t1aro
alZarif
Dr.Schmeisser
KhanBagatur
gurvinek2005
Crusader556
Haktar
Mady
Valyrian_Legionnaire
DinarMayor
Corrector
kosak4
Farin Frostgeir
София Шуазель-Гуфье – урожденная польская графиня Тизенгаузен, родственница Потоцких и Радзивилов, супруга сына известного французского дипломата и деятеля культуры графа Мари-Габриэля-Флорана-Огюста Шуазель-Гуфье, фрейлина при дворе Александра I. Оставила весьма интересные мемуары, отрывки из которых и ссылку на которые привожу.
![Imp]()
С императором Александром познакомилась перед самой войной - весной 1812 года. У них, якобы, сложились дружеские отношения. Успела получить фрейлинский шифр.
Оставшись в период вторжения Великой армии в Вильно, встречалась с Наполеоном I, которого описала в мемуарах.
С императором Александром познакомилась перед самой войной - весной 1812 года. У них, якобы, сложились дружеские отношения. Успела получить фрейлинский шифр.
Spoiler (expand)
![Imp]()
Двойной фрейлинский шифр императриц Елизаветы Алексеевны, супруги императора Александра I и Марии Федоровны, его матери. Должен был состоять из одного вензеля - царствующей императрицы, но Александр сделал в свое правление исключение.
Двойной фрейлинский шифр императриц Елизаветы Алексеевны, супруги императора Александра I и Марии Федоровны, его матери. Должен был состоять из одного вензеля - царствующей императрицы, но Александр сделал в свое правление исключение.
Оставшись в период вторжения Великой армии в Вильно, встречалась с Наполеоном I, которого описала в мемуарах.
Spoiler (expand)
"Александр почтил также своим присутствием празднества, устроенные в его честь в Вильне, столице Литвы. ... Я помню, что, выполняя программу совершившихся по этому поводу торжеств, городская дума вздумала запрячь людей в карету императора. Напрасно несколько лиц из свиты государя, раньше него приехавшие в Вильну, указывали, что такого рода знаки почета не нравились Его Величеству: устроители торжеств не захотели бросить стоившую денег одежду, сделанную на двадцать человек, из среды мещан, которые должны были составить этот странный поезд. Итак, эти бедные люди побежали с большим усердием запрягаться в карету императора, - в том месте, где недалеко от Вильны, государь только что принял различные городские депутации, и, отправившись скорой рысью, они прибыли во дворец, причем оказалось, что вместо императора они привезли лакея Его Величества и кучера, который, важно восседая на козлах, правил ими. как настоящими лошадьми. Император, чувствуя естественное отвращение к тому, чтобы ехать на подобных себе людях, приехал в карете одного из своих адъютантов....
Прибытие Александра в Вильну совершилось в начале марта 1812 г. ... Выехав из города, я поражена была бедностью сельских жителей: приостановка торговли лишила их предметов первой необходимости, как например, соли, сельдей и т.п.; а плохой прошлогодний урожай, проход войск и постоянная доставка армии провианта - совсем их разорили. Частные лица принуждены были в огромном количестве снабжать различными предметами военные магазины, а правительство в неопределенные сроки выдавало им квитанции. Бедствие, по обыкновению, обрушивалось на низший класс. Бедные крестьяне, перевозя провиант, лишались своих лошадей и даже скота. Сердце мое сжималось при виде этого печального зрелища, вызывавшего во мне досаду на императора...
Признаюсь, при первом взгляде, я не особенно была поражена красотой государя. Обаяние его заключалось главным образом в кротости выражения открытого, веселого лица. Должна также откровенно сознаться, что я не могла представить себе государя в сюртуке. Наконец, если мне позволят сказать правду, - я нашла, что он недостаточно величествен, слишком любезен, слишком заставляет забывать о его высоком положении. Я не могла привыкнуть к преувеличенным любезностям, выражениям уважения и почтения, с которыми он обращался к женщинам и которые в моем представлении превосходили все, что мы знаем об изысканной галантности Людовика XIV....
В ночь с 15 на 16 июня, н. ст., русские войска выступили из города в полном порядке и внушительном безмолвии.... Трудно передать волнение, которое я испытала при виде поляков, которые бежали во весь опор, сабли наголо, но с веселым видом, махая своими флагами национальных цветов, которые я видела впервые. Я стояла у открытого окна; они, проходя, поклонились мне. При виде этих истинных соотечественников сердце мое умилилось. Я почувствовала, что родилась полькой, что сознание это вновь пробуждается во мне; слезы радости и энтузиазма залили мое лицо. Это была чудная минута; но она промелькнула, как миг. Всюду царило общее опьянение. Во всем городе раздавались торжествующие клики; ...
Я помню, что через три дня после вступления французов, при виде беспорядка, царившего в этой громадной армии, и отсутствия в ней дисциплины, непредусмотрительности вождей ее, их фаталистической веры в то, что они называли "счастьем императора" (этим громким словом французские офицеры и придворные Наполеона всегда отвечали, когда им возражали по поводу этой кампании), - при виде всего этого у моего отца явились роковые предчувствия относительно исхода этой войны. ...
Наполеон вступил в Вильну встревоженный и недовольный. Легкость этого завоевания некоторым образом пугала его. У него было достаточно здравого смысла, чтобы видеть, что отступление русских вызывалось не страхом перед его именем, но что оно скрывало глубоко задуманный план действий. "Я полагал, - сказал он, - что взятие Вильны обойдется мне, по крайней мере, в двадцать тысяч человек". ...
"Император Александр не любит этикета; он почти всегда без свиты. Таких же приемов держится мой тесть, австрийский император; он не раз выражал мне свое удивление при виде моей многочисленной свиты. Я отвечал ему, что французам надо импонировать даже внешним проявлением власти; и притом, положение мое совсем иное".
Говоря о литовском дворянстве, он употребил грубое выражение, которое я здесь не повторю. И вообще он не считался с поляками, которые жертвовали ему своим со стоянием и своей жизнью. Он писал из Москвы герцогу Бассано, что одни женщины в Польше обладают умом и характером.
В своих инструкциях архиепископу де Прадту он советовал ему главным образом бережно относиться к женщинам в Польше, ибо они - все в этой стране....
Во время своего пребывания в Вильне Наполеон потребовал, чтобы дамы явились на прием в замок. Недомогая нравственно, еще более, чем физически, я хотела уклониться от этого визита, но мой отец указал мне на положение, в котором он находился. Недоброжелательные лица представили его как сторонника русских, и если б не вмешательство неаполитанского короля, он бы даже не попал в представленный Наполеону список граждан. Видя, что избежать представлений мне нельзя, я объявила о своем намерении явиться в замок с шифром. Мой отец сначала колебался и сказал, что надо узнать, наденет ли его М-llе Ж., единственная из моих подруг, находившаяся в то время в Вильне. Я просила его ничего не узнавать. Я наскоро оделась, и очень неохотно, так как меня разбудили в пять часов утра, чтобы пригласить по приказу полиции явиться ко двору раньше полудня. Эти чисто военные приемы до последней степени не нравились мне, особенно по сравнению с приветливостью, изысканной вежливостью императора Александра и его свиты. Никогда еще я не надевала своего шифра с таким удовольствием, я скажу даже - с гордостью....
Когда меня назвали Наполеону, взгляд его внимательно устремился на мой бриллиантовый шифр с голубой кокардой. "Что это у вас за орден?" - спросил он. "Шифр Их Величеств, русских императриц". - "Так вы - русская дама?" - "Нет, Ваше Величество, я не имею чести быть русской". Впоследствии, на балу, данном в его честь, Наполеон, заметив стоявшую рядом со мной М-llе Ж., спросил у нее, почему, будучи также фрейлиной при русском дворе, она не надела своего ордена. М-llе Ж. ответила, что при данных обстоятельствах она не нашла нужным надеть его. "Почему же? - возразил Наполеон, - это придворное отличие, которое ничего не означает. Дарование этого значка - большая любезность со стороны императора Александра. Можно оставаться хорошей полькой и носить шифр", - прибавил он, обращаясь в мою сторону с приветливой улыбкой".
Прибытие Александра в Вильну совершилось в начале марта 1812 г. ... Выехав из города, я поражена была бедностью сельских жителей: приостановка торговли лишила их предметов первой необходимости, как например, соли, сельдей и т.п.; а плохой прошлогодний урожай, проход войск и постоянная доставка армии провианта - совсем их разорили. Частные лица принуждены были в огромном количестве снабжать различными предметами военные магазины, а правительство в неопределенные сроки выдавало им квитанции. Бедствие, по обыкновению, обрушивалось на низший класс. Бедные крестьяне, перевозя провиант, лишались своих лошадей и даже скота. Сердце мое сжималось при виде этого печального зрелища, вызывавшего во мне досаду на императора...
Признаюсь, при первом взгляде, я не особенно была поражена красотой государя. Обаяние его заключалось главным образом в кротости выражения открытого, веселого лица. Должна также откровенно сознаться, что я не могла представить себе государя в сюртуке. Наконец, если мне позволят сказать правду, - я нашла, что он недостаточно величествен, слишком любезен, слишком заставляет забывать о его высоком положении. Я не могла привыкнуть к преувеличенным любезностям, выражениям уважения и почтения, с которыми он обращался к женщинам и которые в моем представлении превосходили все, что мы знаем об изысканной галантности Людовика XIV....
В ночь с 15 на 16 июня, н. ст., русские войска выступили из города в полном порядке и внушительном безмолвии.... Трудно передать волнение, которое я испытала при виде поляков, которые бежали во весь опор, сабли наголо, но с веселым видом, махая своими флагами национальных цветов, которые я видела впервые. Я стояла у открытого окна; они, проходя, поклонились мне. При виде этих истинных соотечественников сердце мое умилилось. Я почувствовала, что родилась полькой, что сознание это вновь пробуждается во мне; слезы радости и энтузиазма залили мое лицо. Это была чудная минута; но она промелькнула, как миг. Всюду царило общее опьянение. Во всем городе раздавались торжествующие клики; ...
Я помню, что через три дня после вступления французов, при виде беспорядка, царившего в этой громадной армии, и отсутствия в ней дисциплины, непредусмотрительности вождей ее, их фаталистической веры в то, что они называли "счастьем императора" (этим громким словом французские офицеры и придворные Наполеона всегда отвечали, когда им возражали по поводу этой кампании), - при виде всего этого у моего отца явились роковые предчувствия относительно исхода этой войны. ...
Наполеон вступил в Вильну встревоженный и недовольный. Легкость этого завоевания некоторым образом пугала его. У него было достаточно здравого смысла, чтобы видеть, что отступление русских вызывалось не страхом перед его именем, но что оно скрывало глубоко задуманный план действий. "Я полагал, - сказал он, - что взятие Вильны обойдется мне, по крайней мере, в двадцать тысяч человек". ...
"Император Александр не любит этикета; он почти всегда без свиты. Таких же приемов держится мой тесть, австрийский император; он не раз выражал мне свое удивление при виде моей многочисленной свиты. Я отвечал ему, что французам надо импонировать даже внешним проявлением власти; и притом, положение мое совсем иное".
Говоря о литовском дворянстве, он употребил грубое выражение, которое я здесь не повторю. И вообще он не считался с поляками, которые жертвовали ему своим со стоянием и своей жизнью. Он писал из Москвы герцогу Бассано, что одни женщины в Польше обладают умом и характером.
В своих инструкциях архиепископу де Прадту он советовал ему главным образом бережно относиться к женщинам в Польше, ибо они - все в этой стране....
Во время своего пребывания в Вильне Наполеон потребовал, чтобы дамы явились на прием в замок. Недомогая нравственно, еще более, чем физически, я хотела уклониться от этого визита, но мой отец указал мне на положение, в котором он находился. Недоброжелательные лица представили его как сторонника русских, и если б не вмешательство неаполитанского короля, он бы даже не попал в представленный Наполеону список граждан. Видя, что избежать представлений мне нельзя, я объявила о своем намерении явиться в замок с шифром. Мой отец сначала колебался и сказал, что надо узнать, наденет ли его М-llе Ж., единственная из моих подруг, находившаяся в то время в Вильне. Я просила его ничего не узнавать. Я наскоро оделась, и очень неохотно, так как меня разбудили в пять часов утра, чтобы пригласить по приказу полиции явиться ко двору раньше полудня. Эти чисто военные приемы до последней степени не нравились мне, особенно по сравнению с приветливостью, изысканной вежливостью императора Александра и его свиты. Никогда еще я не надевала своего шифра с таким удовольствием, я скажу даже - с гордостью....
Когда меня назвали Наполеону, взгляд его внимательно устремился на мой бриллиантовый шифр с голубой кокардой. "Что это у вас за орден?" - спросил он. "Шифр Их Величеств, русских императриц". - "Так вы - русская дама?" - "Нет, Ваше Величество, я не имею чести быть русской". Впоследствии, на балу, данном в его честь, Наполеон, заметив стоявшую рядом со мной М-llе Ж., спросил у нее, почему, будучи также фрейлиной при русском дворе, она не надела своего ордена. М-llе Ж. ответила, что при данных обстоятельствах она не нашла нужным надеть его. "Почему же? - возразил Наполеон, - это придворное отличие, которое ничего не означает. Дарование этого значка - большая любезность со стороны императора Александра. Можно оставаться хорошей полькой и носить шифр", - прибавил он, обращаясь в мою сторону с приветливой улыбкой".
