистами могут быть интерпретированы в рамках более широкого понятия- «пожалования» (Leihe). Точка зрения М. Дыго представляется нам более обоснованной.

Как видно из ст. 16 КГ, лица, получившие угодья от ордена, были не вправе покупать дополнительные надела сверх одного. Очевидно, это ограничение было введено с целью гарантировать достаточную численность ополчения.

Вопрос об отчуждении недвижимости горожанами-колонистами был затронут также в Эльбингской грамоте. Бюргерам запрещалось отчуждать участки и дома мирянам, не имеющим намерения поселиться в городе. Но данное ограничение не распространялось на сделки в пользу ордена. Указанная норма также, очевидно, была направлена на возможно скорейшее формирование постоянного населения в этом стратегически важном пункте Пруссии.

Свои особенности имело землевладение польской шляхты. Рыцари, которым адресована грамота Германа Балька, именовались ленниками ордена, из чего вытекала обязанность таких лиц нести в пользу тевтонцев военную службу. Если рыцарские угодья оставались невозделанными и незасеянными, то орден был вправе пользоваться ими (например, для прогона скота), но без ущерба для фактически используемых хозяевами лугов и пастбищ. Орден мог передать их другому лицу, но прежний владелец сохранял преимущественное право на получение их вновь. Рыцарь мог также продать запущенное поле, но в этом случае с него не снималась обязанность воинской службы.

Наконец, вопросы имущественных правоотношений у пруссов получили отражение и в Христбургском договоре. Пруссам гарантировались свобода приобретения любого имущества, полная свобода распоряжения движимым имуществом. Недвижимым имуществом пруссы также могли распоряжаться свободно в пользу равных себе пруссов, немцев и поморян, при условии, что ордену будет представлено достаточное поручительство в отношении подлежащей продаже вещи, а продавец не убежит к язычникам или иным врагам ордена. Кроме того, неофиты обещали не отбирать имущество у других неофитов иначе как по закону. В немногочисленных грамотах, пожалованных в рассматриваемый период отдельным прусским нобилям, говорится о передаче им земель с деревнями «в вечное и свободное владение», благодаря чему такие пруссы также становились вассалами ордена.

Охотничье право (Reveal)

Основы охотничьего права в прусских землях закладывает ст. 14 КГ, которую надлежит рассматривать в связи с положениями ст. 2, 3, 11 об исключительном праве ордена охотиться на бобров.

Из-за экстенсивности сельского хозяйства охотничий промысел играл в средневековой Европе заметную роль, поэтому его правовое регулирование было предметом постоянной заботы со стороны правителей. Пруссия предоставляла благоприятные возможности для охоты, поскольку большая часть ее территории была покрыта густыми лесами. В Кульмской земле их плотность была меньше, чем в Пруссии в целом, однако и здесь лесные угодья занимали обширные пространства. Орденские власти стремились ввести охоту в определенные правовые рамки.

Статья 14, посвященная охоте, адресована горожанам, которые являлись владельцами недвижимости, полученной от ордена. Установленные ею правила были весьма выгодны для бюргеров. Им дозволялась охота на все виды дичи (единственным безусловным исключением, как уже указывалось, были бобры). При этом поимка крупного зверя (кабанов, медведей, козуль) не налагала на ловца никаких обязательств по отношению к ордену, а при поимке иной дичи орден получал правую, лопатку зверя.

Предписания статьи представляют интерес в двух аспектах. Во-первых, они дают известное представление о тогдашних природных богатствах края. Как свидетельствуют данные специальных исследований, все три названные в ст. 14 разновидности дичи были широко распространены в прусских землях. Дикие свиньи водились там во множестве благодаря обширным дубравам, обеспечивавшим их желудями. Упоминание об этих животных - еще одно свидетельство в пользу того, что в Кульмской земле в XIII в. преобладал лиственный лес. Вырубки дубрав, достигшие апогея в XVII в., сильно сократили поголовье свиней. Медведи, о которых говорится в КГ, также часто встречались в крае в средние века. Поскольку к началу XIX в. они были окончательно истреблены, то их видовая принадлежность не поддается точному определению. Известно, однако, что в прусских лесах водились по крайней мере два вида медведей. Более крупный - медведь с шерстью бурого цвета, который, в отличие от обычного бурого медведя (Ursus arctos, Ursus cadaverinus), нередко достигал огромных размеров (свыше полутора метров в холке и массой тела около полутонны) и приближался, таким образом, к кадьякским медведям и гризли. Другой вид, который местное население называло «медведь-сурок» (Zieselbar), был примерно вдвое мельче первого и имел шерсть с серебристым отливом. Наконец, в Пруссии часто встречалась и козуля. Как свидетельствуют разрозненные данные об охоте на эту дичь в XV-XVI вв., стада козуль составляли до ста и более особей; можно предполагать, что в первый период завоевания края их поголовье было еще большим.

Второй аспект, заслуживающий внимания - историко-правовой, т.е. содержание и происхождение института, введенного ст. 14.

О юридической природе охотничьего права, которому посвящена статья, в литературе было высказано два мнения. Первое из них выдвинул В. фон Брюн-нек. Он полагал, что право охоты вытекало из верховной собственности ордена на прусские земли и было, таким образом, вторичным полномочием собственника. Права ордена на объекты, перечисленные в ст. 11, он считал регалиями, а право охоты и строительства мельниц - правами более низкого порядка (он называл их «оговорками» - Vorbehalte) и противопоставлял их друг другу как публично-правовые и частноправовые. Это мнение позднее поддержал Ганс Штеффен. Брюннек считал также, что подлинное введение охотничьей регалии в Пруссии было осуществлено лишь в 1586 г. решением прусского ландтага, закрепившего исключительное право охоты за лицами дворянского сословия. Другое суждение по вопросу о праве охоты высказал Г. Киш. По его мнению, это право с самого начала носило характер регалии. В пользу такого взгляда он выдвигает, во-первых, ссылку на положения устава Тевтонского ордена, восходящие к 1244 г. и отражающие прусские реалии: братьям дозволялось охотиться на некоторые виды дичи (в том числе волков и медведей), а также на птиц с целью усовершенствоваться в искусстве стрельбы. Устав исходит, таким образом, из полного господства ордена над охотничьими угодьями в его владениях. Второе обстоятельство, на которое обращает внимание Киш, - общий характер употребляемых в КГ терминов. Особенно примечательно упоминание о том, что горожане обязаны «возвращать» (reddere) ордену правую лопатку пойманной дичи. Оно свидетельствует о том, что суверен исходил из своего исключительного права охоты, уступая его горожанам. Еще более отчетливо это отразилось в ст. 2 КГ редакции 1251 г., где говорится о пожаловании Кульму лесных угодий «со всеми выгодами, которые мог бы из них извлечь наш орден». Здесь, несомненно, подразумевается регальный характер права охоты. Соглашаясь в принципе с доводами Киша, отметим еще одно обстоятельство. Как указывалось, В. фон Брюннек пытался противопоставлять регалии ордена прочим правам как публично-правовые правомочия частноправовым. Однако с точки зрения современной науки такое противопоставление некорректно. Средневековое право не знало нынешнего деления на частное и публичное, оно строилось по сословному принципу (право земское, городское, ленное и т.п.). Среди прав суверена выделялись высшие политические права - право созыва сословно-представительных органов, верховная судебная власть, высшее ленное господство, право военного предводительства. Остальные права, находившиеся главным образом в хозяйственной сфере, относились к числу регалии.

Обратимся к вопросу о содержании и происхождении норм, закрепляемых ст. 14. По мнению польских ученых, положения ст. 14 были сформулированы под влиянием венгерского права, которое стало известно ордену в период пребывания в Венгрии. В этих землях право охоты признавалось за всеми жителями, которые должны были лишь отдавать властям правую лопатку пойманного зверя. Специальное же упоминание об отдельных видах дичи связано, по-видимому, с соответствующими немецкими обычаями. Хотя в немецких землях существовала охотничья регалия, но обычай дозволял населению охотиться на общеопасных животных, причем медведь не подлежал правовой охране даже в заповедных королевских лесах (Земское право, кн. II, ст. 61, § 2). По этой же причине не ограничивалась охота и на диких кабанов. Что же касается разрешения охотиться на козуль, то в нем Г. Киш видел «дальновидное хозяйственно-политическое мероприятие Тевтонского ордена, который практиковал разумное самоограничение и не довел до крайности настойчиво подчеркиваемое регальное мышление». На наш взгляд, нет оснований идеализировать орденские власти. В первые годы колонизации, помимо чисто хозяйственных тягот, переселенцы испытывали также постоянную опасность прусских набегов. Это не могло не сказаться на сельскохозяйственных занятиях горожан. Разрешение охоты на любую дичь, в том числе на крупную, сулило известную прибавку к продуктовому рациону колонистов, в то время как скотоводство, требующее более стабильных и мирных условий жизни, еще не получило достаточного развития. И, разумеется, решающим фактором, который обусловил столь щедрое пожалование, стало чрезвычайное природное богатство края.

Как представляется, в формулировке статьи нет влияния польского права. В Польше разрешение охотиться на любую дичь, включая крупного зверя (так называемое право «большой охоты»- venatio magna), король предоставлял главным образом знати, а не горожанам. Лишь охота на волка, и то после заметного сопротивления шляхты, постепенно была разрешена простым подданным, поскольку волчьи стаи сильно угрожали домашней скотине. Что же касается охоты на медведя, то она так и осталась в руках магнатов (отчасти также церковных иерархов). Традиция связывать охоту на медведей и другую опасную дичь преимущественно с дворянскими привилегиями долгое время сохранялась в Польше как один из атрибутов «шляхетской вольности».

Правовой режим водных объектов и право рыболовства (Reveal)

В средневековой Европе рыба играла важную роль в питании в связи с наличием многочисленных постов. Согласно подсчетам современных ученых, в средние века в католических странах приходилось в среднем лишь по 220-230 дней в году, свободных от пищевых запретов. Неудивительно, что соответствующие предписания постоянно встречаются в локационных грамотах той эпохи.

Вопрос о рыбном промысле затронут в трех статьях КГ. Статьи 2 и 3 упоминают о праве пользования р. Вислой «со всеми выгодами», что подразумевало и рыбную ловлю; кроме того, в ст. 2 редакции 1251 г. закреплено право ордена и жителей Кульма, ловить рыбу в озере Рензе. Ст. 12 также посвящена рыболовству в озерах. Замкнутых водоемов в Кульмском крае и других прусских землях было много, и рыбный промысел в них был распространен с древности, о чем свидетельствуют, в частности, данные археологических раскопок. Пруссия была чрезвычайно богата пресноводной рыбой (промысловое значение имели, в частности, щука и сом). Необходимость особо урегулировать порядок рыболовства в замкнутых водоемах, вытекала из положений ст. 11, в которой орден оговорил за собой права на озера.

В статье 12 упоминаются два вида водоемов: малые и большие, с различным режимом рыбного промысла в них. Признаком, позволяющим отнести водоем к той или иной категории, служила площадь озера, определяемая по ширине рыболовных снастей, которые можно было развернуть в них. Площадь определялась по возможности устройства в озере известного количества тоней (tractus). Конкретный размер тоней, который служил единицей измерения, в КГ не указан. По данным более позднего времени известно, что площадь озера, в котором можно было устроить три тони, составляла в среднем около 10 га. Более крупные озера считались большими. Рыболовство в них разрешалось вести «любой снастью, за исключением сети, которую называют неводом» (newod). Последний термин заимствован из польского языка. О том, что понималось под неводом, позволяют опять-таки судить источники более позднего времени (начала XV в.). Невод представлял собой рыболовную снасть из двух сетей-крыльев, между которыми был вшит мешок для добычи. В развернутом виде общая длина сетей составляла около 77,5 м, а высота - около 18 м; длина мешка также составляла около 18 м. Все сети и иные снасти меньшего размера считались «малыми снастями». Как справедливо отмечает М. Дыго, вопрос о том, было ли горожанам разрешено пользоваться неводом на реках, остается открытым.

Обратимся к вопросу о юридической природе права рыболовства, которому посвящена ст. 12. Его рассмотрение мы начнем с малых озер. В связи с вопросом о рыбном промысле в малых озерах, в литературе высказывались разные точки зрения. По мнению В. фон Брюннека, право на ловлю в озере, предоставленном владельцу вместо земельных угодий, предстает как право, тесно связанное с правом собственности на само озеро, и в дальнейшем может переходить к новым владельцам без каких-либо дополнительных условий. Иной подход к проблеме прослеживается у Г. Киша. На его взгляд, при толковании анализируемой нормы следует учитывать как содержание других статей грамоты, так и конкретную практику орденских властей. Во-первых, необходимо иметь в виду, что о «праве собственности» на само озеро говорить не приходится, так как права владельца водоема были производны от прав на землю (как прямо указано в ст. 12 и 14), а право на землю было наследственно-чиншевым. По мнению Киша, положения ст. 12 о малых озерах никоим образом не отменяют нормы ст. 11, предусматривающей регальный характер прав ордена на замкнутые водоемы («все озера») без различия величины. Во-вторых, даже в случае пожалования озера вместо земельных угодий право рыболовства, как свидетельствуют сохранившиеся документы XIV в., отнюдь не всегда безраздельно принадлежало владельцу водоема. Из этого можно заключить, что само по себе право рыболовства возникало благодаря орденской регалии, которой орден молчаливо отказался воспользоваться в полном объеме. Точка зрения Г. Киша, поддержанная впоследствии также Х.А. Вилламом, представляется нам более обоснованной.

Что касается права рыболовства в крупных водоемах, то рыбный промысел в них представляется бесспорной регалией уже хотя бы потому, что ст. 12 содержит ограничения как на объем добычи (исключительно для нужд собственного стола), так и на вид рыболовных снастей (запрет пользоваться неводом). Как и другие регалии, озерная регалия вытекала из суверенитета ордена в Кульмской земле, а позднее и во всей Пруссии.

В Эльбингской грамоте было закреплено право рыболовства горожан в границах городских владений, в заливе Фришес-гаф и в оз. Драузензее - любою снастью, кроме невода. Кроме того, бюргерам было запрещено устройство забоя (nullam clausuram, quam were nominant). Как известно, забои, т.е. вбитые в дно сваи или колья с перемычками, служащие для того, чтобы не пропускать рыбу, в прежние времена довольно часто устраивались на реках. При толковании статьи следует иметь в виду, что это устройство может перегораживать русло как целиком (так называемый учуг), так и частично (яз). В тексте статьи употреблено родовое понятие - «забой» (were), и не вполне ясно, идет ли речь об учуге или язе. В принципе устройство половинного забоя допускалось орденскими властями, о чем говорят документы более позднего времени. Так, в 1406 г., гохмейстер Конрад фон Юнгинген на вопрос вармийского епископа отвечал, что тот, кто имеет право рыбной ловли в реках для нужд собственного стола, может устраивать забои, если они не перегораживают все русло и в последнем остается достаточно места. Однако других источников по этому вопросу не имеется. В той же Эльбингской грамоте была также предпринята попытка разграничить права бюргеров и ордена в области рыболовства. За орденом была закреплена часть рыболовных угодий в заливе на полмили от селения Занд, где несколько рукавов Вислы впадали в залив.

Мельничное право (Reveal)

С правами на водные объекты было тесно связано право на строительство мельниц, которому посвящена ст. 13 КГ. В средневековом хозяйстве мельницы играли чрезвычайно важную роль, будучи единственным доступным видом механических двигателей на суше. На Западе водяные и ветряные мельницы получают особенно широкое распространение в XI-XIII вв. Сперва мощность их составляла от 2 до 5 лошадиных сил на одно водяное колесо, а затем (у ветряных мельниц) мощность двигателя стала достигать 10 лошадиных сил. Если учесть, что 1 лошадиная сила эквивалентна мускульным возможностям 14-16 человек, то можно признать, что в тогдашних условиях это был мощный подъем. Следует также иметь в виду, что в средние века, мельницы использовались не только для размола зерна, но и для иных потребностей - в кузницах, для привода мехов, насосов, точил, в лесопильном, сукновальном, бумажном, дубильном производствах, что заметно увеличивало энерговооруженность этих отраслей.

Первоначально правом возводить мельницу на своей земле обладал любой свободный землевладелец, имевший доступ к водному потоку (реке или ручью). Однако по мере того, как хозяйственное значение мельниц стало возрастать, положение меняется. С XII в. право возведения мельниц на основных судоходных реках, находившихся в общем пользовании, превращается в имперскую регалию, что нашло отражение в Ронкальской конституции Фридриха I (1158). Постепенно регалии переходят в руки территориальных князей, и право строительства мельниц начинает предоставляться как специальная привилегия. С правовой точки зрения, существенно, также то обстоятельство, что мельница была важнейшим орудием домениального хозяйства. Именно сеньор решал построить мельницу, предоставлял камень и дерево, покупал жернова; вклад крестьян заключался в их труде. Став хозяином мельницы, феодал приобретал так называемый баналитет - право требовать от местных жителей молоть зерно только на его мельнице за установленную им плату.

О праве ордена на строительство мельниц прямо упоминается в Крушвиц-ком договоре. В Золотой булле Римини вопрос о мельницах обойден молчанием, но, как отмечал Киш, полномочия тевтонцев в этой области можно вывести из речной регалии, т.е. общего права суверена на водные пути.

Строительство мельниц в XIII в. имело для ордена не только хозяйственное, но и военное значение, поскольку добротные каменные постройки, возводимые на берегах важнейших рек (являвшихся надежными путями сообщения) могли использоваться также в качестве оборонительных сооружений, как сообщает «Хроника земли Прусской» (III. 21, 170).

Рассмотрим теперь подробнее текст ст. 13. Сформулированная в ней норма касается прав и обязанностей двух субъектов: землевладельца и ордена. Согласно ст. 14 КГ, правила ст. 13 о мельницах распространялись лишь на тех горожан, которые имели земельные угодья, полученные ими от ордена. Для бюргеров это право было весьма выгодным. Хотя в КГ не указано, принадлежит ли такое же право общинам Кульма и Торна в целом, из более поздних документов (II пол. XIII в.) известно, что общегородские мельницы в этот период уже существовали. Статья 13 ничего не говорит о каких-либо дополнительных повинностях в пользу ордена за использование одной мельницы на небольшом ручье. По-видимому, в указанный период орденские власти удовлетворялись взиманием установленного в грамоте поземельного чинша. Лишь в случае, когда на реке в пределах угодий одного владельца могло быть возведено более одной мельницы, орден выговорил себе треть доходов с них, обязавшись произвести треть расходов на их постройку. Вопреки практике той эпохи, орден не стал провозглашать баналитета на будущие мельницы, что можно интерпретировать как дополнительную меру, призванную привлечь колонистов.

В литературе нашла отражение дискуссия о характере мельничного права, закрепляемого КГ. По мнению Г. Штеффена и Г. Киша, оно с самого начала носило характер регалии и вытекало из общих прав суверена на землю. Дозволение землевладельцу выстроить одну мельницу на ручье не означало отказа от регалии, а всего лишь было уступкой, призванной привлечь поселенцев. Другое мнение было высказано А. Земрау. Он полагал, что решающее значение при решении вопроса о строительстве мельниц имела воля владельца участка, которую орден лишь несколько ограничил в свою пользу. Первая точка зрения представляется более убедительной. Ее справедливость вытекает как из анализа текста ст. 13 КГ, так и из последующей практики ордена в Пруссии. В ст. 13 употреблено слово liceat- «пусть будет позволено». Если бы к моменту издания КГ в крае существовала свобода строительства мельниц, в текст была бы включена иная форма глагола - licet, т.е. «позволяется». Другое обстоятельство, говорящее о регальном характере мельничного права в орденских владениях, - последующая практика тевтонцев. Исследования Г. Киша, подтвержденные позднейшими изысканиями, говорят о том, что привилегия горожан в отношении мельниц, сформулированная в ст. 13, в дальнейшем не получила распространения в Пруссии. Как правило, при локации новых поселений орден оставлял за собой право на любые мельницы независимо от размера ручья или реки, и предоставлял особые мельничные привилегии тем лицам, по отношению к которым считал это целесообразным. Со всех видов мельниц взимались высокие чинши. Это приносило властям стабильный доход и существенно пополняло орденскую казну, но тяжелым бременем ложилось на плечи крестьян и ремесленников.

Другие источники изучаемой эпохи содержат менее льготные для колонистов положения. В Эльбингской грамоте было оговорено, что все места, удобные для строительства мельниц, и дороги к этим местам, остаются за орденом. Аналогичная норма содержалась и в привилегии для польского рыцарства Кульмской земли.

Защита права владения (Reveal)

Судебной защите владельческих прав посвящена ст. 8 КГ. По смыслу статьи, говорящей о свидетельстве соседей (очевидно, в связи с владением в течение длительного времени), слово bona (имущество), употребленное в тексте, относится прежде всего к недвижимости. Таким образом, статья неразрывно связана с другими статьями, посвященными землевладению частных лиц (ст. 10,15-18).

Свидетельским показаниям «соседей» (vicinos) и «земляков» (conterraneos) статья придает заранее установленную силу. О необходимости наличия какого-либо большинства свидетелей со стороны истца или ответчика для надлежащего доказывания в тексте не говорится ничего. В процессуально-правовом отношении ст. 8 продолжает традицию немецкого права (не только городского, но и земского), сложившуюся к XIII в. По мнению Германа Клейнау, речь идет об особой упрощенной процедуре инквизиционного допроса, которому судья подвергал свидетелей. Эта процедура позволяла избежать сложностей, связанных с рассмотрением дела в обычном порядке (в частности, столь сомнительного подчас средства доказывания, как судебный поединок). Подобная упрощенная процедура зафиксирована в ряде грамот конца XII - начала XIII в.И.К. Кречмер обратил внимание на терминологию памятника. В выражении «законное владение» (justa possessio) он видел влияние конструкций римского права.

Вопросы наследственного права в прусских источниках решаются по-разному в зависимости от статуса наследодателя и наследников. Статья 10 КГ, адресованная прежде всего немцам, говорит о введении в крае наследования по фламандскому праву (hereditas flamyngicale). Эта мера была типична для восточной немецкой колонизации в ХИ-ХШ вв. Первопричиной ее был значительный наплыв выходцев из Нидерландов в Восточную Европу. В XI-XIII вв. Нидерланды испытывают значительный демографический рост, сопровождающийся непрерывной эмиграцией в германские земли и в Англию. Причины переселения фламандцев были те же, что и у крестьянства других стран - относительное перенаселение, которое усугублялось неурожаями и их следствием - голодом, а время от времени также местными стихийными бедствиями - наводнениями. Участие нидерландских, в частности, фламандских выходцев в колонизации (прежде всего сельской) было в ХИ-ХШ вв. широко распространенным явлением.

Фламандцы и другие жители Нидерландов в значительном количестве переселялись в заэльбские земли, хотя уже Д.Н. Егоров отмечал, что переоценивать размах этой колонизации не следует. Они оседали в Восточной Голштинии, в долине Везера, в Померании, в Средней Германии (например, в Бранденбурге и Флеминге), в Тюрингии, Австрии (Вена), Венгрии, а также в Силезии, Великой и Малой Польше. Особенно высоко ценились фламандские колонисты в тех местах, где необходимо было при освоении новых земель производить мелиоративные работы: переселенцы обладали богатым опытом такого рода. Известную роль играло и переселение нидерландских купцов и ремесленников (последние представляли собой дешевую рабочую силу). Подобные переселенцы также образовывали колонии, о чем свидетельствует пожалование фламандского права некоторым силезским городам, например, Нейсе и Ратибору. В иноэт-ническом окружении потомки нидерландских колонистов довольно быстро онемечивались или полонизировались, но длительное время сохраняли правовые обычаи родных мест. К важнейшим из них относились обычаи в области семейно-имущественных и земельных правоотношений (прежде всего нормы, определявшие размер земельных наделов). В районах расселения нидерландских колонистов их наследственное право порой противостояло праву других колонистов - выходцев из саксонских и франконских земель, и под влиянием местных обычаев приобретало подчас смешанные формы.

Об участии фламандцев и других нидерландских выходцев в прусской колонизации XIII в. надежных статистических сведений нет. Имеющиеся данные (в основном ономастические) говорят о прибытии в прусские города выходцев из самых различных местностей Священной Римской империи (севернее Дуная). Среди них доминировали выходцы из Вестфалии и Северной Германии. Есть информация и о нидерландских уроженцах, но достоверно установить их долю среди колонистов в Пруссии не представляется возможным. Можно лишь предполагать, что известное количество фламандцев прибыло в Пруссию не непосредственно из Нидерландов, а из различных фламандских колоний, расположенных в Силезии, Бранденбурге и других княжествах.

При обращении к ст. 10 КГ возникает несколько вопросов: о содержании фламандского права и соотношении его с соответствующими нормами Магдебургского; о его происхождении и условиях его возникновения; наконец, о природе отношений, возникших благодаря его введению в Пруссии.

Как уже сказано, отсылка к фламандскому наследственному праву была существенным отклонением КГ от предписаний Магдебургского права. Принципы законного наследования по Магдебургскому праву в начале XIII в. еще мало отличались от аналогичных требований саксонского земского права. Согласно этим требованиям, муж ipso jure осуществлял опеку над имуществом жены; при жизни супруги не имели раздельного имущества. Умирая, супруг оставлял после себя имущество, в составе которого выделялось несколько частей, подчинявшихся различному порядку наследования. Сюда относились:

1. воинское снаряжение (heergewede), которое включало вооружение, доспехи, лучшего коня, походную постель и т.п. Это имущество наследовалось ближайшим родичем мужского пола, способным носить оружие;

2. продуктовая доля (musdele). После смерти мужа вдова делила поровну с родственниками мужа.оставшиеся в доме продуктовые запасы. Если жена умирала первой, это имущество целиком наследовал супруг;

3. женская доля, или герада (gerade). К ней относились предметы личного потребления женщины (одежда, домашняя утварь, украшения, постель, а также овцы и гуси). Эта часть имущества входила в собственность жены и после ее смерти переходила к ближайшей родственнице умершей;

4. утренний дар (morgengabe) - подарок мужа жене в первый день их брачной жизни. В саксонском земском праве к утреннему дару относились рабочий и рогатый скот, свиньи, усадебный участок и дом, но в городах сложилась практика предоставлять утренний дар в денежной форме (вероятно, чтобы уберечь от раздела небольшие городские участки). Дар оставался собственностью вдовы, а если жена умирала первой, возвращался мужу;

5. имущество, предназначенное для пожизненного содержания вдовы после смерти мужа (leibgedinge). «Саксонское зерцало» знало только предоставление земельного участка, в Магдебургском же праве в этом качестве стали использоваться также рента и денежный капитал. Имущество предоставлялось мужем жене еще при жизни, но не переходило в собственность супруги, которая могла лишь пользоваться им. После смерти вдовы это имущество переходило в собственность родственников мужа;

6. наследственная масса в узком смысле слова. Она включала в себя все остальное имущество. Эта часть имущества отходила к детям наследодателя, при отсутствии детей - к родителям умершего, при отсутствии живых родителей к полнородным братьям и сестрам, при отсутствии таковых - к более дальним родственникам. В отличие от «Саксонского зерцала», Магдебургское право не отдавало предпочтения мужчинам перед женщинами, а также не ограничивало родство какой-либо степенью (в земском праве признавалось лишь 7 степеней родства).

Таким образом, предписания Магдебургского права о порядке наследования были довольно сложными и архаичными. Сопоставим их с нормами фламандского наследственного права. Хотя в целом ряде документов, связанных с колонизацией ХИ-ХШ вв., содержатся упоминания о наследовании по фламандскому праву, но конкретно его нормы в них не излагаются. Для Пруссии старейшим источником, позволяющим судить о содержании этих предписаний, является «поучение» Магдебургского шеффенского суда, направленное, вероятно, в один из прусских городов в первой половине XVI в. и сохранившееся благодаря своей значимости во многих рукописях. Согласно этому «поучению», в случае смерти одного из супругов половина всей наследственной массы отходила к пережившему супругу, а вторая половина - к детям; при отсутствии детей вторую половину наследовали ближайшие родственники умершего. Дополнительные сведения о фламандском наследственном праве были позднее приведены в ряде юридических трактатов XVII-XVIII вв. и сведены воедино прусским правоведом X. Кампцем. Согласно этим данным, наследование половины наследственной массы базировалось на брачной общности имущества, которая наступала после того, как супруги впервые делили ложе. Ближайшие родственники призывались к наследованию независимо от пола; при наличии среди них двух наследников с равными правами каждый получал половину причитающейся ему доли. В случае смерти кого-либо из детей, являющихся наследниками умершего супруга, доля этого потомка делилась поровну между остальными братьями и сестрами и лишь при их отсутствии отходила к пережившему родителю. Аналогичным образом осуществлялось наследование ленных владений и доходов с них. При отсутствии у наследодателя законных наследников имущество отходило в казну, но наследодатель мог и завещать его для какой-либо общеполезной цели. Эти предписания действовали долгое время - даже в конце XVIII в. они применялись, помимо Кульма и Торна, еще в восьми крупных городах Пруссии. Вопрос о том, почему в КГ имеется ссылка на фламандское право, давно занимал образованных людей. В хронике, начатой в 1432 г., уже знакомый нам К. Бичин записывает следующее предание. Вскоре после вторжения ордена в Пруссию началась война рыцарей со славянским князем Святополком Померанским. Затем тевтонцы заключили с ним мир, но князь вероломно нарушил его, вместе с пруссами вторгся в Кульмскую землю и осадил Кульм. Мужское население города находилось в это время в военном походе на оз. Рензе. Женщины Кульма переоделись в мужское платье и обороняли город. Святополк решил, что гарнизон получил подкрепление, и снял осаду. Именно за этот подвиг женщинам будто бы и было даровано фламандское наследственное право. В одном из прусских юридических сборников, составленном во второй трети XV в. (Данцигской шеффенской книге), также говорится о том, что право на такой раздел наследственного имущества женщины «заслужили своим подвигом в городе Кульме».Легенда эта бытовала очень долгое время, хотя уже в XVII в. по ее поводу высказывались сомнения. Так, например, юрист Христиан Ростойшер в трактате о фламандском наследственном праве (1680) весьма скептически отозвался об этом предании. X. Харткнох в диссертации о происхождении прусского права (1677) еще воспроизводит версию о подвиге кульмских женщин, но уже в книге «Древняя и новая Пруссия» не заостряет внимания на ней, а привлекает современный конкретно-исторический материал. Ссылаясь на рукописи в Валленродовой библиотеке и на юридические сочинения Агасфера Фрича, он пишет, что обычаи, подобные прусским, распространены и в других местах (Флеминг, графство Шварцбург) и что тамошние жители говорят на фламандском языке. Харткнох делал вывод о том, что в Пруссии фламандское право заимствовано не непосредственно из Фландрии, а из какой-либо более близко расположенной фламандской колонии.

В XIX в., когда усилиями немецких ученых был введен в оборот обширный документальный материал, сложились предпосылки для окончательного разрешения вопроса. Еще Кречмер отмечал, что битва на оз. Рензе, к которой легенда приурочивает подвиг женщин, произошла в 1244 г., а КГ впервые издана на 11 лет раньше, поэтому связывать два указанных события неправомерно. И хотя позднее Э. Штеффенхаген еще пытался отстаивать достоверность сообщенных хронистом сведений, но уже в 1875 г. Ф. Шульц на основе изучения хроник и актов XIII-XV вв. неопровержимо доказал, что самый факт обороны Кульма женщинами есть не более чем легенда. К тому же, писал Шульц, об этом событии ничего не говорится и в КГ 1251 г. Поэтому версия Бичина, принимавшаяся на веру многими правоведами, должна быть оставлена. Вопрос о том, где именно орденские власти познакомились с нидерландским правом, нельзя считать окончательно решенным. В принципе возможны несколько вариантов, которые, по нашему мнению, не исключают друг друга. Один из них обосновывался И.А. Томашеком. Учитывая, что в КГ, помимо фламандских обычаев, упоминается также фрейбергское горное право (ст. 11), этот исследователь предположил, что обе группы обычаев стали известны ордену в богемском городе Иглау. Это старинный центр горного дела, поблизости от которого у тевтонцев были владения и в котором существовала, по всей видимости, фламандская община, так как в городском праве Иглау, записанном между 1249 и 1253 гг„ Томашек находил прямые заимствования из фламандских обычаев, прежде всего в области наследования. Он полагал также, что упомянутые обычаи имеют сходство с правом области Фюрнес в Нидерландах.

С нидерландским правом орден мог познакомиться также в Силезии, где у него, как уже говорилось, были владения и где было немало выходцев из Нидерландов. По мнению Б. Зентары, расселение валлонов в орденских землях около Намслау было своего рода опытом колонизации перед прусским походом. Силезский вариант тем более вероятен, что Герман Бальк, как уже говорилось, поддерживал постоянные контакты с одним из наиболее влиятельных польских князей - силезским герцогом Генрихом Бородатым и, конечно, имел представление о практике расселения госпитов в его землях.

Не следует забывать и о том, что у тевтонцев с начала XIII в. были владения и непосредственно в Нидерландах. Здесь находилась особая балья, называвшаяся Partes inferiores и включавшая земли, полученные от голландских графов и других дарителей (особенно в Утрехте и Альтен-Бизене), поэтому орденские власти могли узнать о содержании соответствующих обычаев, так сказать, из первых рук.

Наконец, нельзя исключить того, что колонисты могли сами обратиться к властям с ходатайством о предоставлении им фламандского права.

Область, где описанные обычаи возникли, определить проще. Для этого необходимо сопоставить прусскую практику и записи обычаев в самих Нидерландах. Теперь это стало возможным благодаря обобщившей огромный документальный материал монографии бельгийского академика Филиппа Годдинга по истории частного права Южных Нидерландов.

В XIII в. Южные Нидерланды включали в себя несколько областей, в том числе Льеж (Люттих), Брабант, Артуа, Эно, Люксембург, Лимбург, Турнэ, Фландрию и др. Ученые условно подразделяют их на 2 зоны: фламандскую, прилегающую к морю, и пикардийско-валлонскую, расположенную на востоке региона. Пикардийско-валлонские провинции были неоднородны в правовом отношении, для них характерна пестрота обычаев (кутюм) и источников. Во фламандской же зоне сформировались обычаи, находившиеся в известном единстве. Именно здесь, в узкой приморской полосе, протянувшейся с юго-запада на север Южных Нидерландов (север Артуа, Турнэ, Фландрия, север Брабанта), можно обнаружить сходство местных обычаев с положениями Кульмского права. В наибольшей степени такое сходство наблюдается в Западной Фландрии и прилегающих к ней провинциях. По тамошним кутюмам признавалась полная общность имущества супругов (Западная Фландрия). Обычай обязывал супругов еще при жизни обоих произвести примерный раздел имущества на 2 равные части на случай смерти одного из них (Западная Фландрия, север Артуа). Жена имела право завещать свою долю (Фландрия, Брабант, Лимбург). Общей тенденцией в развитии брачно-наследственного права было устранение привилегий мужчин; признавались равными права всех детей-наследников независимо от пола и от того, в котором по счету браке они рождены (Фландрия). Братья и сестры умершего ребенка исключали пережившего родителя (Фландрия). Таким образом, догадка Томашека о происхождении ряда положений городского права Иглау и Кульмского права из области Фюр-нес близка к истине, но Томашек ограничивается только названной областью, тогда как в действительности родина указанных обычаев более обширна. Хотелось бы отметить еще одну их особенность: в рассматриваемом регионе Нидерландов не было четкого противопоставления городского права земскому. Доминировавшие в этих землях города (Гент, Брюгге, Ипр, Лилль, Дуэ) обычно воспринимали основные черты кутюм, вырабатывали официальную их редакцию и формировали дальнейшую практику их применения. В Кульмском праве граница между городским и земским правом также была достаточно расплывчатой.

Как видно, фламандское наследственное право было менее казуистичным, чем Магдебургское, в его положениях прослеживается более абстрактное представление об имуществе как совокупности обезличенных вещей. Оно было и более благоприятным для женщин, чем Магдебургское. В Магдебургском праве на протяжении XIII-XV вв. также наблюдалась тенденция к улучшению положения женщин-наследниц, но все же многие его наследственно-правовые предписания оставались архаичными и запутанными, неся на себе отпечаток предшествующей эпохи. Вероятно, наследственное право Нидерландов отражало специфику этого региона Европы, который был высокоразвитым и урбанизированным. Достаточно сказать, что во Фландрии и Брабанте горожане в XIII в. уже составляли свыше 60% населения. Обратимся теперь к вопросу о характере отношений, возникших благодаря введению фламандского права в ст. 10 КГ. Прежде всего, обращает на себя внимание выражение «мы продали оным нашим горожанам имущество, которым они, как признано, владеют от нашего ордена» (eisdem civibus nostris vendidimus bona, que a domo nostra habere dinoscitur). Термин bona носит подчеркнуто общий характер и касается не только земельных участков (сельскохозяйственных угодий и городских наделов-парцелл), но и иного имущества. Однако наибольшую хозяйственную значимость имели, конечно, земельные владения. Именно к ним и приковано основное внимание законодателя в последующих статьях грамоты.

Что имел в виду законодатель, говоря о «продаже» имущества горожанам? По мнению М. Дыго, упоминаемый в статье тип отношений не поддается однозначной квалификации как договор купли-продажи, а может быть интерпретирован в рамках более широкого понятия - пожалования (обозначаемого в немецком праве термином Leihe). Не исключено, что само по себе первичное предоставление земельных участков осуществлялось бесплатно, но последующая уплата чинша и несение иных повинностей, упомянутых в КГ, понимались как плата за это имущество. В то же время, употребленное в статье выражение в неявном виде выражало притязания ордена на право распоряжаться предоставленными участками в дальнейшем в качестве верховного правителя в крае. Вводя в Пруссии фламандское наследственное право, орден, по-видимому, не только имел в виду наплыв в край фламандцев, но и учитывал специфику заселения в условиях военной экспедиции, чреватого значительным риском для колонистов. Описанный порядок наследования уменьшал вероятность появления выморочных наделов, невыгодных для суверена с фискальной точки зрения. По-иному были урегулированы наследственные права польской шляхты. В случае смерти польского рыцаря ему наследовал сын. При наличии нескольких сыновей раздел имения не допускался, и к наследованию призывался лишь один из них, на этого наследника переходила и обязанность нести военную службу. Однако прочие братья сохраняли свой сословный статус. Если наследник не желал нести службу, то он не имел и рыцарского достоинства, но за ним оставалась обязанность нести службу как простому воину. При отсутствии у наследодателя сыновей аналогичные права и обязанности признавались за братом. По женской же линии имение не переходило, вдова и дочери могли наследовать лишь половину всего движимого имущества, а другая половина отходила ордену. Если же дочь еще до смерти наследодателя успевала выйти замуж и отделиться в хозяйственном отношении, то она вовсе не призывалась к наследованию. В целом, очевидно, что наследственные права польского рыцарства были менее выгодными, чем у немцев. В то же время возможно, что в данных предписаниях отразилось влияние польского обычного права.

Наследственное право пруссов получило урегулирование в Христбургском договоре. До его появления у пруссов в качестве наследников могли выступать только сыновья, а при их отсутствии имущество поступало в распоряжение племени. Договор установил несколько очередей наследников: 1) сын и незамужняя дочь (в равных долях); 2) отец или мать; 3) внук по мужской линии; 4) родственники по боковой линии (брат или, при отсутствии последнего, его сын). За пруссами признавалась свобода завещаний в отношении движимого и недвижимого имущества, причем при завещании в пользу церкви или духовного лица такой наследник был обязан продать имущество в течение года законным наследникам или иным вышеназванным лицам, а деньги должны были перейти к церкви; в противном случае эта недвижимость свободно отходила к ордену. При всех таких сделках орден имел преимущественное право покупки, но обещал, что не станет явно или тайно принимать меры для занижения цены. Если не было никаких наследников по закону, недвижимость отходила ордену, движимое имущество - тоже, если оно не было завещано. По нашему мнению, смысл этих норм заключался в том, чтобы ослабить общинно-родовые связи между отдельной семьей и прусским племенем в целом, которому доставалось бы имущество владельца при отсутствии сыновей-наследников. Проведение такой политики способствовало становлению землевладения, обособленного от племени. Ограничив право наследования более узким кругом родственников, орден тем самым поощрял пруссов переходить на сторону ордена.

Принципы, определенные указанным договором, находили развитие в конкретных грамотах, даруемых пруссам. Так, упоминавшиеся выше нобили Троппо и Гедуне получили имения с правом наследования не только по мужской, но и по женской линии.

[Чиполлино]

Повинности населения по отношению к Тевтонскому ордену
Автор: А.Л. Рогачевский, доктор юридических наук, доцент кафедры гражданского права юридического факультета СПбГУЭФ

Общие положения (Reveal)

Ст. 9 КГ говорит об освобождении горожан (cives, о значении этого термина и их имущества от всех «незаконных поборов», «принудительных постоев» и «иных неподобающих повинностей». Представляется правдоподобным высказанное в литературе мнение о том, что под такими повинностями подразумевались те, которые местное население до издания КГ не-ело в пользу прежних хозяев Кульмской земли - мазовецких князей. Сформулированную в ст. 9 норму следует рассматривать в общем контексте колонизационной политики, для которой было характерно стремление к введению повинностей в жесткие правовые рамки. Трудно сказать с полной уверенностью, какие именно повинности отменялись КГ. На основе данных, имеющихся по Силезии и другим землям Польской короны, можно предположить, что до дарования грамоты в крае были распространены точно не фиксированные натуральные поборы, а также барщина в пользу князя. Введение немецкого права почти всегда сопровождалось заметным облегчением налогового и иного хозяйственного бремени для местных жителей и прибывающих колонистов.

А. Метнер полагал, что в ст. 9 отразилась также конкретная ситуация, сложившаяся ранее в Силезии: бреславльский епископ Лаврентий взимал в качестве десятины чрезмерные налоги с населения, что вызвало конфликт прелата с герцогом Генрихом. Спор удалось разрешить лишь в 1227 г. после обращения герцога к папе Гонорию III. Ордену, имевшему владения в силезских землях, конечно, было известно об этом конфликте. Орденские власти, по-видимому, учли этот опыт и ввели в текст грамоты соответствующее условие, чтобы избежать в будущем конфликтов с епископом.

В грамоте сказано о том, что освобождение от повинностей распространяется на все имущество (omnia bona) горожан. Согласно предписаниям Магдебургского права, внутригородские наделы жителей облагались денежным чиншем в размере 6 пфеннигов, однако этот сравнительно небольшой налог вряд ли можно отнести к числу «неподобающих» повинностей в смысле ст. 9 КГ. Эльбингская грамота 1246 г. также устанавливала сходную норму, освобождая горожан навсегда от налогов и пошлин. В то же время ряд повинностей за ними сохранялся (см. ниже).

Военная служба (Reveal)

Первая группа повинностей, связанных с землевладением - военная служба, о которой говорится в ст. 15-17 КГ. Среди повинностей она поставлена на первое место; принимая во внимание военно-политическую ситуацию в крае в первой половине XIII в., можно предположить, что военная служба представляла для тевтонцев первостепенную важность. Эта повинность была дифференцирована в зависимости от размеров земельного надела. Владельцы 40 и более гуф служили в ополчении, будучи обязанными являться в полном вооружении, с боевым конем и выставлять также не менее двух всадников (ст. 17). Владельцы меньших по площади участков должны были нести службу в более легком вооружении и выставлять одного коня (ст. 15, 17).

Какого рода воинское снаряжение и какие кони имеются в виду в тексте КГ? Прежде всего КГ делает различие между теми воинами, которые являются «с полным вооружением» (cum plenis armis), и теми, от которых требуется лишь flocnex-»plata» и более легкое вооружение (cum armatura, que «plata» vulgariter dicitur, et aliis levioribus armis). При истолковании этого предписания следует иметь в виду, что нынешние знания о характере воинского снаряжения в Пруссии XIII в. еще недостаточны. Так, современная наука пока не освоила в должной мере археологические данные. И все же наиболее вероятным представляется следующее толкование приведенной нормы. В первом случае речь шла о полном доспехе, защищавшем все тело всадника; кроме того, воин имел щит, меч и копье. Во втором случае имелись в виду латы, состоявшие всего из двух пластин и защищавшие соответственно грудь и спину; снаряжение воина включало также железный шлем, щит и копье. Легкий доспех был распространен не только среди ополченцев, но и. среди орденских рыцарей. Различному вооружению и снаряжению соответствовали и различные виды коней. В этой связи заслуживает внимания терминология, употребляемая в тексте памятника. Если лошадь, используемая менее состоятельным колонистом, названа обычным словом equus, то по отношению к лошади, которую должен был выставить владелец 40 и более гуф, употребляется выражение «сит... dextrario operto». О значении слова dextrarium (или dextrarius) в литературе высказывались различные мнения. Один из первых комментаторов КГ, Кречмер, предлагал два возможных варианта истолкования: боевой конь (StreitroB) или заводная (т.е. запасная) лошадь (Handpferd), которую ведут правой рукой (аппа dextra). Более вероятным он считал второй вариант, полагая, что фактически землевладелец должен был выставить четырех лошадей: на одной он, будучи облачен в тяжелое вооружение, добирался до места сражения; на другую, еще не слишком уставшую, пересаживался перед боем; на двух остальных лошадях ехали два воина, которые должны были сопровождать его согласно ст. 17 КГ. Более поздние изыскания, основанные на обширном документальном материале, показали, что употребленный в КГ термин в XIII в. чаще все же означал боевого коня. Возможно также, что различия в терминологии отражали и реальную ситуацию в прусском коневодстве. В Пруссии немцы познакомились с местной породой лошадей, которой дали название Schweike (от прусского sweykis) - довольно быстрых и выносливых, но невысокого роста (немногим более метра в холке), серой, светло-гнедой или чалой масти. Они служили пруссам и другим прибалтийским народам для сельскохозяйственных работ и верховой езды, но не подходили для тяжеловооруженных всадников. Из Тюрингии, Саксонии и Мейсенской марки немцы завезли в Пруссию коней, специально выведенных для участия в боевых действиях. В отличие от лошадей местной породы, эти животные были способны нести облаченного в доспехи всадника общей массой около 150 кг. Такие лошади были весьма дороги. От интересующей нас эпохи не сохранилось сведений о ценах на этих лошадей, но некоторое представление о них дают источники рубежа XIV-XV вв. Около 1400 г. лошадь местной породы стоила в Пруссии 3-6 марок, а хороший боевой конь - 12-15 марок (лучшие - 15-18 марок). Эти данные интересны не столько абсолютными цифрами, сколько своим соотношением. Можно полагать, что на начальном этапе завоевания Пруссии, когда орден не имел на месте собственных конных заводов (они появляются лишь позднее), боевые кони были еще более дорогостоящим имуществом, доступным лишь состоятельным людям.

С целью воспрепятствовать уменьшению ополчения орден ограничил дробление участков, которыми владели колонисты (ст. 15). Ту же цель, по мнению Е. Люциньского, имел и запрет на соединение нескольких наделов в одних руках, установленный ст. 16 КГ. Ведь ст. 17 говорила лишь об обязанности владельцев крупных наделов являться в поход «по меньшей мере» с двумя всадниками, но не устанавливала какой-либо конкретной большей численности. Впрочем, следует отметить, что запрет на концентрацию нескольких наделов не всегда проводился в жизнь последовательно, особенно среди колонистов рыцарского происхождения, ибо орден был заинтересован в привлечении переселенцев, хорошо знакомых с военным делом. Воинская повинность, наложенная на жителей края, имела одно существенное ограничение. Обязательное участие в военных походах было предусмотрено лишь в пределах Кульмской земли для защиты от нападения пруссов и иных противников, вторгающихся в край (ст. 17). В редакции 1251 г. уточнены границы Кульмской земли (реки Висла, Осса и Древенц) и указано наиболее вероятное направление походов - против пруссов, «кои зовутся длинным именем „помезанцы»«. По всей видимости, в тексте второй редакции нашла отражение реальная военно-политическая ситуация в крае, сложившаяся к середине XIII в. Помезания непосредственно граничила с Кульмской землей на северо-востоке (по р. Осса). Помезанские пруссы действительно устраивали периодические набеги в Кульмскую землю, а с 1240-х гг., как сообщает «Хроника земли Прусской», на территории Помезании происходили почти непрерывные военные действия между орденом и польским князем Святополком Померанским, взявшим себе в союзники часть пруссов (III. 40-55, 58, 61-63, 65-66). Только после большой военной экспедиции, предпринятой в 1251-1252 гг. при поддержке Отгона Бранденбургского, мерзебургского епископа Генриха и графа Генриха фон Шварцбурга ордену удалось одолеть Святополка и сломить сопротивление пруссов, включая помезанцев (III. 67).Обращает на себя внимание еще одна особенность ст. 17 КГ первой редакции, а также Эльбингской грамоты 1246 г. В этих привилегиях говорится об обязанности бюргеров участвовать в защите «отечества» (patria). На первый взгляд, присутствие этого слова в тексте кажется странным. Ведь колонизация края еще только начиналась, и можно ли говорить о превращении Кульмской земли в «отечество» новых жителей? Но дело в том, что тогдашнее значение слова «отечество» не совпадало с современным. К XIII в. это слово прошло в своем развитии весьма долгий путь. Особенность термина patria заключалась в том, что в ту пору он имел прежде всего политико-правовой и лишь во вторую очередь - знакомый нам сегодня нравственный смысл.

Политико-правовой смысл слова patria был двояким. С одной стороны, оно было синонимом понятия «дом и двор», «собственная земля» и означало принадлежность того или иного лица к определенной общине - особенно в связи с правами неимущих на получение поддержки от общины. С другой стороны, понятие отечества означало пространство, находящееся в зоне действия определенного правопорядка и власти того или иного суверена. При этом существенно, что с XII в. слово patria начинает часто употребляться наряду со словами «земля» (terra) и «провинция» (provincia), что было связано как раз с формированием представления о распространении права именно на территорию, а не на группу лиц, как прежде. В тексте ст. 17 КГ, как мы видели, встречаются все три термина. В штауфенскую эпоху представление об отечестве приобретает законченный вид, что было обусловлено, во-первых, легитимацией и упрочением государственной власти, во-вторых, становлением системы территориальных княжеств и, в-третьих, объективацией власти и формированием представления о государстве, не связанном с личностью конкретного правителя. В то же время в обиход официальной идеологии возвращается возникшее еще в римскую эпоху понятие «отец отечества» (pater patriae). В новых условиях оно означало государя, политически независимого от папской власти, а слово patria, соответственно, в известном смысле противопоставлялось понятию ecclesia. Одновременно оно было тесно связано с представлением об обязанности государя защищать своих подданных. Выражение «защита отечества» (defensio patriae), встречающееся и в КГ, к XIII в. приобретает в основном агрессивную, «милитаристскую» окрашенность и понимается как деятельность, направленная почти исключительно против внешних врагов. В свою очередь такое понимание было тесно связанная с идеей справедливой войны и такими ценностями, как готовность к самопожертвованию и райское блаженство, уготованное участникам «защиты отечества». В юридическом отношении понятия defensio patriae, bellum patriae были связаны с обязанностью населения участвовать в ополчении, о чем свидетельствует ряд грамот XII-XIII вв.

Что касается нравственного смысла понятия patria, то «эмоциональный потенциал» этого слова также возрастает в эпоху Штауфенов. Заметную роль в этом процессе сыграли ученые клирики, в частности, хронисты, описывавшие борьбу итальянских городов с императором и вдохновлявшиеся образами Саллюстия и других римских авторов. Но все же в интересующий нас период этот смысл играет второстепенную роль. Таким образом, в КГ слово patria выступает не просто как фигура речи, а как термин, и это словоупотребление полностью соответствует тогдашней практике.

Статья 20 КГ определяет порядок назначения заместителя для участия в военных походах на тот случай, если военнообязанный землевладелец будет отсутствовать. Правило о назначении заместителя в военных походах по-разному сформулировано в двух редакциях КГ. В первой редакции обязанность назначить другого ополченца вместо отсутствующего была возложена на судью соответствующего города. Согласно второй редакции КГ, назначать заместителя должен был «попечитель земли» (provisor terrae). Причины такого изменения М. Дыго видит в том, что в 1233 г. территория Кульмской земли находилась под верховенством Конрада Мазовецкого, и орден, несмотря на свои притязания, еще не мог поставить край под полный фактический контроль, включая создание собственной администрации (в том числе военной). В начальный период завоевания орден был вынужден действовать через городских судей (шультгейсов), особо оговорив необходимость своего согласия на их избрание (см. ст. 1 КГ). К середине XIII в. ситуация изменилась. С расширением орденских владений в Пруссии образуется сеть комтурств, находящихся под контролем тевтонцев. Благодаря этому формирование воинских контингентов из числа колонистов оказалось возможным перепоручить непосредственно членам орденской иерархии. В статье 20 КГ в качестве лица, ответственного за назначение ополченца-заместителя, назван «попечитель земли». Как свидетельствуют источники более позднего времени, в КГ имелся в виду не прусский ландмейстер (ср. титулатуру Г. Балька в транссумированном тексте грамоты 1233 г.), а кульмский ландкомтур Генрих, который назван среди свидетелей в грамоте 1251 г. Военная обязанность получила отражение и в привилегии для польской шляхты. Рыцари были обязаны служить ордену, но не только в Кульмской земле, как немцы, а также в Польше, Померании и Пруссии, участвовать в его походах и посольствах. Если шляхтич передавал имение своему наследнику по мужской линии еще при жизни, то с момента передачи данная повинность переходила на нового владельца.

Военную службу несли ордену и крещеные пруссы (Reveal)

Христбургский договор предусматривал, что знатные неофиты могли быть «опоясаны военным поясом», т.е. носить оружие. Пруссы были обязаны участвовать в военных походах ордена со своим вооружением. Орден обязался вызволять их из плена, если кто-либо из них попадал в плен к язычникам или врагам ордена. В качестве важной обязанности военная служба упоминается и в грамотах отдельным прусским нобилям. Так, Троппо и Гедуне, а также их потомки освобождались от десятины и исполнения крестьянских повинностей, но были обязаны нести воинские повинности, т.е. участвовать в военных походах, оборонительных действиях, при возведении и укреплении замков. Уплата чинша. Статья 18 КГ посвящена второй группе обязанностей, вытекавших из землевладения в Кульмской земле - уплате чинша. Чинш, установленный ст. 18 КГ, состоит из двух частей: денежной и натуральной. Денежная часть составляла 1 кёльнский пфенниг или 5 кульмских. Что касается натуральной части чинша, то колонисты были обязаны уплачивать ордену 2 марки воска. Имеется в виду марка как единица массы, составлявшая, по всей видимости, около 190 г. Высокий спрос на воск в рассматриваемую эпоху объяснялся прежде всего потребностью в свечах, особенно для богослужебных надобностей; при этом следует учесть, что для литургических целей церковным правом предписывалось использовать только чистый пчелиный воск. Например, до Реформации в замковой церкви Виттенберга, где ежегодно проводилось свыше 900 месс, годовой расход воска на свечи составлял 35570 фунтов в год. В городах (Нюрнберг, Шпейер, Кёльн, Мюнхен и др.) со временем стали приниматься меры, направленные на уменьшение расходов на освещение. И все же на протяжении всего средневековья натуральная повинность в виде уплаты воска была широко распространена. Воском взимались не только чинши в пользу светских и церковных властей, но также штрафы и вступительные взносы в отдельные корпорации (особенно цехи и гильдии). Формулировка статьи не делает различий между сельскохозяйственными и иными землями. Следовательно, чиншем могли облагаться и городские участки. И действительно, подобные чиншевые платежи с внутригородских наделов зафиксированы в Кульмской земле источниками более позднего времени. Насколько обременительным для колонистов был установленный грамотой чинш? Несмотря на отсутствие массовых статистических источников по истории прусского хозяйства в первой половине XIII в., в литературе была высказано мнение о том, что сумма в 1 кёльнский или 5 кульмских пфеннигов была невелика и носила в основном символический характер. Об этом позволяет думать не только прямое указание КГ, что чинш уплачивается в знак признания господства Тевтонского ордена, но и то обстоятельство, что ст. 18 не дифференцирует размер чинша в зависимости от размеров надела. Впоследствии ситуация меняется. В городах, основанных в конце XIII в. и позднее, с горожан начинает взиматься денежный чинш, составлявший в среднем 16 скотов с гуфы. Эта сумма в 480 раз превышала денежный чинш, определенный грамотой.

Упоминаемый в статье день св. Мартина - 11 ноября (Reveal)

Это был традиционный день уплаты податей, приуроченный к окончанию сельскохозяйственных работ. Следующий за указанной датой срок уплаты чинша составляет 15 дней.

По сути дела, речь здесь идет о двухнедельном сроке, поскольку, согласно германским обычаям, при исчислении суток счет велся не по дням, а по ночам. Как отмечал Г. Клейнау, в КГ ничего не говорится о льготных годах, упоминания о которых часты в локационных грамотах этой эпохи; по его мнению, орден стремился как можно скорее закрепить на практике принадлежащее ему право на взимание чинша. Дело здесь, однако, не только и не столько в денежных суммах, получаемых от землевладельцев (они, как уже сказано, были невелики), сколько в намерении орденских властей с самого начала подчеркнуть свои суверенные права в Кульмской земле. Этими же соображениями объясняются, на наш взгляд, и довольно суровые взыскания за несвоевременную уплату чинша, установленные в ст. 19 и 20 КГ (см. ниже).

Эльбингская грамота 1246 г., несмотря на упомянутое освобождение горожан от налогов и пошлин, предусмотрела сходную с КГ норму: Эльбинг был на 10 лет освобожден от податей, но в дальнейшем город в целом должен был уплачивать ордену 1 кёльнский пфенниг или аналогичную сумму и 1 фунт воска в 2 марки, а за отдельные участки - 6 пфеннигов в год собственной монетою. Таким образом, в Эльбингской грамоте нашла продолжение та политика ордена в отношении городских общин, что была начата в первые годы покорения края.

Для польской шляхты согласно грамоте Германа Балька вместо уплаты чинша была установлена подать в размере десятой части всего, что вырастало на их полях. Зависимое население, проживавшее в их имениях, уплачивало с каждой сохи 1 скот (30 пфеннигов), а также 1 сноп льна. Для прусского же населения в изучаемый период не были установлены фиксированные подати в пользу ордена.

Санкции за неисполнение повинностей (Reveal)

В статьях 19-20 КГ рассматриваются последствия неисполнения повинностей, закрепленных ст. 15, 17 и 18. Санкции за неуплату или несвоевременную уплату чинша либо за неявку на военную службу определены в зависимости от характера правонарушения. В качестве исключительной меры для обеих категорий нарушителей предусматривалось временное изъятие земельного участка у должника впредь до погашения причитающихся задолженностей.

Как можно видеть, формулировки обеих статей схожи. По мнению Г. Клейнау, в исчислении сроков, предусмотренных КГ, наблюдается влияние старых немецких традиций. Три 15-дневных срока, упоминаемых в ст. 19, составляют в итоге 6 недель и 3 дня - срок, упоминаемый в эту эпоху во многих записях немецкого городского права как срок вызова в суд. Указанный срок получил распространение под влиянием актов «Божьего мира», игравших важную роль в правовой системе Священной Римской империи. Исходя из этого, можно предположить, что и 6-недельные сроки, упоминаемые в ст. 20, взяты за основу по тем же причинам.

[Эмцу]

Чиполлино

Христбургский договор предусматривал, что знатные неофиты могли быть «опоясаны военным поясом», т.е. носить оружие. Пруссы были обязаны участвовать в военных походах ордена со своим вооружением. Орден обязался вызволять их из плена, если кто-либо из них попадал в плен к язычникам или врагам ордена. В качестве важной обязанности военная служба упоминается и в грамотах отдельным прусским нобилям. Так, Троппо и Гедуне, а также их потомки освобождались от десятины и исполнения крестьянских повинностей, но были обязаны нести воинские повинности, т.е. участвовать в военных походах, оборонительных действиях, при возведении и укреплении замков. Уплата чинша.

А есть ещё какие-нибудь подробности в отношении пруссов?

[Чиполлино]

Правовой статус различных групп населения в прусском праве
Автор: А.Л. Рогачевский, доктор юридических наук, доцент кафедры гражданского права юридического факультета СПбГУЭФ

Нормы о статусе различных групп населения, содержащиеся в грамотах и других источниках, отражали многообразие существовавших в тот период социальных и правовых категорий. Мы начнем рассмотрение этого вопроса с главной опоры ордена в Прусских землях - немецких колонистов.

Основными источниками, позволяющими судить о статусе немцев в Пруссии, служат привилегии, и прежде всего КГ. В территориальном отношении ее действие распространялось в первую очередь на города Кульм и Торн с их округой. Соответственно грамота была адресована различным группам колонистов - прежде всего горожанам, но также сельским жителям, которых предполагалось расселять на пожалованных городу землях. Кроме того, последние три статьи памятника распространяются на всю Кульмскую землю и тем самым предназначены для неопределенного круга лиц.

Сходны по содержанию, хотя и уже по действию в пространстве и другие учредительные грамоты городов, прежде всего Эльбингская (1246).

Рассмотрим подробнее правовой статус упоминаемых в грамотах категорий населения. Это, прежде всего горожане (cives) и «перегрины» (peregrini). Оба этих термина требуют пояснений.

Читать далее (Reveal)

Понятие civis в средневековом праве означало горожанина в узком смысле, т.е. полноправного члена городской общины. Этот статус предполагал постоянное проживание в городе, владение собственным домом, несение городских повинностей (прежде всего уплату налогов в пользу городских властей), а также обычно занятие ремеслом или торговлей в рамках одной из городских корпораций (цехов, гильдий). Именно в этом смысле и используется указанный термин в КГ (ст. 2, З), а также в Эльбингской грамоте. В средневековой терминологии, наряду с латинским термином civis, употреблялось также латинизированное немецкое слово burgensis - «бюргер». В прусских источниках оно стало встречаться со второй половины XIII в. В интересующую нас эпоху совокупность горожан в узком смысле слова (cives) в источниках городского права (прежде всего в учредительных грамотах) обычно противопоставлялась массе прочих жителей (называемых incolae или habitatores), которые постоянно проживали в городе, но не были полноправными членами общины. Однако в прусских источниках термины incolae и habitatores означают, скорее, не группу неполноправных жителей, а всю совокупность городского населения, что подтверждается и текстом преамбулы к КГ, говорящей именно о «жителях» городов. Следует также иметь в виду, что в Пруссии грань между бюргерами и жителями была не такой отчетливой, как в землях рейха. Первая причина этого заключалась в значительной унификации статуса колонистов благодаря ряду норм КГ, воспроизведенных позднее в грамотах других общин. Вторая причина была связана с тем, что города (особенно в Западной Пруссии) имели обширные сельскохозяйственные владения, а сидевшие на этих землях свободные крестьяне играли заметную роль в городской жизни.Другая группа лиц, упомянутая лишь в тексте КГ, - «перегрины». Статус этой группы не вполне ясен. В римском праве термин peregrini означал, как известно, свободных граждан другого государства, праву которого они подчинялись. Лишенные первоначально правовой защиты, перегрины постепенно улучшили свое положение благодаря международным договорам соответствующих государств с Римом. В юстиниановском праве Перегринами считались уже только союзные Римской империи варвары и чужеземцы, временно проживающие в ней. В средневековой латыни слово peregrinus стало означать не только чужеземца, но также паломника (отсюда русское «пилигрим») и крестоносца.

О статусе перегринов, упомянутых в КГ, в литературе высказывались различные мнения. Так, была предложена гипотеза, согласно которой речь в КГ действительно шла о каких-то паломниках. Однако это предположение представляется малоубедительным. А. Земрау полагал, что под Перегринами понимались постоянные неполноправные жители, т.е. ставил знак равенства между peregrini и habitatores. Более вероятно, однако, что Перегринами называли прибывших из различных стран участников крестового похода в Пруссию (их помощь была важной для ордена в первый период завоевания края), а также тех колонистов, которые временно оседали в Кульме и Торне, намереваясь впоследствии переселиться на иные земли в орденских владениях. Их противопоставление горожанам (cives) могло означать, что они проживали вместе с ними, но, не будучи постоянными членами городской общины, не имели и бюргерских прав (права иметь своих представителей в городских органах власти, самостоятельно заниматься в городе ремеслом и т.п.). Более точно определить их правовой статус, сопоставив его, например, с положением некоторых категорий лиц, упоминаемых в «Саксонском зерцале», в настоящее время не представляется возможным. Но, во всяком случае, это не были упоминаемые в средневековом праве «гости», т.е. иногородние купцы, прибывшие в город по торговым делам. Сейчас трудно с уверенностью сказать, почему в редакции 1233 г. «перегрины» упомянуты только в связи с Кульмом. Можно лишь предположить, что в тот период Торн служил для них транзитным пунктом, и они не задерживались там надолго.

Еще одна группа населения - так называемые «феодалы» (feodales). Эта категория лиц упомянута в тексте КГ в ст. 5 и в перечне свидетелей. В первых немецких переводах грамоты термин передавался двояко - lehnlute, т.е. ленники, и lantlute, т.е. «земские люди». Такой разнобой давал повод и для различных толкований. А. Земрау полагал, что речь действительно идет о каких-то ленниках, проживающих в Кульме и Торне. Однако в литературе эта точка зрения подверглась критике. Большинство авторов склонялось к тому, что «феодалы» образовывали особую группу городского населения, которая владела земельными участками в Кульмской земле, но не несла по отношению к ордену ленных обязанностей в собственном смысле слова, т.е. не входила в систему феодальной иерархии. К этой группе относились те жители, которые подпадали под действие ст. 17-18 КГ, уплачивая за предоставленные в наследственное владение участки денежный чинш и неся за них военную службу в ополчении. Вопрос об их сословном статусе несколько прояснился благодаря исследованию персоналий «феодалов», перечисленных среди свидетелей. Как оказалось, они были выходцами из рыцарских семей. Как отмечал Г. Киш, вопрос о том, в какой мере они были подсудны городскому суду, из-за недостатка сведений остается открытым. Известно, однако, что по делам о наделах, предоставленных таким горожанам на условиях службы ордену, правосудие вершили не городские, а орденские власти (ср. ст. 18 КГ). В этом проявлялся двойственный статус указанной группы колонистов. Мариан Дыго, рассмотревший вопрос об упоминаемых в КГ «феодалах» в более широком европейском и восточнонемецком контексте, подчеркивает, что статус этой группы типологически сходен со статусом министериалов или горожан-ленников, составлявших заметную прослойку в составе немецкого бюргерства XIII в. Орден, по-видимому, рассчитывал на то, что прибывающие в Пруссию крестоносцы рыцарского происхождения (свободные рыцари и мини-стериалы) будут охотно селиться в городах, если им будет гарантировано сохранение их правового статуса. И хотя при этом не всегда удавалось избегать трений между различными группами горожан, в целом расчет тевтонцев оправдался. О такой политике ордена говорит, в частности, уже упоминавшаяся грамота властям и жителям Любека от 27 апреля 1261 г., изданная в связи с основанием Мемеля. Орден обещал предоставлять переселенцам в лен земли, принадлежавшие ранее убитым куршам-вероотступникам. Будучи заинтересован в формировании надежной военной силы, орден обещал, что всякий рыцарь или «честный бюргер», прибывший с конем, закованным в броню, вправе рассчитывать на получение максимального надела в 40 саксонских гуф. Помимо таких нормативных актов, рассчитанных совместно на горожан и рыцарей, в Пруссии имелись и грамоты индивидуального действия, адресованные отдельным немецким рыцарям. Применительно к ним в этих документах употребляется термин vir nobilis, т.е. «знатный (или благородный) муж». С другой стороны, в грамоте для польского рыцарства Кульмской земли говорится р «рыцарях, которые... пришли в нашу землю» (rittheren, die... in unser land qwomen). Следует иметь в виду, что соотношение между понятиями «благородный» (nobilis) и «воин» (miles) на протяжении средневековья неоднократно менялось. Если во Франции рыцарство и знать в общем сливаются еще к началу XII в., то в Священной Римской империи этот процесс происходит не ранее XII- начала XIII столетия. Изучение персоналий этой категории колонистов говорит о том, что в подавляющем большинстве они происходили из числа мелкого рыцарства, зачастую из вчерашних министериалов, искавших в Пруссии шанса повысить свой статус и укрепить имущественное положение. Аналогичная черта была характерна для рыцарства и в соседних ливонских владениях Тевтонского ордена. Еще одна категория жителей, чей статус получил отражение в анализируемых памятников - местное прусское население. Основным источником, определившим его правовое положение, стал Христбургский договор. Как уже упоминалось, он юридически закреплял свободу крещеных пруссов и предоставлял им довольно широкие имущественные права. Судьба этих привилегий складывалась непросто. В 1260 г. началось новое восстание пруссов (продолжавшееся до 1273 г.), в котором не участвовали только Кульмская земля и Помезания. Орден счел, что в связи с восстанием пруссы потеряли предоставленные им ранее привилегии и отныне он вправе в индивидуальном порядке решать вопрос о статусе и правах отдельных пруссов. О том же пишет и «Хроника земли Прусской» (III.220): «Кто бы ни обратился к вере Христа, оставив идолопоклонство, братья милостиво обращаются с ним, и вот как. Если он знатен и происходит из рода нобилей, то ему даются земли в свободное владение и в таком количестве, что он может жить приличествующе положению своему; если он не знатен, то он и сам служит братьям по доселе соблюдаемому обычаю земли Прусской; разве что с достойными награды или порицания поступают по-другому. Вот почему в земле Прусской много новообращенных, предки которых происходили из знатного рода, они же из-за своего зла, содеянного против веры и христиан, были признаны незнатными; другим же, чьи родители были незнатными, за верное служение, оказанное вере и братьям, дарована была свобода».

Как можно видеть, прусское население разделилось в итоге на две большие группы: лично зависимых прусских крестьян и свободных пруссов - «вольных людей» (Freien). В свою очередь, «вольные люди» делились на две категории. Выходцы из числа племенной знати, так называемых «прусских королей» и «байоров» (bajoren, nobiles - ср. русское «боярин») были приравнены к «большим вольным людям» (groBe Freien) из немцев. Почти все они получили КП или по крайней мере близкое к нему «Магдебургское право для обоего пола». Как свидетельствуют упомянутые выше грамоты прусским нобилям, представители племенной верхушки порою получали с согласия орденских властей неограниченную власть над соплеменниками, с правом вершить суд над ними и выносить смертные приговоры - привилегия, от которой орденские власти отказывались редко. С историко-правовой точки зрения представляет интерес и такое явление, как предоставление отдельным свободным пруссам права на получение вергельда в случае убийства. Одна из старейших грамот такого рода была выдана еще в 1261 г. Вергельд не был известен прусскому обычному праву и вводился по немецкому образцу, с учетом сложившейся у пруссов социальной структуры. За убийство прусса из числа высшей племенной знати вергельд составлял 60 марок, из числа остальных нобилей - 30 марок и из числа простых общинников - 16 марок. Предоставление права на вергельд, могло осуществляться, также независимо от пожалования пруссам немецкого права и было одним из путей поощрения отдельных прусских семейств. Со временем размер вергельда иногда даже увеличивался, что отражало, очевидно, повышение статуса соответствующих пруссов. Таким образом, эта группа пруссов вошла в состав правящего сословия и слилась впоследствии с другими группами прусского дворянства.

Вторую категорию «вольных людей» образовывали так называемые «малые вольные люди» (kleine Freien), получавшие обычный по размерам крестьянский надел. Они, как отмечает хронист, превратились в своеобразное служилое сословие. Землю они получали без права наследования. Эта категория пруссов сыграла впоследствии заметную роль в сельской колонизации страны.

Поскольку Кульмская земля и Помезания не были затронуты восстанием, им был сохранен привилегированный статус. В Кульмской земле к середине XIII в. доля прусского населения была невелика, поэтому основное значение прусские привилегии сохранили в Помезании и нескольких смежных комтурствах с компактным прусским населением. Жившие там пруссы имели личную свободу, право на ограниченное самоуправление под началом сельского старосты и привилегии в области наследственного права (члены семей, не призываемые обычно к наследованию, могли сохранить за собою доставшееся им имущество при условии уплаты властям специального налога). Именно в Помезании был составлен свод обычного права пруссов, известный под названием Помезанской правды и отражающий статус коренных жителей этой земли. В остальных землях пруссы не имели привилегированного статуса. Большая часть пруссов оказалась поэтому в положении лично зависимых крестьян, которые несли тяжелые и юридически, как правило, не ограниченные повинности в пользу ордена и епископов (барщина, оброк, строительство замков, военная служба и др.). Вне Помезании орден практиковал предоставление привилегий отдельным пруссам - освобождение от барщины, пожалование земли с правом свободного наследования (что означало их личную свободу) и др. В некоторых случаях пруссы получали даже привилегии на КП. Однако всякое подобное пожалование осуществлялось в сугубо индивидуальном порядке. Характерно, что подобные привилегии, как правило, выдавал лично гохмейстер, тогда как обычно грамоты на землевладение выдавались комтурами. Большая же часть прусских деревень не получала от ордена никаких грамот, что отражало непривилегированный, во многом бесправный статус их жителей. Деревней обычно управляло назначенное орденом лицо из пруссов, не имевшее никаких особых прав. Как можно видеть, уже в XIII столетии в Пруссии сложилась довольно развитая система норм, регулировавших правовой статус жителей и одновременно отражавших специфику края с его сложным по этническому составу населением.

[Чиполлино]

Чиполлино

Христбургский договор предусматривал, что ...

ХРИСТБУРГСКИЙ (КИШПОРКСКИЙ) ДОГОВОР, 1249 год

Источник: В.Т. Пашуто. Образование литовского государства. М. АН СССР. 1959

Всем, кто будет смотреть эти письма, Яков¹, архиепископ из Люттиха, капеллан господина папы и несущий должность его заместителя в Польше, Пруссии и Померании, шлет привет¹ во имя творца спасения.

Все вы должны знать, что между новообращенными [в христианство] Пруссии, с одной стороны, и светлейшими² мужами, магистром и братьями Тевтонского ордена в Пруссии,— с другой², произошли жестокие разногласия относительно того, о чем говорили выше названные новообращенные, что [будто бы] покойным папой Иннокентием третьим, Гонорием[III] и Григорием [IХ] римскими первосвященниками, предшественниками святейшего отца нашего папы Иннокентия IV, который теперь с мудрой божественной предусмотрительностью управляет святой церковью господней, было уступлено данным новообращенным, чтобы они, как призванные стать свободными сынами божьими, воскрешенные водой и духом святым, оставались в своей свободе и не были никому подвластны, кроме [как] одному Христу и повиновению римской церкви, [и что] однако выше названные³ братья [Ордена], нарушая такого рода разрешение [пап]³, придя, данных новообращенных за это время притесняли тяжкими рабскими притеснениями так, что соседние язычники, слыша о их отягощениях, стали бояться возложить на себя приятное ярмо господа.

И так как по поводу этого в присутствии выше названного святейшего отца нашего был долгий словесный спор в лице представителей выше названных сторон и из того, что каждой из сторон было перед ним изложено, он не мог вполне узнать истины, он сам, желая затушить пламенеющее вещество этого разногласия и несогласных привести к единству согласия, отправил нас в эти места, дав нам апостольское послание в качестве мандата, чтобы мы, вызвав к себе стороны, со всем тщанием позаботились об устроении согласия между ними. И вот мы, согласно апостольскому мандату, специально прибывши в эти части Пруссии во имя единственно повиновения папе, созвав к себе стороны, старательно поработали о выше названном согласии и эти стороны, с божьей помощью, привели к единству согласия в такой форме.

Читать далее (Reveal)

[1] Во-первых, названные братья [Ордена], всегда испытывая горячее желание, чтобы дело веры христианской свободно распространялось в этих местах и имя господа Иисуса Христа становилось повсеместно известно в народе, так как об этом, как они говорят, они особенно стараются в этих странах как для выше названных, уже обращенных в веру христову и крещеных, так и для всех язычников, находящихся в тех же местах и в соседних, окружающих их землях, которые должны быть обращены и крещены, [так вот они] в присутствии нас и чтимого отца Г[ейденрейха] епископа Кульмского, специально нами вызванного с этой целью, в присутствии также многих других добрых [важных] мужей, предоставили щедро такую свободу:

[1] чтобы, само собой разумеется, было разрешено этим новообращенным покупать любые вещи у кого только они захотят и приобретать другими законными способами, как они захотят и за сколько они смогут, и открыто доставлять [их] к себе;

[2] и все, что бы они ни купили или приобрели, пусть они приобретают для себя лично и для своих законных наследников; таким образом, что если кто из них уйдет из этой жизни, имея сына или дочь, которая еще не вышла замуж, или обоих вместе, пусть они наследуют ему; если он не имеет сына или дочери, но еще до сих пор имеет отца или мать, пусть они наследуют своему умершему сыну; если же он не имеет ни сына ни дочери, ни отца ни матери, но до этого остался в живых сын его сына, пусть он наследует своему деду; далее если он не имеет никого из выше названных, но имеет брата, пусть ему наследует этот брат; и если брат предвосхищенный смертью оставил сына, пусть этот сын наследует своему умершему дяде.

Выше названные новообращенные приняли это с благодарностью, так как будучи язычниками, как они говорили, они не имели [этих обычаев], а [признавали] только сыновей в качестве своих наследников.

[3] И эти новообращенные в присутствии нас и других выше названных лиц по доброй воле согласились, что если кто из них и их выше названных наследников умрет и никого не останется в живых из выше названных наследников, то все их недвижимое имущество свободно перейдет к названным магистру и братьям и к их дому и к другим господам, под властью которых были эти новообращенные, а также и движимое, если только сами новообращенные при жизни или умирая не решили сделать относительно него какое-либо иное распоряжение.

[4] Также выше названные братья разрешили выше названным новообращенным, чтобы они могли свободно выплачивать [долги], давать [взаймы], тратить, продавать и делать все другое, что они хотят как при жизни, так и после смерти со своим движимым имуществом;

[5] а сверх того, чтобы им было разрешено из-за необходимости или также для своей пользы продавать свою недвижимость себе равным или тевтонам, или пруссам, или поморянам, но не раньше, чем они представят достаточное поручительство выше названным... магистру или братьям по отношению к стоимости подлежащей продаже вещи так, чтобы после ее продажи они не убежали к язычникам или к врагам, которые ясным заявлением самих братьев определяются как враги.

[6] Кроме того, выше названные братья уступили выше названным новообращенным, чтобы они имели право составлять завещания 6 своем имуществе движимом и также недвижимом, но так, что если кто завещает по завещанию какую-либо недвижимость какой-либо церкви или духовному лицу, эта церковь или лицо имеют право продать эту недвижимость в течение года наследникам умершего или другим выше названным и пусть эти церкви или лица оставляют за собой деньги, которые они получили от продажи за это [имущество]; иначе, с истечением года эта недвижимость, так завещанная и по небрежности не проданная в течение года, свободно переходит к названным магистру и братьям. Так как они... магистр и братья составляют одну церковь и одну общину и всю землю, которую они имеют в Пруссии, они держат от римской церкви, они верят, как говорят, что им не разрешено, чтобы эту землю они передавали во владение другой церкви или духовному лицу без согласия верховного первосвященника и специального разрешения.

Бее это выше названные новообращенные с радостью приняли и согласились в присутствии нас и других выше названных лиц, что при всех выше названных продажах, если раньше упомянутые... магистр и братья при любой продаже захотят дать столько же, сколько другой, то сами братья должны быть предпочтены всем другим; а братья, дав слово, обещали, что сами не будут мешать и принимать публично или тайно меры, чтобы за вещь другими давалось меньше, чем она стоит.

[7] Также выше названные братья уступили выше названным новообращенным, чтобы им было позволено свободно заключать браки с какими угодно лицами, имеющими право для заключения законного брака;

[8] и чтобы они могли быть [полноправными] сторонами во всех [судебных] делах и выступать против кого угодно и отстаивать свои права;

[9] и чтобы они как лица, имеющие законное право, допускались ко всем законным действиям [актам] перед лицом каких угодно судий как перед церковным судом, так также и перед светским;

[10] и чтобы они сами и их законные сыновья могли быть клириками и вступать в исполнение религиозных обрядов;

[11] и чтобы те из новообращенных, которые происходят или в будущем будут происходить из знатного рода, могли бы быть опоясаны военным поясом;

[12] и чтобы вкратце выразить, [что дают] эти братья, то они согласились признать [за новообращенными] всяческую личную свободу до тех пор, пока они будут соблюдать католическую веру и будут оставаться в подчинении и повиновении римской церкви и в отношении их, [то есть] магистра и братьев и их дома [Ордена], будут соблюдать верность. И те же новообращенные согласились, чтобы, если какая-либо община или отдельное лицо в чем-либо окажутся отступниками, они совершенно теряют выше указанную свободу.

[13] После этого названные новообращенные, спрошенные нами, какой они хотят выбрать всеобщий закон или какие хотят соблюдать светские судебные установления, посоветовавшись между собой, попросили и выбрали всеобщий закон и светские судебные установления соседних с ними поляков. И выше названные братья благосклонно согласились с ними; и по их просьбе судебное испытание каленым железом и по нашему мандату все остальное, если что есть в этом законе против бога или римской церкви или против церковной свободы, из этого закона они окончательно удалили и согласились совершенно не сохранять.

[14] И те же братья обещали в присутствии нас и других ранее названных, что имущество новообращенных, о которых идет речь, они не будут незаконно отбирать, кроме как по разумно установленному решению этого [названного всеобщего] закона.

[II] Далее много раз называемые новообращенные, главным образом из Помезании, Вармии и Натан[г]ии, выслушав от нас поучение, что люди все равны, пока они не согрешили, и что единственно прегрешение делает людей несчастными и подчиненными, и что любой, как бы оп ни был свободен, если совершил прегрешение, становится рабом греха, не желая потерять выше названную свободу и в дальнейшем подчинить себя за грех человеку, в присутствии нас и других выше названных обещали богу и римской церкви и много раз названным братьям по свободному изъявлению воли крепко и надежно,

[1] что они или их наследники не будут сохранять [обычаев] сжигания мертвых или захоронения [их вместе] с конями или людьми, или с оружием и платьем, или с какими-либо другими драгоценными вещами, или по каким-либо другим [обрядам], не будут сохранять родовых [племенных, простонародных] обычаев, но своих мертвых будут хоронить по христианскому обычаю на кладбищах, а не вне их.

[2] Идолу, которого один раз в году, собрав жатву, они обычно выдумывают и почитают за бога, имя которому они дали Курхе, и другим богам, которые не создали неба и земли, какими бы именами они ни назывались, они в дальнейшем не будут делать возлияний, но что они твердо и неизменно останутся веруя в господа Иисуса Христа и католическую церковь и [будут оказывать] послушание и повиновение римской церкви.

[3] Они также пообещали, что не будут иметь в своей среде в дальнейшем тулиссонов или лигашонов, людей, само собой разумеется, самых лживых лицедеев, которые как бы родовые жрецы [и потому] считают себя вправе присутствовать па похоронах умерших и заслуживают адских мучений за то, что зло называют добром и восхваляют мертвых за их воровство и грабежи, за грязь их жизни и хищения и остальные пороки и прегрешения? которые они совершили, пока были живы; и вот подняв к небу глаза они восклицают, ложно утверждая, что они видят предлежащего мертвеца, летящего среди неба на коне, украшенного блистающим оружием, несущего в руке сокола, с большой свитой направляющегося в другой мир; такими и подобными лживыми словами они отвращают народ и зовут обратно к обычаям язычников. Их они обещали, это я утверждаю, в дальнейшем никогда не иметь.

[4] Кроме того, они обещали, что равным образом не будут в дальнейшем иметь двух жен и более; но, довольствуясь только одной, каждый [будет] соединяться с нею при достаточном [важном] свидетельстве и этот брак объявит в церкви в указанное время с должным торжеством перед народом.

[5] Они также обещали, что никто из них в дальнейшем не будет про-давать свою дочь кому-либо, [желающему] соединиться с ней браком и что никто не будет покупать жену ни сыну своему, ни себе; ибо из этого выросла между ними такая привычка, какой нет, насколько мы знаем, даже у [диких] племен, что кто-либо имеет жену своего отца. Ведь пока отец покупал какую-нибудь женщину на общие деньги себе и своему сыну, до тех пор они сохраняли [обычай, разрешавший], чтобы после смерти отца его жена переходила к сыну, как и всякая другая наследственная вещь, купленная на общие деньги. И вот, чтобы никто по этой причине не мог больше присваивать свою мачеху в качестве жены, они обещали жен не продавать, не покупать.

Однако если, когда они [новообращенные] собираются жениться, [и мужем] отцу или матери были даны или обещаны платья или другие домашние вещи [драгоценности]или, наоборот, если мужу дано или обещано приданое, а жене — подарки вследствие свадьбы, чего законы не запрещают, этому мы ни в какой мере не противимся.

Вследствие этого названные новообращенные дали обещание, что никто из них по какой бы то ни было причине не возьмет в дальнейшем в жены свою мачеху или жену брата, или какую-либо другую [женщину], находящуюся в первой или второй, или третьей или четвертой степени кровного родства или близости, без разрешения верховного первосвященника и без специального разрешения; и что они не будут признавать в качестве законных наследников обоего пола и не допустят до участия в выше названном наследстве никого, кроме как только тех, которые рождены от законного брака, [заключенного]согласно установлениям римской церкви;

[6] и что никто из них по какой бы то ни было причине в дальнейшем не отвергнет и не убьет своего сына или дочь, сам ли и через постороннее лицо, открыто или тайно, и не будет сочувствовать и позволять, чтобы делалось [кем-либо] другим что-либо подобное каким-либо образом.

[7] Они также обещали, что как только у кого родится ребенок или в течение не более восьми дней, если так долго он может прожить без опасности смерти, они примут меры доставить его для крещения в церковь, чтобы священник крестил его; и если [ему] угрожает опасность смерти, то пусть он будет возможно скорее крещен каким-либо христианином, имеющим стремление совершить крещение, трижды окунув ребенка в воду со словами: «дитя, я крещу тебя во имя отца и сына и святого духа».

[8] И так как в течение долгого времени они были лишены священников и церквей, и поэтому многие умирали некрещеными, и многие до сих пор среди них остаются ожидающими крещения, как дети, так и взрослые, они обещали твердо и решительно, что всех еще не крещенных в течение месяца .они заставят креститься по церковной форме, иначе же они заявили, что они, произведя розыск, конфискуют имущество родителей, которые в течение выше названного времени не совершат крещения своих детей из-за пренебрежения, а также имущество тех, которые, будучи взрослыми, упорно не желают принять крещение, а их самих изгонят из пределов христиан нагими в одной рубашке, чтобы добрые нравы других не портились их превратными разговорами.

[9] Обещали также те из Помезании, что до ближайшего троицына дня они выстроят церкви в местах, ниже поименованных. Первую, конечно,— в городе [городском поселении?] Позолове, который иначе называется Рутиц. Вторую — в городе, называемом Пастелина. Третью — в месте, которое называется Лингвес. Четвертую — в месте, которое называется Лиопиц. Пятую — в Коморе святого Адальберта. Шестую — в Бобусе. Седьмую и восьмую — в Герии. Девятую — в Прозиле. Десятую — в Резни. Одиннадцатую— в Христбурге. Двенадцатую — в Райдеце. Тринадцатую — в Ново-Христбурге.

Те же из Вармии обещали, что в выше названный срок они воздвиг-нут церкви в местах, ниже названных. Первую,— конечно, в городе, где находится Йедун или около этого места. Вторую — в Суримесе. Третью — в Бандадисе. Четвертую — в Слинии. Пятую — в Винтенове. Шестую — в Брузебергве.

Люди из Натан[г]ии обещали,-что в течение того же срока выстроят церкви—одну в Лабегове. Другую — по соседству Туммониса. Третью — в Сутвиерте.

И поскольку они связали себя обещанием построить каждую из этих церквей и украсить ее украшениями, чашами, книгами и всем другим необходимым, как следует, то жители тех селений, которые приписаны или будут приписаны к какой-либо церкви, пусть к ней собираются и в ней или от нее получают церковные таинства. И все выше названные обещали, что указанные церкви они выстроят настолько внушающие почтение и красивые, что они покажутся более привлекательными для совершения служения и принесения жертв в них, чем в лесах.

[В случае] если бы они не выстроили названных церквей в вышеназванный срок, [то] они согласились, чтобы выше названные ... магистр и братья [сами] приняли или сделали чтобы были приняты [меры, и] если нужно даже насильственно, [взята] от каждого из них, согласно с принадлежащим каждому состоянию какая-нибудь разумная часть, и на эти средства сделали бы, чтобы были выстроены вышеназванные церкви. И вышеназванные братья обещали, что после постройки этих церквей они добросовестно снабдят их священниками в течение года и предоставят им нижеупомянутые бенефиции, и сами новообращенные обещали, что, выстроив названные церкви, они по крайней мере в каждый воскресный день и в праздники будут посещать свою окружную епархиальную церковь.

Кроме того, выше названные братья, желая, как они говорят, чтобы в названных церквах во все времена было служение богу достойно и похвально, наделили предварительно каждую в отдельности выше названную церковь в нашем присутствии так, что для содержания священника каждой из выше названных церквей ясно обещали и уступили восемь гуф земли, то есть четыре в полях, четыре в лесах, и десятую часть [с] двадцати сох, двух быков, одну лошадь и одну корову; и если десятина священника, когда он прибудет, не будет готова, [то] дадут ему еще зерна, чтобы сделать хлеб и пиво для него и двоих других и [также зерно] для коня, о котором сказано выше и еще для обсеменения назначенных священнику пол ей, пока не наступит время получения назначенной ему десятины, и сверх того, [будет он получать] приношения и завещания и все другое, что будет ему принесено во внимание к его святости. Кроме того, названные братья обещали, что, когда они придут к большему миру и к лучшему благосостоянию, в двух третях земли, как [они] им назначены, они увеличат и число церквей и благодеяния им.

[10] Кроме того, часто именуемые новообращенные обещали, что они все обоего пола, как юные, так и взрослые в сорокодневник [Великий пост] будут воздерживаться от мяса и молочной еды, и что по пятницам равным образом будут воздерживаться от мяса и насколько возможно поститься, а в воскресенье и праздничные дни не будут выполнять никаких рабских работ; и свою исповедь по крайней мере один раз в году будут приносить своему священнику, а в Пасху будут причащаться священнейшим телом Христа и будут делать другое и остерегаться всего, чего должны остерегаться и [делать то], что [должны] делать добрые христиане, как они будут обучены своими прелатами и другими добрыми мужами католиками.

[IIIа] [1] Кроме того, чтобы не показать, что много раз названные новообращенные неблагодарны выше названным [братьям] за свободу и милости, которых они, как говорили, всегда желали, согласились перед нами и другими выше названными лицами и твердо обещали, что так как очень трудно магистру и выше поименованным братьям объезжать все поселки Пруссии для того, чтобы обмолотить и от-везти свои десятины, то сами новообращенные и их преемники будут привозить ежегодно эту десятину, обмолоченную в закрома названных братьев.

[2] И сверх того, обещали, что они по мере сил и добросовестно будут охранять жизнь, члены, честь и права выше названных магистра и братьев, не будут сочувствовать [тому] или допускать, молча или громко, тайно или открыто, чтобы против них была какая-нибудь измена;

[3] и если о ней узнают, что совершена или будет совершена, они по мере возможности ей помешают, или так разумно ее разоблачат, что сами магистр и братья смогут себя предохранить;

[4] и что они не будут заключать с каким-либо христианином или язычником договоров, союзов и заговоров против магистра и братьев и не будут иметь [подобного договора] на будущее время;

[5] и что во все походы их пойдут [с ними] как следует готовые и вооруженные по мере своих возможностей.

И названные братья в присутствии нас и других названных выше лиц твердо обещали, что если кто из названных новообращенных в походах этих братьев будет взят в плен язычниками или врагами, то сами братья без того, чтобы они [что-либо] давали, будут стараться добросовестно об их освобождении.

[IIIб] [1] Кроме того, чтобы много раз названные новообращенные не оказались неблагодарными за свободу и милость, которых они всегда желали, они согласились перед выше названными и твердо обещали, что, так как нам очень трудно объезжать все поселки Пруссии для молотьбы и доставки нашей десятины, то сами новообращенные и их наследники будут доставлять ежегодно эту десятину обмолоченной в наши житницы сами или через посредство других.

[2] И кроме того, они обещали, что они будут охранять жизнь и члены, честь и права всех и каждого из нас по их силе и возможности добросовестно, не будут сочувствовать и не позволят, молча или громко, чтобы какая-либо измена была вокруг нас;

[3] и если они узнают, что это сделано или должно быть сделано, они этому помешают по мере возможности или так разумно ее разоблачат, чтобы мы могли себя уберечь;

[4] и что не будут ни заключать, ни иметь с каким либо христианином или язычником недозволенные союзы или договоры, или заговоры вокруг нас на будущее время;

[5] и что во всех наших походах пойдут снабженные и вооруженные согласно своим возможностям.

И мы им обещаем, что если кто из них во время наших походов будет взят в плен язычниками или врагами, мы добросовестно будем стараться о их освобождении без того, чтобы нам [что-либо] давали.

И чтобы все выше сказанное твердо и нерушимо навсегда сохранялось, брат Г[енрих],вице-магистр названного ордена в Пруссии, за себя и за всех братьев данного дома дал слово верности. И выше названные новообращенные в присутствии нас лично поклялись, что они все и отдельно выше упомянутое как обещано и допущено, нерушимо навсегда будут соблюдать; и все это сделано в согласии сторон и с признанием полного авторитета апостольского престола, повиновения ему, его господству и праву; и признаны права в этой земле прелатов и настоящих и будущих; и признана полная свобода во всем церкви; и признаны все привилегии и свободы названных магистра и братьев.

Наконец, в знак того, что выше названные несогласные возвращены к истинному миру и единству согласия, все прошлые обиды, претерпленные с той и другой стороны, выше названные магистр и братья окончательно устранили от названных новообращенных Помезании, а те с них равным образом в свою очередь и взаимно, они в присутствии нас в знак мира обменялись поцелуем.

В память всего этого и как доказательство мы признали нужным скрепить настоящий документ нашей печатью и печатью выше названного епископа, который вместе с нами во всем, что было сказано выше, присутствовал и, так как преподобный брат Д[итрих фон Грюнинген] названного дома в Пруссии не присутствовал, то печатями выше названного Г[енриха фон Гонштейн] вице-магистра и конвента в Балге и Г[енриха Ботель], маршалка названного дома в Пруссии. Составлено в 1249 году [после] Р.X. седьмого [дня] февральских ид.

В память всего этого и как доказательство, так как преподобный брат Д[итрих], наш магистр, не присутствовал в Пруссии, настоящий документ мы сочли нужным под-твердить нашими печатями и печатью выше названных... епископа и архидьякона как просили выше названные новообращенные. Составлено в Христбурге в 1249 году после Р.X.., в седьмой [день] февральских ид.

---

¹ По варианту Б: братья II. заместитель магистра, Н. маршалк, все собрание в Балге и остальные братья ордена Тевтонского в Пруссии шлем.
² По варианту Б: нами с другой стороны.
³ По варианту Б: мы, как они говорили, в нарушение этого разрешения.

[Чиполлино]

Прусские юридические источники XIII в. как памятники писаного права
Автор: А.Л. Рогачевский, доктор юридических наук, доцент кафедры гражданского права юридического факультета СПбГУЭФ

Большую важность представляют те особенности рассматриваемых памятников, которые связаны с развитием средневековой письменной культуры.

Как и иные источники нерелигиозного и небеллетристического содержания, КГ относится к числу памятников так называемой прагматической письменности. К закономерностям развития такой письменности современная зарубежная (в частности, немецкая) наука проявляет все больший интерес. Делаются попытки выявить пути и формы ее эволюции, а также определить круг носителей соответствующей письменной традиции. К сожалению, применительно к Пруссии этот процесс исследован мало. Дело в том, что общие черты культуры орденского государства (в частности, культурные связи между орденом и городами, расхождения в мировоззренческих установках тевтонских рыцарей и бюргеров) все еще недостаточно изучены. Однако обращение к уже известным сегодня фактам позволяет констатировать, что в основном прусские земли шли по тому же пути, что и вся Европа.

Несмотря на практический характер грамот, следует учитывать, что средневековый книжник (среди которых доминировали лица духовного звания) не просто задавался целью закрепить на письме некоторую информацию; сам по себе процесс писания, часто воспринимался как акт медитации, молитвы или аскезы. Писание понималось как акт благочестия. В содержании прусских юридических памятников имеются некоторые черты, говорящие, как представляется, именно о подобном восприятии письменного слова. Они нашли отражение прежде всего в преамбулах и в заключительных частях грамот.

Читать далее (Reveal)

Анализируемые источники отразили процесс перехода от устного права к праву письменному. XIII столетие вообще богато примерами составления правовых записей (будь то по воле правителей или по инициативе частных лиц, как «Саксонское зерцало»). К их числу относились и многочисленные жалованные грамоты, выдававшиеся, в частности, немецким колонистам. С другой стороны, несмотря на письменную фиксацию отдельных нормативных положений, эти грамоты в полной мере отражает черты той эпохи, когда заметное место в правовой системе продолжает занимать обычай, в том числе и не получивший письменной фиксации. Между устным и письменным способами распространения информации (в том числе правовой) существовали многочисленные связи, и в целом на создаваемых письменных текстах лежит «тень устности».

Эта черта получила отражение и в прусском праве. Так, во вводной части КГ указано, что привилегия адресована «намеревающимся рассматривать эту грамоту» (hanc paginam inspecturis), а в тексте 1251 г. - «намеревающимся рассматривать настоящую грамоту» (presentem paginam inspecturis). Тот же глагол употреблен в Христбургском договоре 1249 г. и в учредительной грамоте Нового города в Торне (1264). Глагол inspicere означает, как известно, не только «рассматривать», но и «читать». Однако перевод «намеревающимся рассматривать» представляется нам более адекватным. Во-первых, в упоминавшихся немецких переводах КГ, сделанных на рубеже XIII-XIV вв. и в XV в., этот оборот переведен с помощью глагола ansehen- «смотреть», «разглядывать». Уместно сказать здесь, что в грамоте для польского рыцарства Кульмской земли, дошедшей до нас в немецком подтверждении 1278 г., также употреблено выражение «всем, рассматривающим настоящий инструмент» (alien dis keginwurtige instrument ansehenden). Во-вторых, использование слова ш-specturis («намеревающимся рассматривать»), а не lecturis («намеревающимся читать») отражает, вероятно, неоднородность круга лиц, к которым было обращено распоряжение суверена. Грамотные люди действительно могли прочесть содержащийся в КГ текст. Неграмотные же, воспринимающие положения документа на слух в переводе с латыни, могли лишь «рассмотреть» грамоту, убедившись в наличии на ней печатей. Следует отметить, что аналогичные выражения неоднократно встречаются в документах XIII в. Например, Эльбингская грамота и привилегия для Дитриха фон Тифенау обращены к «тем, кто увидит это писание», учредительная грамота силезского города Брига (1250) - ко «всем, намеревающимся рассматривать это письмо», две грамоты герцога Казимира Оппельнского 1225 и 1226 гг. адресованы «намеревающимся слушать (!) настоящее писание» и т.д.

Таким образом, исследуемые источники были рассчитаны прежде всего на чтение вслух (в оригинале или в переводе). Поэтому изначально КГ и другие грамоты того времени были написаны в виде слитного текста, без выделения нормативных положений и без какого-либо членения их на статьи. И лишь постепенно ситуация стала меняться. Как уже говорилось, на рубеже XIII-XIV вв. в первых немецких переводах КГ была разделена на 24 статьи. В более позднем переводе К. Бичина, выполненном в первой трети XV в., не только имеется деление на 24 статьи, но и сами статьи были пронумерованы переводчиком. Сегодня нельзя сказать с уверенностью, ориентировались ли переводчики лишь на смысловую структуру документа, или принимали во внимание также приемы так называемой числовой композиции, которая подчиняла членение текста одному или нескольким символическим числам. Источники более поздней эпохи свидетельствуют о том. что перемены в восприятии текста прусских грамот зашли довольно далеко. Так, в ряде кёнигсбергских рукописных сборников XVI в., содержащих текст КГ, указано, что КГ «изложена статьями» (articulirt) или «записана статьями» (in artickelweyse geschrieben, in articuls weyse geschrieben). Членение текста КГ на 24 статьи (используемое и в современной науке) устоялось не сразу. Так, в рукописи российской национальной библиотеки Нем. F II № 43 он разбит на 27 статей, начинающихся обычно с латинского слова Item. В рукописном отделе РНБ сохранилась еще одна поздняя копия КГ (в редакции 1251 г.), относящаяся, по видимому, к концу XVIII в. В ней текст разделен на 42 пронумерованные статьи. Возможно, в такой дробности проявилось влияние законодательной техники XVIII в., для которой характерно стремление избегать многопредметных статей и формулировать предписание отдельно по каждому вопросу. Разбивке подверглись тексты и других привилегий, вошедших в сборник Нем. F II № 43: так, грамота Кенигсберга 1286 г. разделена на 7 статей, а привилегия польскому рыцарству Кульмской земли 1278 г. - на 16 статей, которые были пронумерованы, а номера проставлены на полях. Наблюдения за эволюцией разбивки КГ и других ранних привилегий на статьи по-своему поучительны. Они дают возможность проследить, как менялось восприятие этих документов. Из нерасчлененных текстов, предназначенных для чтения вслух, они превращается в источники, разделенные на статьи (каждая из которых требует отдельного осмысления и подчас обрастает комментариями) и приближающиеся благодаря новому оформлению к записям городского права, во множестве возникающим в XIV-XVI вв.

У прусских грамот XIII в. есть еще одна черта, свидетельствующая о том, что в ту эпоху писаное право еще далеко не занимало господствующих позиций - довольно обширные перечни свидетелей. Свидетели неизменно фигурируют не только в орденских грамотах, но и вообще во всех жалованных грамотах этой эпохи. В этом проявлялось общее отношение к письменному тексту. М. Блок справедливо отмечал (в частности, применительно к сделкам), что основной смысл записи, если она составлялась, заключался в возможно более полном перечислении свидетелей сделки. На память, очевидно, полагались более охотно, чем на документ. Это во многом справедливо и для актов, исходящих от верховной власти, в том числе и для привилегий. Перечисление свидетелей в привилегиях - явление того же рода, что и предпочтение, которое до конца XIV в. суды оказывали свидетельским показаниям перед письменными доказательствами. Одной из причин этого была неграмотность широких слоев населения, причем не только простолюдинов, но и знати. Лишь развитие городов и городской культуры внесло решающие перемены в эту сторону жизни.

Важнейшая причина письменной фиксации прав, отразившихся в анализируемых памятниках, заключается в той специфике, которую имела немецкая восточная колонизация, особенно колонизация городская. В литературе было высказано не лишенное оснований мнение о том, что при закладке новых городов колонистам требовалось изначально предоставить особые права, которые по сравнению с действующим на данной территории правом носили характер льгот, чем и объясняется связь между городским правом и письменностью в новых общинах. Предпосылкой широкого использования письменности в прусской административной практике был самый характер ордена. Будучи духовной корпорацией, в число которой входило большое количество грамотных клириков, Тевтонский орден имел одну из крупнейших в Европе канцелярий и обширнейший архив, благодаря чему политическая и хозяйственная жизнь ордена хорошо документированы.

Многие жалованные грамоты, дошедшие до нас от ХН-ХШ вв., обосновывают необходимость письменной фиксации права бренностью человека и слабостью человеческой памяти. Дело здесь, как представляется, не только в риторической традиции, восходящей отчасти еще к античности, но и в тех процессах, которые происходили в тогдашнем западном обществе. В интересующий нас период резко возрастает объем социально значимой информации, которая подлежала усвоению и передаче следующим поколениям. Это было связано с усложнением социальной структуры общества (прежде всего ростом городов), развитием грамотности и образования. Указанные процессы нашли отражение и в памятниках немецкого городского права XII-XIII вв. Хотя в рассматриваемом памятнике и нет подобных жалоб на слабость людской памяти, но в его заключительной части имеется определенная мотивировка письменной фиксации, как бы обращенная в будущее: «И чтобы вышеприведенные постановления, обязательства и условия не могли быть нарушены или изменены кем-либо из наших преемников, мы повелели начертать настоящую грамоту, подкрепив ее привешениями наших печатей». В заключительной части грамоты 1251 г. дополнительно сказано, что КГ дарована, «чтобы это наше успешное пожалование оставалось действительным и незыблемым». Такая аргументация, более «юридизированная» и связанная с представлением о письменном документе, прежде всего как о способе доказывания чьих-либо прав, также нередко встречается в локационных документах XIII в. (в частности, силезских). Несмотря на то, что права привилегированных слоев населения (прежде всего немецких колонистов, отчасти также поляков и пруссов) были зафиксированы письменно, можно с уверенностью полагать, что текст грамот был непосредственно доступен лишь небольшому числу людей, поскольку лиц, владеющих латинским языком, среди мирян было мало. Для Прусского государства и в дальнейшем было характерно чрезвычайно медленное распространение письменной культуры, в том числе и на родном языке. «Мир письменности» вплоть до конца эпохи Нового времени принадлежал образованным элитам.

Как интересные и ценные памятники средневековой письменной культуры, интересующие нас правовые источники могут рассматриваться не только по существу, но и по своей форме. Больше всего информации такого рода имеется о КГ, которая опубликована в факсимильном изображении. В оригинале до нас дошли, как уже сказано, лишь два экземпляра второй редакции КГ. Они написаны одной и той же рукой. Почерк писца отличается аккуратностью и изяществом. Грамоту открывает фигурный инициал F, с которого начинается первое слово (Frater). Вертикальные элементы букв Ъ, d,f, h, I, t, вытянутые высоко над строкой, для украшения пересечены горизонтальными черточками, что придает строке определенный ритм и своеобразную торжественность. Дукт письма сопротивляется распространявшейся тогда готизации, заключающейся, прежде всего в пристрастии к контрасту между тонкими линиями восходящих элементов и более толстыми линиями нисходящих, а также к заострению и угловатости очков литер и всех кривых линий. Подобный консерватизм почерка был характерен для рейнских и мозельских областей, откуда, возможно, и происходил писец. Исходя из почерка, а также из особенностей правописания личных имен, К. Зелиньска-Мельковска полагает, что писец был выходцем из западных областей рейха, например, из Лотарингии или из окрестностей Трира. Вероятно, к середине XIII в. Кульм и Торн уже имели собственных городских секретарей, один из которых и написал документы. Не исключено также, что писец принадлежал к окружению кульмского епископа доминиканца Гейденрейха либо был монахом-францисканцем из числа тех, что обосновались незадолго до этого в Торне.

Большинство анализируемых грамот было составлено на латинском языке, что соответствовало общепринятой средневековой практике. Латынь, как известно, была официальным языком церкви, который постепенно стал приобретать черты «священного языка». Престижность латыни, развитая юридическая терминология, наконец, то обстоятельство, что благодаря усилиям схоластов латинский язык превратился в инструмент абстрактного мышления - все это способствовало широкому использованию латыни в делопроизводстве и законодательстве. Но господство латыни в орденских документах XIII в. (в частности, тех, что составлялись в Пруссии) имело и ряд других причин. Во-первых, сам орден был религиозной корпорацией со значительной прослойкой духовенства, поэтому неудивительно, что орденская канцелярия следовала сложившейся общецерковной традиции. Во-вторых, как рыцари, так и колонисты происходили из разных земель, где существовали различные диалекты, поэтому написание документов на латинском языке было удобным выходом из положения. Наконец, в-третьих, широкие массы колонистов (к которым прежде всего и были обращены грамоты) были неграмотны, а для неграмотного человека язык документа безразличен - неграмотный в любом случае пользуется чужими услугами. Как известно, латинские документы предназначались для торжественного публичного оглашения, причем само это оглашение происходило после церковной службы с одновременным переводом на немецкий язык. Хотя в первой половине XIII в., т.е. в ту же эпоху, появляются первые значительные юридические тексты на немецком языке (среди них были выдающиеся памятники- Майнцский земский мир 1235г. и «Саксонское зерцало»), но в Пруссию новые веяния приходят с опозданием. Первые орденские документы, составленные на немецком языке, в Пруссии известны с середины XIII в., но еще целое столетие официальным языком орденских актов оставалась латынь. Переход в последующий период к использованию немецкого языка большинство исследователей связывает с пробуждением национального самосознания, которое, впрочем, в Пруссии запоздало по сравнению с Германией.

Язык и стиль интересующих нас грамот - особая тема, заслуживающая специального рассмотрения. Их изучение немыслимо в отрыве от всего корпуса орденских грамот XIII-XIV вв. и является пока делом будущего. Отметим лишь, что документы, вышедшие из орденской канцелярии в XIII в., написаны довольно тяжеловесным слогом с громоздкими периодами, что несколько затрудняет восприятие актов. В тексте памятников встречаются отдельные иноязычные заимствования, главным образом греческие. Так в КГ употребляются термины, относящиеся к церковным учреждениям (parrochia - епархия, диоцез) либо к институтам, заимствованным в свое время римской правовой системой из греческого права (civitas metropolitana - главный город-колонизатор, naulum - плата за перевоз). Отметим также славянизм - слово newod, означающее рыболовную сеть.

Некоторые другие наблюдения над лексикой орденских грамот будут приведены ниже, в связи с анализом, встречающейся в них юридической терминологии.

Основные черты правосознания, отразившиеся в прусских юридических памятниках XIII в. Большую важность имеет вопрос о том, из каких представлений о власти над краем исходил законодатель при издании грамот. По мнению Г. Киша, благодаря изданию КГ орден предстает как автономная суверенная власть, обладающая «полным верховенством в земле» (voile Landeshoheit) и не ограниченная никакой вышестоящей или конкурирующей властью, будь то светской или духовной. Но что стоит за понятием «полное верховенство в земле»? Средневековью были чужды современные представления о государственном суверенитете, равно как и противопоставление публичного права частному. Дитер Вилловейт, обратившийся к изучению этого вопроса, отмечал, что раннесредневековые представления о власти были связаны прежде всего с идеей о праве суда над населением той или иной территории, и само это право вверено феодалу его сеньором. Однако в штауфенскую эпоху, особенно в период правления Фридриха II, в документах наблюдается известная перестановка акцентов. На первый план выступает уже не право суда над населением, а право владения той или иной территорией. Это был шаг к складыванию системы территориальных княжеств. Становление указанных представлений выглядит как проникновение в законодательство таких категорий римского права, как proprietor и dominium. В свою очередь, это было связано с правосознанием узких кругов элиты в лице образованных клириков, стремившихся приспособить язык права к новым политическим реальностям. В случае с КГ для суверена было достаточно оговорить свое принципиальное право на участие в судопроизводстве и получение от него части доходов (ст. 1). В остальном же он удовлетворялся фактическим господством в Кульмской земле, из которого и проистекали регалии ордена как суверена. С процессом развития новых представлений о природе власти суверена, на наш взгляд, вполне коррелирует и другое обстоятельство. При даровании привилегий городам, основанным в ходе немецкой восточной колонизации, доминировали именно соображения, связанные с распоряжением землей. Сама логика локации подводила к тому, чтобы городское право, предоставляемое новым общинам, приобретало вещно-правовой характер. Д. Вилловейт полагает, что орденское право на издание законов, включая привилегии колонистам, проистекало из положений Золотой буллы Римини, где оно прямо упомянуто. Но, как известно, Золотая булла была издана лишь около 1235 г. и не могла быть непосредственным источником прав к 1233 г. По-видимому, скорее есть основание говорить об общем для первой половины XIII в. круге политико-правовых идей, нашедших отражение как в тексте ряда документов того времени, так и в текущей законодательной и административной практике.

Впрочем, хотя штауфенская эпоха и была переходной в смысле развития представлений о существе государственной власти, в КГ положения о суде по-прежнему фигурируют в начале документа (ст. 1) и лишь затем законодатель переходит к описанию городских угодий (ст. 2, 3) и изложению других вопросов. Здесь еще жива былая традиция, отход от которой в Пруссии произойдет лишь позднее. В Эльбингской грамоте 1246 г. порядок изложения уже иной: сперва описана граница городских угодий, а затем следуют нормы о городском устройстве.

Обратимся теперь к нормативным положениям исследуемых источников. Что они представляют собою в системе средневекового права, какова правовая природа этих памятников? Чтобы разобраться в этом, целесообразно обратиться сперва к терминологии самих грамот.

В тексте КГ данная грамота обозначается названиями pagina и privilegium. Самоназвание Эльбингской грамоты - pagina, грамоты для польских рыцарей Кульмской земли - privilegium. Слово pagina означает буквально «страница» и подчеркивает письменную форму акта. Слово privilegium относится как к форме, так и к содержанию. К моменту издания КГ в понимании этого термина успела сложиться определенная традиция, четко прослеживаемая по источникам канонического права, начиная с позднеантичных времен. При папе Адриане I (772-795) привилегия превращается в особый тип документа, возникший благодаря расширению формуляра папских посланий (litterae), содержавших правовые нормы и облеченных в торжественную форму. В VIII-XII вв. привилегии были основной формой правовых источников, распространившейся в условиях той смешанной устно-письменной культуры, которая была характерна для средневековой Европы. Рассмотрение вопроса о содержании привилегий осуществлялось правоведами-канонистами в общем русле тогдашней политико-юридической мысли. Наиболее законченную форму учение о привилегиях приобрело в XII-XIII вв. В Декрете Грациана под привилегиями (privilegia) понимаются «частные законы» (privatae leges), которые содержат противоречащие общим правилам (generalibus regulis) нормы в пользу того или иного лица. Автор Декрета не пытается углубить это определение, поскольку в тогдашней канонистике еще не было четкого представления о законах вообще. Попытку развить учение о привилегиях предприняли комментаторы Декрета (декретисты) - Руфин, Бернард Павийский, Иоанн Тевтоник и др. Ими были предложены различные классификации привилегий (прежде всего на материале привилегий в пользу церкви). Сперва стали различать привилегии общие (generalia) и специальные (specialia). Первые касались положения церкви в целом (например, право убежища в церковных зданиях). Вторые распространялись на конкретную церковь. Позднее в учении декретистов появились и иные основания классификации. Различали привилегии постоянные и привилегии на срок, приносящие прибыль и предохраняющие от убытка (здесь проявилось влияние понятий римского права lucrum и damnum), а специальные привилегии стали подразделять на личные и вещные.

Для истолкования природы привилегий использовались и приемы средневековой этимологии. В одних случаях слово privilegium производили от privatus (частный) и lex (закон). При этом привилегия понималась прежде всего как закон, действующий для отдельных лиц, а также для мирян и лиц, не занимающих какие-либо должности. Предлагалась и другая этимология, связывающая слово privilegium со словами privare (избавлять, освобождать) и lex (закон). В этом истолковании на первый план выступает не действие привилегии по кругу лиц, а ее свойство освобождать от общеобязательных предписаний действующего права. Наиболее четкое представление о природе привилегий прослеживается у папы Иннокентия III. Он писал, что привилегия есть частный закон, причем он может считаться частным лишь в том случае, если освобождает от чего-либо в особенности. В этом представлении соединились главные элементы выдвигавшихся декретистами идей. Последователи Иннокентия III, соглашаясь в принципе с тем, что основное свойство привилегии заключается в противоречии общему праву, подчеркивали в то же время, что от правителя может исходить и акт, подтверждающий действующее право. Такой акт они называли привилегией согласно праву (privilegium secundum ius); эта конструкция имела не только теоретическое, но и практическое значение, так как в подобных привилегиях видели средство, укрепляющее право в целом. Важное место, занимаемое привилегиями в системе тогдашней социальной регуляции, объясняется тем, что центральной проблемой средневекового права была проблема правового статуса лица. При издании, например, учредительной грамоты для какой-либо общины суверен не вводил в действие те или иные нормы объективного права, а лишь предоставлял членам общины определенные права и обязанности. Говоря современным языком, такое право выступало как совокупность субъективных прав. Из сказанного можно сделать вывод о том, что содержание прусских грамот полностью вписывалось в тогдашние представления о привилегиях.

В первых немецких переводах КГ, появившихся на рубеже XIII-XIV вв., термин privilegium передан как hantfeste. Этот старинный немецкий юридический термин означал первоначально «подтверждение какого-либо заявления собственноручной подписью». Указанному немецкому слову соответствуют старые русские юридические термины «рукобитье» (для устных сделок) и «рукоприкладство» (для письменных). В дальнейшем термин hantfeste стал означать сам подписанный документ, в более широком смысле - публичный акт, привилегию, охранную грамоту или правовую запись. Изначальный смысл этого слова все же больше относится к форме акта. Употребляемое же в КГ слово pagina в немецком переводе передано как brief. Буквально это слово значит «письмо». Дело в том, однако, что в немецком языке этот термин тесно связан со словом Gnadenbrief (букв, «письмо милости»), которое является калькой с латинского littera de gratia. Название littera de gratia стало применяться к жалованным грамотам с XIII в., и немецкое слово brief косвенно свидетельствует о переменах в терминологии. Кстати, в упомянутой выше учредительной грамоте Нового города Торна данный документ именуется именно literal.

Как видим, анализ терминов, употребляемых в КГ и других привилегиях, во многом проясняет юридическую природу этих памятников. Важен, однако, и вопрос о том, какое положение занимали данные источники в системе источников средневекового права. Для ответа на него представляется целесообразным обратиться к результатам исследований Вильгельма Эбеля, который в 50-60-е годы XX в. много занимался изучением теории и основополагающих понятий немецкого феодального права. В. Эбель выделил три основных начала, из которых вырос закон в современном понимании, а именно: судебный акт (Weistum, Rechtsbesserung), точнее, суждение, вынесенное знатоками обычного права о наличии нормы, регулирующей то или иное отношение (неважно, вынесено ли оно в связи с конкретным делом, или с вымышленной ситуацией); право, установленное соглашением той или иной общности людей и распространяющееся лишь на участников соглашения и, как правило, на определенный срок (Satzung, Willkiir); властное веление суверена (Rechtsgebot). Такая классификация представляется удачной, поскольку в средние века, как известно, не было четкого разграничения между правом частным и публичным, идеальным и позитивным, между правом вообще и другими видами предписаний в системе социальной регуляции. Все это налагало сильнейший отпечаток на право в целом. Возвращаясь к вопросу о характере грамот, мы считаем, что эти акты (в особенности КГ) близки именно к последней категории источников по приведенной классификации. Властное веление суверена опиралось не на вечный порядок вещей или на обязательство сочленов какой-либо группы, а именно на волю власти. В средневековой юриспруденции воля правителя рассматривалась как главный источник возникновения привилегий. До XII в. исходящий от правителя приказ осмысливался как выполнение воли подданных; однако со времен Фридриха Барбароссы эта идея стала постепенно отмирать. Так, в Золотой булле Римини уже подчеркивается роль ордена в законодательной деятельности, говорится о праве магистров издавать «ассизы и статуты, коими и укреплялась бы вера верующих, и все подданные их наслаждались и пользовались бы спокойным миром».

Поскольку КГ регулировала наиболее обширный круг отношений, а ее последние три статьи распространялись на всю Кульмскую землю, то это дало некоторым авторам основание утверждать, что КГ была первым немецким земским правом. Эта точка зрения подверглась в литературе обоснованной критике. Юрген Вейцель справедливо отмечал, что, во-первых, КГ издана позже, чем записано земское право, содержащееся в «Саксонском зерцале» (его относят к периоду между 1224 и 1230 гг.); во-вторых, она не содержит в себе норм, которые бы в полном объеме раскрывали правоотношения между орденом и населением. Он писал, что этот памятник не был «ни обычно-правовой записью земского права, ни установленным от имени суверена строем края». Ю. Вейцель совершенно прав, поскольку земское право - по преимуществу обычное право, в изучаемом же памятнике весьма сильно властное начало. Как отмечал Бернгард Кёлер, обычно-правовые источники вступали в орденских владениях в силу не сами по себе, а лишь через посредство КГ. Поэтому, вероятно, ближе к истине те авторы, которые сближают КГ не с земским правом (Landrecht), а с так называемым правом земли (Landesrecht, Landschaftsrecht), т.е. территориальным установлением какого-либо суверена. К ним относятся, в частности, зальцбургский земский регламент архиепископа Фридриха III (1328), верхнебаварское право императора Людвига (ок. 1335) и др. Среди восточноевропейских правовых памятников с КГ типологически сходны, например, общеземские привилеи, издававшиеся литовскими великими князьями.

Следует заметить также, что, несмотря на властный по преимуществу характер орденских привилегий, в некоторых из них имеются «договорные» черты. Уже в заключительной части КГ 1233 г. говорится о включенных в грамоту «условиях» (pacciones), которые упомянуты наряду с «установлениями» (constituciones) и «обещаниями» (promissiones) ордена. Термин pacciones, происходящий от слова pactum (договор, соглашение), подразумевает, что грамота издана с согласия подданных. В той же заключительной части объявляется и обязательность грамоты на будущее, условия ее не могут быть изменены кем-либо из преемников суверена. С течением времени договорное начало в КГ становится заметнее: в редакции 1251 г. в числе свидетелей упомянуты представители городов Кульма и Торна. Это неудивительно, поскольку в 1233 г. оба города уже конституировались как автономные общины. Их представители фигурируют в заключительной части привилегии 1251 г. наряду с чинами орденской братии. Эльбингская грамота тоже содержит упоминание о свидетелях из числа представителей общины (в этом качестве выступают шультгейс и члены городского совета).

Подобная черта становится понятной, если вспомнить, что в средневековой юридической мысли была весьма популярна идея общественного договора. Договорным началом пронизана вся правовая система, пусть даже это начало зачастую бывало формальным; общественный договор скреплялся клятвой его участников. Присягу соблюдать интересы подданных приносил перед коронацией император германского рейха, присягу выполнять требования установленного в городе права (вилькюра) ежегодно приносили бюргеры, перед началом судебного заседания приносили служебную клятву шеффены и т.п. Истоки такого мышления восходят к библейской доктрине о договоре человека с Богом и идее о том, что само право происходит непосредственно от Бога; даже король стоит ниже права и может лишь применять его.

Кто был носителем тех идей, представлений и традиций, которые нашли отражение в грамотах? К сожалению, мы не знаем имен их составителей (так называемых диктаторов). К. Зелиньска-Мельковска, касаясь вопроса о возможном составителе КГ, выдвигает несколько предположений. Во-первых, это могло быть лицо из ближайшего окружения Германа фон Зальца. Во-вторых, в составлении КГ могли проявить заинтересованность сами жители ново-основанных городов, которые и предоставили соответствующего специалиста. Наконец, в-третьих, составителем грамоты мог выступить кто-либо из свиты упоминаемого в КГ бургграфа Бурхарда Магдебургского, который выполнял роль посредника между горожанами и орденскими властями. Однако, учитывая важность грамоты и отмеченную идейную близость памятника к императорским дипломам того времени, мы полагаем, что наиболее вероятным составителем КГ все же стал кто-то из окружения гохмейстера, который, как уже говорилось, входил в число наиболее близких к императору лиц. В таком случае КГ можно считать плодом работы гохмейстерской канцелярии.

Ничего не известно также о составителе и писце второй грамоты 1251 г. (возможно, это было одно и то же лицо). Ясно, что составитель должен был хорошо знать местные условия. К. Зелиньска-Мельковска полагает, что это мог быть приходский священник Кульма или Торна, причем последнее более вероятно, так как к моменту возобновления привилегии Торн был уже интенсивно развивающейся общиной, тогда как Кульм еще только отстраивался после пожара.

Как уже говорилось, целый ряд выражений и формул был без особого изменения заимствован из КГ в Эльбингской грамоте, в чем выразилась преемственность орденской практики. Вероятно, того же происхождения и грамота для польского рыцарства Кульмской земли.

От перечисленных документов отличается по своему стилю Христбургский договор 1249 г. Хотя он опирается на тот же круг религиозных представлений, употребляемая в нем лексика ближе к стилистике папских и епископских документов того времени. Это неудивительно, поскольку именно папский легат (люттихский архиепископ Яков) был инициатором данного договора. Возможно, что в тот период, после подавления прусского восстания папская курия, очевидно, стремилась играть роль умиротворяющей силы. Данное обстоятельство наложило свой отпечаток на содержание и стилистику документа в целом. Идеи, отразившиеся в Христбургском договоре, позволяют говорить о более умеренной политической линии по отношению к неофитам, чем проводилась ранее.

Особенности орденских грамот, рассмотренные выше, дают представление об общих чертах прусских правовых памятников: их важности в контексте орденской политики, многообразных связях с европейской правовой и культурной традициями.

[rutalex]

А по Эстляндии, Курляндии, Лифляндии есть что-нить?

[Чиполлино]

rutalex, есть одна статья общего плана, написанная по мотивам работ всё того же Рогачевского. В ближайшее время создам тему. Есть (точнее, существует, но в Сети я её не нашёл) ещё отличная диссертация на соискание учёной степени доктора исторических наук от О.Б. Келлер под названием "Распространение средневекового немецкого права на землях Центральной и Восточной Европы в XIII-XVIII вв." (защищена 21.12.2015 года, утверждена 12.04.2016 года), где затронуты территории Эстляндии, Курляндии и Лифляндии более подробно. Её частями Ольга Борисовна публиковала и публикует в различных изданиях в виде отдельных самостоятельных статей. Но части по Эстляндии, Курляндии и Лифляндии мне не попадались.