[Laszlo]

Филиппины в 13-17 вв.

Spoiler (expand)

ФИЛИППИНЫ В XIII—XVI вв.

На всем протяжении рассматриваемого периода социально-экономическая и политическая структуры племен и народностей, населявших Филиппины, отличались большой пестротой. На низ­шей ступени социального развития стояли потомки коренного населения Филиппин — негритосы. Испанский историк Антониа де-Морга, живший в начале XVII в., сообщает о них следующее: «В различных частях острова Лусон проживает значительное число чернокожих туземцев. И мужчины и женщины у них имеют курчавые волосы, рост их невелик, хотя они сильны и крепки телом. Эти люди — варвары и мало развиты. У них нет постоянных домов или поселений. Они бродят группами по го­рам и лесам, сменяя одно место на другое, смотря по сезону. Иногда они сажают рис на расчищенных полянах, но чаще кор­мятся охотой. Они очень искусны в применении своих луков. Они питаются также горным медом и кореньями, добытыми из земли. Это варварский народ, которому никто не может дове­риться. Они весьма склонны к убийству и нападают на поселе­ния других туземцев... И нет ничего, что может их остановить или подчинить, несмотря на все средства, хорошие или плохие, к которым прибегают (их соседи. — Э. Б.)» [210, т. II, с. 74-75].

На высшей ступени развития находился крайний юг Филип­пин — архипелаг Сулу, где уже в XIII в. сложилось классовое общество. Арабский путешественник Ибн Баттута, посетивший Филиппины в середине XIV в., дает красочное описание этого государства. Он называет его Тавалиси, как звал его, согласно информаторам Ибн Баттуты, сам король.

«Эта страна очень обширна и король ее равен императору Китая, — пишет Ибн Баттута[24]. Он владеет множеством джо­нок, с которыми он воюет против китайцев, пока они не запро­сят мира, и согласятся сделать ему определенные уступки. На­род этот — язычники... Они обычно меднокожие и очень храб­ры и воинственны. Женщины у них ездят верхом, стреляют и сражаются, как мужчины.

Мы бросили якорь в одном из их портов — Кайлукари. Это один из величайших и прекраснейших городов. Здесь находится резиденция сына короля. Когда мы вошли в гавань, на берег вышли солдаты, и шкипер спустился, поговорить с ними. Он взял с собой подарок для сына короля. Но ему сказали, что король назначил ему в управление другую провинцию[25] и пере­дал этот город своей дочери по имени Урдуджа.

На другой день эта принцесса пригласила накоду (шкипера), карани (казначея), тиндаила (начальника моряков) и сипахсалара (начальника стрелков) к себе на банкет, который она устроила для них по своему гостеприимному обычаю.

Шкипер пригласил меня сопровождать их, но я отказался, потому что этот народ — язычники, и не пристало делить с ни­ми пищу. Когда гости прибыли, принцесса спросила: „Кто-ни­будь отсутствует?". Капитан ответил: „Здесь все, кроме одного. Это бакши (искаж. „бхикшу", санскритское — монах), который не ест вашу пищу. Урдуджа сказала: „Пошлите за ним". За мной прислали группу гвардейцев принцессы и часть людей ка­питана.

Я пришел, а она сидела на высоком кресле или троне. Перед ней стояли ее женщины с бумагами... Вокруг находились пожи­лые дамы или дуэньи, которые служили ей советницами. Они сидели ниже трона на креслах из сандалового дерева. Перед принцессой были также мужчины. Трон был покрыт шелком и имел шелковые занавески. А сам он был сделан из сандала и обложен золотом.

В зале аудиенций были подставки из резного дерева, на ко­торых стояло много золотых сосудов всех размеров, вазы, кув­шины и флаконы. Шкипер сказал, мне, что в этих сосудах напиток из сахара и пряностей, который эти люди пьют после обеда. Он имеет ароматный запах и приятный вкус, вызывает весе­лость, делает приятным дыхание и облегчает пищеварение.

Когда я приветствовал принцессу, она спросила по-турецки: „Здоровы ли Вы? Как Вы поживаете?"

Эта принцесса также умела писать арабским шрифтом. Она сказала одному из своих слуг: „Дават ва батак катур". („При­неси чернильницу и бумагу"). Он принес их, и она написала „Бисмаллах Аррахман Аррахим („Во имя бога милосердного и сострадательного") (мусульманская формула. — Э. В.), и спросила меня: „Что это?". Я ответил: „Танзари нам" („Имя бога"). Она сказала: „Хушн" („Хорошо"). Она спросила, из какой страны я прибыл. Я сказал: „Из Индии"[26]. Она спросила: „Из страны перца?" Я сказал: „Да". Она задала мне много во­просов об Индии, а я ответил. Потом она сказала: „Я должна пойти войной на эту страну и овладеть ею, ибо ее великое бо­гатство и большие силы привлекают меня". Я сказал: „Хорошо, если вы так сделаете".

Затем принцесса подарила мне одежды, два слоновых гру­за риса, двух буйволиц, десятерых овец и четыре мартабанских (южнобирманских. — Э. Б.) кувшина с имбирем, перцем, лимо­нами и манго, все приготовленное с солью, как для морского путешествия.

Шкипер сказал мне, что у Урдуджи в армии есть свободные женщины, а также рабыни и пленницы, которые сражаются как мужчины. Что она имеет обыкновение вторгаться в земли сво­их врагов, участвуя в битвах и сражаясь со знаменитыми вои­нами. Однажды в жестокой бигве принцессы с одним из ее вра­гов большинство ее воинов было убито, и все ее войско готово было бежать. Тогда Урдуджа бросилась вперед и, проложив путь сквозь ряды бойцов, прорвалась к вражескому королю и нанесла ему смертельную рану. Он умер, а его войско разбе­жалось. Принцесса вернулась с его головой на копье, и семья убитого короля заплатила за нее большой выкуп. И когда принцесса вернулась к своему отцу, он дал ей этот город Кайлукари, которым прежде правил ее брат.

Я слышал от того же шкипера, что многие сыновья королей искали ее руки, но она всегда отвечала: „Я выйду только за того, кто победит меня в бою". И они все избегали испытания из страха осрамиться, будучи побитым.

Мы покинули страну Тавалиси и через 17 дней (всегда с по­путным ветром) прибыли в Китай» [97, т. IV, с. 103—108].

Это, к сожалению, единственное дошедшее до нас разверну­тое описание древнейшего государственного образования на территории Филиппин, в которое, помимо архипелага Сулу, по-ви­димому, входило также южное побережье Минданао и часть Восточной Индонезии. Судя по отдельным деталям рассказа Ибн Баттуты, это было государство раннеклассового типа, пе­реживавшее свой «героический период», подобный «героическо­му периоду» в истории древних греков времен Троянской вой­ны или скандинавов в эпоху норманнских завоеваний.

В целом же по Филиппинам в доиспанское время уровень социального развития был гораздо ниже. Здесь успели образо­ваться только микрогосударства (балангаи), население которых не превышало несколько тысяч человек. Эти балангаи время от времени складывались в более крупные конфедерации, которые, однако, легко распадались. Во главе балангаев стояли князья — дато, которые еще не успели стать обособленной кастой. В «Ре­ляции о завоевании острова Лусон», составленной в 1572 г. ано­нимным испанским автором, говорится: «Не следует понимать, что вожди в этой стране абсолютные правители или имеют большой авторитет и власть... Случается в одной деревушке, как бы она ни была мала, есть пять, шесть или девять вождей, каждый из которых имеет 20—30 рабов, которых он может про­дать или обращаться с ним, как пожелает. Другие называются тимагуа (свободные общинники. — Э. Б.); над этими людьми вожди не имеют власти, кроме того, что они обязаны следо­вать (за вождем на войну... и даже эта служба не принуди­тельна, ее нельзя добиться силой» [105, с. 199].

Социальная мобильность была еще весьма велика. Как со­общает испанский монах Хуан де Пласенсия, «...человек может быть низкого рождения. Но если он соберет богатство — земле­делием, скотоводством, торговлей, ремеслом или грабежом и насилием (как это обычно случается), такой человек присваи­вает себе название „дато" и собирает вокруг себя родичей и даже чужаков, которые признают его вождем. Его потомки мо­гут потерять власть вместе с богатством. Случается, что сын или брат вождя — раб. А то и раб своего вождя» [107, с. 3—4].

В то же время границы классов и сословий в этот период на Филиппинах прорисовываются достаточно четко. В представле­нии самих филиппинцев общество того времени было трехсословным. Это были «благородные» (по-тагальски — махарлика), «свободные простолюдины» (тимагуа) и зависимые (алипинг). Отдельного жреческого сословия на Филиппинах не сложилось. В то же время сословие алипинг (зависимые рабы) делилось на две основные категории: алипинг сагигилир (собственно рабы, которые не имели никакой собственности и работали в доме или на полях хозяина, они были в полной власти хозяина, который в любой момент мог их продать) и алипинг намамахай (кре­постные, которые имели свой дом и хозяйство и были обязаны отдавать своему хозяину часть урожая, обычно половину, слу­жить ему гребцами и выполнять другие работы; они свободно наследовали и отчуждали свою собственность и землю. Их нель­зя было ни продать, ни превратить в рабов) [107, с. 4].

Существовали и промежуточные социальные состояния: так, сын свободного человека и рабыни считался рабом наполовину, его дети от брака со свободной женщиной — рабами на одну четверть и т. д. Такие частичные рабы, а также алипинг нама-махай могли внести выкуп и стать свободными. Полные же ра­бы права выкупа не имели.

Источником зависимости служили как внутренние войны, так и долговая кабала. Как сообщает испанский конкистадор Мигуэль де Лоарка, «если одалживают рис, и год проходит, а долг не уплачен до посева... то на второй год сумма долга удваива­ется, а на третий год — учетверяется» [107, с. 5].

Такой высокий процент роста был связан со слабой разви­тостью обмена внутри филиппинского общества. В то же вре­мя внешняя торговля на Филиппинах была довольно развита уже в XIII в. Филиппины в это время торговали не только со многими странами Юго-Восточной Азии, но и с Китаем. Писав­ший в 1225 г. китайский географ Чжао Жу-гуа гак описывает торговлю с филиппинцами: «Когда торговые суда бросают якорь, они останавливаются против места торговли. После то­го как корабль погружен, туземцы свободно его посещают. Вож­ди имеют обычай носить белые зонтики, поэтому торговцы пред­лагают им эти зонтики в дар.

Торговый обычай у этих диких торговцев таков: они соби­раются толпами и приносят корзины с товарами. И если (ки­тайские купцы. — Э. Б.) их даже не знают или едва могут узнать людей, которые уносят товары, все равно потерь не бы­вает. Дикие торговцы после этого перевозят эти товары на дру­гие острова для обмена и, как правило, проходит восемь или девять месяцев до их возвращения, пока они рассчитываются с купцами на корабле добытыми товарами» [104, с. 159—160].

Китайцы вывозили с Филиппин воск, жемчуг, перламутровые раковины, древесную смолу, ткани из волокна абаки, бетель, кокосовые орехи, тропические фрукты, а ввозили изделия из фарфора, стекла, керамику, бумагу, золотые украшения, оружие [32, с. 16]. Археологические раскопки в центре Манилы вскры­ли 70 филиппинских захоронений с богатейшим набором ки­тайского фарфора и керамики. С XIII в. местная расписная ри­туальная керамика вообще вытесняется китайской — лучше об­работанной и богаче орнаментированной [32, с. 16—17]. Во второй половине XIV в., как установила советский историк Ю. О. Левтонова, торговля Филиппин с Китаем несколько ослабла за счет расширения торговых связей с материковыми государствами Юго-Восточной Азии — Сиамом, Кампучией и Вьетнамом. Но с начала XV в. китайцы вновь захватывают ге­гемонию в филиппинской внешней торговле [32, с. 17].

К моменту прибытия испанцев на Лусоне и в других районах Филиппин существовали китайские торговые общины. В то же время в области культурных связей Филиппины более тяго­тели к Западу, к странам так называемой индианизированной, а затем исламской культуры. Правда, влияние первой не было особенно глубоким. Китайский путешественник XIII в. видел на Филиппинах медные изваяния Будды, но местное население не могло объяснить ему, что они значат [21, с. 14]. Видимо, ин-дуистско-буддийская культура не успела пустить прочных кор­ней в этой стране. Однако к моменту прихода испанцев на Фи­липпинах уже существовала письменность, основанная на алфа­вите индийского типа, а в состав тагальского языка вошло около 340 санскритских слов [288, с. 84—85]. «Склонность ост­ровитян к чтению и письму настолько велика, что нет почти ни одного мужчины или женщины, которые не могли бы читать и писать свойственным Манильскому острову шрифтом», — сооб­щает один испанский миссионер [288, с. 27]. «Даже если это утверждение относится к феодальному сословию наиболее раз­витых княжеств, — писал академик А. А. Губер, — то подобной грамотностью вряд ли могли похвастаться даже господствую­щие классы европейских стран XV—XVI вв.» [21, с. 19].

Вслед за письменностью уже в XIII в. на Филиппинах появ­ляется писаное право. Древнейший дошедший до нас судебный кодекс с острова Панай относится к 1250 г. В сохранившейся части этого кодекса имеются следующие статьи, рисующие со­циальные отношения на Филиппинах в XIII в.:

«1. Сознательный отказ работать на полях или сажать что-нибудь для поддержания жизни — самое серьезное преступле­ние, которое заслуживает сурового наказания:

а) ленивый человек должен быть арестован и продан бога­той семье как раб, чтобы его там научили работе в доме и на полях;

б) позднее, когда его научат работать и любить свою рабо­ту, его следует вернуть в семью. Сумму, заплаченную ему, сле­дует вернуть и его будут считать не рабом, а свободным человеком, который перевоспитался и желает жить плодами своих трудов;

в) если потом выяснится, что он ничуть не исправился и что он тратит свое время в праздности, его следует снова аресто­вать и послать в лес. Пусть ему не разрешают общаться с дру­гими членами общины, ибо он подает дурной пример.

2. Грабеж любого вида подлежит суровому наказанию. У во­ра следует отрезать пальцы.

3. Только тот, кто может поддерживать семью или несколь­ко семей, может иметь более одной жены и столько детей, сколько может прокормить:

а) бедная семья не может иметь более двух детей, ибо она не может поддерживать и воспитывать должным образом боль­шее число детей;

б) детей, которых родители не могут содержать, следует убивать и кидать в реку.

4. Если человек имеет ребенка от женщины и он ее бросит, так как не хочет жениться на ней, этого ребенка следует убить, так как женщине без мужа трудно содержать ребенка;

а) родители этой женщины должны лишить ее наследства;

б) деревенские власти должны разыскать этого человека, и, если он по-прежнему будет отказываться жениться, его следует казнить... Отца и ребенка следует похоронить в одной могиле» [288, с. 119—120].

Таким образом, в древнейшем письменном кодексе Филип­пин на первом месте стояла жесткая дисциплина подневольно­го труда, которую только что родившееся классовое общество впервые стало навязывать трудящимся массам. На втором месте стоит охрана частной собственности, также только что на­родившейся. Охрана достаточно суровая (отрубание пальцев), но в XV—XVI вв. воров станут попросту казнить. Наконец, ко­декс ясно указывал на существование бедных и богатых. Бога­тые могли иметь сколько угодно жен и детей, для бедных же размер их семьи жестко ограничивался их экономическими воз­можностями.

Значительно большее влияние (по сравнению с индуистско-буддийской культурой) на Филиппины оказал ислам, который стал проникать сюда уже в XIV в. В 1380 г. в государство Сулу прибыл первый мусульманский миссионер Карим-уль-Макдум (по преданию, это был араб из Мекки, прибывший сюда через Малайю, тогда еще в основном языческую). Он построил пер­вую мечеть в городе Симупуле [63, с. 24; 288, с. 99].

В 80-х годах XIV. в. военная мощь государства Сулу, так вы­соко оцененная Ибн Баттутой сорок лет назад, явно пошла на убыль. Как это обычно бывает в молодых варварских государ­ствах (возьмем, например, Сукотаи в последней четверти XIII — первой половине XIV в.), за быстрым взлетом и огром­ным территориальным расширением наступил столь же быст­рый спад. Общество искало новые, более адекватные формы для создания прочного классового государства. Поэтому, когда око­ло 1390 г. на Сулу прибыл раджа Багинда (мусульманский князь из Минангкабау на Суматре) с войском, он довольно лег­ко захватил верховную власть и сделал ислам государственной религией [288, с. 99]. И это произошло не потому, что он, со­гласно преданию, располагал огнестрельным оружием, о кото­ром не слыхивали в этих местах, а потому, что сулуанское об­щество было уже внутренне готово к принятию новой классовой религий, и достаточно было не слишком сильного толчка, что­бы этот переход совершился.

Новый приток мусульманской культуры на Сулу имел место около 1450 г., когда в столицу государства Буанса прибыл из Малакки некий Сайид Абу Бакр, выдававший себя за потомка основателя ислама Мухаммеда. Он сумел войти в доверие у правящих кругов Сулу, женился на дочери Багинды и после смерти последнего провозгласил себя султаном Сулу. Время правления Абу Бакра (1450—1480), принявшего на троне му­сульманский титул Шариф-уль-Хашим, стало периодом оконча­тельного оформления мусульманского государства на Сулу. Абу Бакр организовал управление султаната по образцу арабского халифата, издал первый свод законов Сулу, основанный на ша­риате, и возродил военную мощь государства Сулу, которое снова стало серьезной угрозой для своих соседей [63, с. 25; 288, с. 99—100].

В последней четверти XV в. ислам (возможно, не без под­держки Абу Бакра) стал распространяться на юго-западном Минданао, которое по уровню своего развития было весьма близко к Сулу. В 1475 г. еще один мусульманский авантю­рист — шариф Мухаммед Кабунгсуван высадился в устье реки Пуланги с войском, набранным из числа мусульман самалов[27] (по преданию, он был сыном арабского духовного лица и прин­цессы Джохора, но преуспевшие завоеватели часто приписыва­ли себе подходящую генеалогию задним числом). Завоевав до­лину Котабато в низовьях Пуланги, Мухаммед Кабунгсуван женился на местной принцессе Путри Тунсина и обратил побеж­денных жителей в ислам (часть их, однако, бежала в горы, где положила начало нынешним языческим племенам Минданао — билаанам, манобо, субанунам и др.). Так был основан мусуль­манский султанат Магинданао, впоследствии ставший серьез­ным соперником испанских колониальных властей на Филиппи­нах [288, с. 100].

Что касается остальной части Филиппин, то там мусульман­ская пропаганда не имела такого эффекта, как на юге, несмот­ря на то что после падения Малакки в 1511 г., на Филиппины двинулась целая армия миссионеров из числа мусульманских духовных лиц, бежавших от португальцев. К моменту прибытия испанцев только небольшая часть феодальной верхушки Лусо­на приняла ислам.

Социально-экономические условия на северных и централь­ных Филиппинах в XV—XVI вв. еще не созрели для массового распространения ислама. Здесь государственность вызревала медленно и трудно, опираясь на привычную местную языческую религию, уходившую своими корнями в доклассовое общество.

Древнейшее известное нам государственное образование на центральных Филиппинах сложилось в середине XIV в. на о-ве Панай благодаря миграции значительного числа индоне­зийцев с о-ва Калимантан во главе с десятью князьями. После различных передвижек они создали федерацию из трех госу­дарств на Панае, которыми управляли семь дато. Главным из них был дато Сумаквел, которому и приписывают авторство Марагтасского кодекса [63, с. 27—28; 288, с. 116].

Эта федерация просуществовала довольно долгое время то распадаясь, то снова сплачиваясь. Главным (и единственным кроме Марагтасского кодекса) документом, рисующим ее внутреннее устройство, является так называемый Свод законов Калантиау, изданный в 1433 г. верховным князем федерации — дато Калантиау [63, с. 28—30].

В нем, в частности, говорится:

«1. Не убивай, не кради, не вреди престарелым, ибо ты мо­жешь заплатить за это жизнью. Тот, кто нарушает эти запове­ди, будет утоплен с камнем на шее в реке или сварен в кипя­щей воде.

2. Своевременно плати все долги вождям. Кто не заплатит, тому на первый раз дадут сто ударов кнутом. Если долг велик, руку должника следует три раза опустить в кипящую во­ду. Во второй раз должника следует забить до смерти.

3. Не следует жениться на очень молодых, не следует брать больше жен, чем можешь содержать. Того, кто нарушит этот закон, заставят проплыть три часа. За повторное преступле­ние — смертная казнь.

4. Не следует осквернять могил. Проходя мимо них, следует оказывать уважение мертвым. Кто нарушит этот закон, того казнят смертной казнью, положив на муравейник, или забьют до смерти.

5. Соглашения об обмене продовольствием следует выпол­нять в точности. Кто их нарушит, того будут бить кнутом один час. За второе преступление его посадят на муравейник на один день.

6. Почитай святые места, такие, как священные деревья и тому подобное. Того, кто не подчиняется этому закону, следует оштрафовать на стоимость месяца работы в золоте или в меди.

7. Смертная казнь полагается за следующие преступления: следует казнить тех, кто уничтожает священные деревья, тех, кто пускает ночью стрелы в стариков и старух, тех, кто вхо­дит в дома вождей без разрешения, тех, кто убивает акул и по­лосатых крокодилов.

8. Год рабства полагается: а) за кражу жен вождей; б) за содержание злых собак, которые кусают вождей; в) за поджог чужого урожая.

9. Будут бить два дня: а) тех, кто поет ночью; б) тех, кто убивает птиц манаул; в) тех, кто уничтожает записи вождей; г) тех, кто злонамеренно обманывает; д) тех, кто оскорбляет мертвых.

10. Матери должны подготовлять своих дочерей к браку и материнству. Мужья должны наказывать своих жен за измену.

Тех, кто не подчинится этому закону, следует разрезать на кус­ки и скормить крокодилам.

11. Следует сжигать живьем: а) тех, кто силой или хит­ростью избегнет наказания; б) тех, кто убивает маленьких де­тей; в) тех, кто пытается украсть жен стариков.

12. Следует утопить: а) рабов, которые нападают на своих хозяев; б) тех, кто разрушает или выбрасывает идолов.

13. Будут посажены на муравейник на три дня: а) те, кто убивает черных кошек в новолуние; б) те, кто крадет вещи, хо­тя бы незначительные, у своих вождей и старших.

14. В пожизненное рабство следует обратить того, кто от­казывается выдать своих прекрасных дочерей за сыновей вождей или прячет их.

15. Следует бить кнутом: а) тех, кто ест священных насеко­мых; б) тех, кто убивает или вредит птицам манаул или белым обезьянам.

16. Следует отрезать пальцы: а) тем, кто разрушает идолов из дерева или глины на алтарях; б) тем, кто ломает лезвия, ко­торыми жрецы режут приносимых в жертву свиней; в) тем, кто ломает винные сосуды.

17. Подлежат смертной казни те, кто оскверняют места, где находятся идолы и священные предметы.

18. Тех, кто не подчиняется всем вышеперечисленным зако­нам (если они взрослые), следует бросить в реку на съедение крокодилам» [288, с. 120—122].

Самая важная для нас в этом своде законов — статья 12 о рабах, нападающих на своих хозяев. Это прямое указание на острую классовую борьбу внутри Панайского общества. Дело в том, что, как показывают многочисленные исторические при­меры, первобытнообщинное общество далеко не всегда, а ско­рее всего никогда не разлагалось беспомощно и необратимо, добровольно уступая сцену новому, классовому обществу, как это представляют себе некоторые историки. Наоборот, оно всег­да яростно боролось за сохранение старого образа жизни, часто переходило в контрнаступление и иногда даже начисто сметало пока еще хрупкую государственную надстройку[28]. Нечто подоб­ное, судя по всему, произошло и на Панае в XVI в. Когда в 1565 г. туда прибыли испанцы, они не застали гам никаких сле­дов Панайского государства.

Другим центром Филиппин, где в XIV—XVI вв. начинала складываться государственность, была Манила — важнейший торговый порт архипелага. Но здесь территория государства была крайне невелика, а население никогда не превышало не­сколько тысяч человек. Князья Манилы, черпавшие доходы в основном от внешней торговли, не стремились к территориальным приобретениям, а встали на путь создания торгового поли­са с режимом максимального благоприятствования для посе­лявшихся здесь иностранных купцов. Ориентированная не столь­ко на внутренние, сколько на внешние связи Манила, видимо, была первым филиппинским государством, которое послало в 1372 г. посольство ко двору новой китайской династии Мин. Им­ператор приветствовал послов и подарил им ткани, расшитые золотом. В 1375 г. в Нанкин прибыли князья области Пангасинан на Лусоне, а вскоре после них — посольство князей из Ка-малига на том же острове [15, с. 27; 287, с. 90—91]. Отношение к Китаю на Лусоне в последней четверти XIV в. было скорее дружественным, если учесть роль, которую Китай играл во внешней торговле Филиппин. Положение резко изменилось в начале XV в., когда экспансия Китая переросла в политику прямых территориальных захватов в Юго-Восточной Азии. В 1405 г. в Китай прибыло посольство федерации Фэнцзяшилань (на западном берегу Лусона) во главе с князем [15, с. 79]. По-видимому, эта федерация соперничала с Манилой, и ее кня­зю, вольно или невольно, пришлось сыграть роль коллаборацио­ниста, пригласившего китайские войска на Филиппины.

В том же 1405 г. на Лусон направляется китайская военная экспедиция во главе с Го Ча-лао, которого император Чжу Ди назначил губернатором этого острова. Китайские войска оста­вались на Лусоне и в 1406 г. [63, с. 27; 287, с. 89].

Дальнейший ход событий неясен, но в 1408 г. в Нанкин сно­ва прибывает князь Фэнцзяшилань, и вслед за этим на Лусон вновь отправляются китайские войска, которые на этот раз остаются там до 1410 г. [63, с. 27].

В 1417 г. Китай расширяет свою экспансию на Филиппинах, вмешиваясь во внутренние дела государства Сулу, которое в это время раздирала междоусобица (китайские источники назы­вают «западного короля», «восточного короля», «горного короля» Сулу, не считая более мелких правителей этого архипела­га, которые в 1417—1424 гг. присылали свои посольства в Нан­кин). В 1417 г. китайские военные силы вновь направляются на Филиппины. На этот раз их основная цель — Сулу [15, с. 80, 87; 63, с. 27].

После 1424 г. внешняя политика Китая резко меняется. Ки­тайские войска уходят с Филиппин, хотя китайская торговая община, существовавшая в Маниле уже много десятилетий, остается (известно даже имя ее главы в 20-х годах XV в. Это китайский мусульманин Гань Энь-чжоу [249, с. 188]). Почти столетие филиппинцы не видят у своих берегов кораблей ино­странных завоевателей.

В 1521 г. на Филиппины прибывает эскадра Магеллана. Ма­геллану удалось уговорить Хумабона — главу федерации балангаев на о-ве Себу признать верховенство испанского короля Карла и креститься. За это он обещал подчинить Хумабону весь архипелаг. Федерация Себу была таким же хрупким и не­прочным сооружением, как федерация Паная. Поэтому Хумабон ухватился за предложение Магеллана. Но когда испанцы попробовали привести к покорности отложившегося члена фе­дерации — островок Мактан, его князь Силапулапу нанес испан­цам сокрушительное поражение. Сам Магеллан был при этом убит. Это так подорвало престиж испанцев, что Хумабон по­рвал с ними и сам попытался захватить их корабли. Понеся большой урон, испанская эскадра покинула Филиппины. Первая попытка колониального захвата Запада в отношении этой страны, таким образом, полностью провалилась.

Левтонова Ю.О. История Филиппин. Краткий очерк
To view the link Register
Берзин Э.О. Юго-Восточная Азия в XIII-XVI вв.
To view the link Register
Документы по истории ЮВА конца XVI - начала XVIII вв.
To view the link Register

-Добавлено-

ФИЛИППИНЫ НАКАНУНЕ ИСПАНСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ

Spoiler (expand)

Глава II

ФИЛИППИНЫ НАКАНУНЕ ИСПАНСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ



Ко времени вторжения испанских колонизаторов Филиппи­ны с точки зрения уровня социально-экономического развития населявших их народов представляли довольно пеструю карти­ну. Среди племен, обитавших во внутренних изолированных об­ластях, продолжал господствовать первобытнообщинный строй. Народности и племена равнинных приморских районов, состав­лявшие большинство населения архипелага, находились на раз­ных стадиях его разложения. В отдельных центрах, где суще­ствовали наиболее благоприятные условия для роста произво­дительных сил, — на Южном и Центральном Лусоне, о-вах Панае, Себу, архипелаге Сулу и Юго-Западном Минданао — возникли классовые общества.



ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО И ОБЩЕСТВЕННОГО СТРОЯ НА ЛУСОНЕ И ВИСАЙСКИХ ОСТРОВАХ



Сведения о различных сторонах жизни населявших эти районы народов содержатся в разного рода документах и ли­тературе, оставленных испанскими колонизаторами (записки и отчеты монахов-миссионеров, донесения военачальников и ко­лониальных чиновников, письма, мемуары и т. п.). Из-за от­сутствия местных письменных памятников (сохранились лишь отдельные документы, относящиеся к XIII—XV вв.) испанские материалы служат главными источниками для изучения исто­рии Филиппин накануне и в период их завоевания. Научная ценность этих источников не равнозначна. Все они отличаются вполне понятной, тенденциозностью, проникнуты колонизатор­ской психологией их авторов, большинство описаний изобилует грубыми ошибками исторического, географического, этнографи­ческого характера. Лишь немногие из них могут служить в ка­честве добротных источников.

Анализ источников показывает, что ко времени испанского, завоевания на Лусоне и Висайских островах, даже в тех передовых районах, где возникали классовые общества, не успели сложиться централизованные государственные образования. Основными территориально-политическими и социальными ор­ганизациями были балангаи — соседские или семейные общи­ны, которые возглавляли общинные вожди. Преобладали мел­кие балангаи, объединявшие каждый от 30 до 100 семей. Лишь в отдельных развитых экономически центрах с высокой плот­ностью населения существовали более крупные общины с чис­лом жителей до 1,5—2 тыс. (на территории Майнилы, о-вах Панай, Себу). В этих районах стали появляться объединения балангаев — федерации, которые не были, однако, прочными государственными образованиями и занимали территориально небольшие площади. У тагалов, висайя, илоков, некоторых дру­гих крупных народов, переживавших интенсивный процесс раз­ложения родо-племенных отношений, общинные вожди превра­щались в феодальных правителей. Известны местные названия правителей балангаев (у тагалов — гат или лакан) и более распространенные, заимствованные из Индонезии, — раджа и дато.

Большинство испанских авторов единодушно указывают на отсутствие среди жителей Лусона и Висайских островов централизованной государственной власти. Анонимный автор обнаруженной в 1958 г. филиппинскими историками испанской рукописи конца XVI в. (так называемый Манильский ману­скрипт) писал следующее о политическом строе тагалов и ви­сайя: «У висайя нет короля или какого-либо верховного пра­вителя, которому они все подчинялись бы. Есть у них лишь вожди в каждой общине, которых они на своем языке называют дато... То же самое у тагалов — у них нет короля или лиц, осу­ществляющих верховное правление».

В отношениях между балангаями часто возникали военные конфликты. Поводами для них служили обыкновенно кровная месть и захват пленников во враждебных балангаях. Часто дато крупных балангаев подчиняли себе более слабых соседей. Повсеместно на островах была распространена практика за­ключения так называемых кровных договоров между вождями балангаев. Возникавшие объединения носили характер времен­ных союзов, создававшихся в оборонительных или захватниче­ских целях. В таких объединениях дато самого крупного и сильного балангая руководил военными операциями, но в то же время вожди мелких общин полностью сохраняли власть в своих балангаях. Очевидно, о такого рода союзе балангаев на о-ве Себу писал Пигафетта, хроникер экспедиции Магеллана, прибывшей на архипелаг в 1521 г. Одного из себуанских влия­тельных дато Хумабояа, с которым Магеллан заключил «кров­ный договор», обратив его в христианство, испанцы называли «королем Себу». Однако Пигафетта отмечал, что Хумабону подчинялась лишь часть местных вождей, большинство же были не только независимы, но и враждебны испанскому «союзнику». В период завоевания Филиппин (60—70-е годы XVI в.) были известны несколько сильных правителей балан­гаев, подчинивших себе слабых соседей и создавших сравни­тельно крупные федерации (раджа Солиман в Майниле, раджа Тупас на о-ве Себу, дато Сикатуна на о-ве Бохоль).

Что касается социальных отношений, то содержащиеся в испанских источниках сведения о наличии сравнительно четкой классовой дифференциации внутри балангаев могут быть отне­сены лишь к некоторым крупным народам (тагалы, висайя, илоки). Основными социальными группами у тагалов были «благородные» (махарлика) во главе с правителями балангаев, «свободные» (тимагуа) и «зависимые» (алипинг). Подобная же социальная структура сложилась у висайя и илоков.

Слой «благородных» представлял собой феодализирующуюся родо-племенную верхушку, которая включала дато, их семьи и узкую прослойку общинной знати, связанной, как правило, родственными узами с правителями балангаев. Последние на­ходились на самом верху складывающейся социальной иерар­хии. Их положение в обществе служило одним из показателей сравнительно далеко зашедшего процесса разложения родовых отношений у развитых народов архипелага. Влияние и власть дато в балангаях поддерживались не только системой патриар­хальных связей, продолжавших играть большую роль во внутриобщинных отношениях, но и различными формами принуж­дения и зависимости основной массы общинников. Во всех источниках указывается, что жители балангаев обязаны были беспрекословно подчиняться распоряжениям дато, малейшее неповиновение строго наказывалось.

Власть дато, как правило, была наследственной. В отдель­ных случаях эта традиция нарушалась, когда представители общинной знати получали верховный пост с помощью военной силы или богатства. Общинная знать, входившая вместе с да­то в прослойку «благородных», была освобождена от налоговых и отработочных повинностей в пользу правителя балангая и пользовалась, как дато, трудом «зависимых». «Благородные» были советниками дато, сопровождали его в военных походах в качестве личной дружины (они имели собственное оружие и полное военное снаряжение). Из общей массы населения «бла­городные» выделялись как привилегированным социальным положением, так и богатством. Внешними признаками, отличав­шими знать от рядовых членов общины, были пышные одежды, дорогие украшения, а у некоторых народов — обилие татуиров­ки (последний обычай был особенно широко распространен среди знатных висайя, которых испанцы называли «пинтадос» — разрисованные).

Следующей за «благородными» социальной группой были «свободные» — полноправные, незакрепощенные члены общины. Эту прослойку составляли лица, свободные от рождения; либо «свободными» становились «зависимые», получившие освобождение за выкуп или в награду за определенные заслу­ги перед дато и знатью. «Свободные» обязаны были выполнять ряд повинностей в пользу дато: сопровождали его в военных походах, морских экспедициях, помогали на охоте и рыбной ловле. Во многих испанских источниках обе эти категории на­селения («благородные» и «свободные») объединены в одну группу, очевидно, из-за отсутствия существенных различий в их, положении. При описании общественного строя тагалов ряд испанских авторов выделяют дато и их семьи как высшую про­слойку, затем «благородных» — махарлика, называя их свобод­ными членами общины, и вообще опускают категорию «тимагуа». При характеристике висайя у некоторых авторов, напро­тив, выделена прослойка «тимагуа», которые сравниваются с испанскими идальго, поскольку они освобождены от уплаты налогов и несения повинностей в пользу дато, в то время как в других источниках подобным образом характеризуются «благородные» (малахалонг у висайя).

Разноречия в описаниях общественных отношений у филип­пинцев в период испанского завоевания говорят об их пестроте и об отсутствии четких сословных барьеров между отдельными группами населения. Несомненно, однако, что ко времени по­явления на Филиппинах испанцев основная масса населения развитых районов находилась в зависимости от эксплуататор­ской верхушки. Испанцы, столкнувшиеся на архипелаге с боль­шим разнообразием в положении местных низших социальных слоев, называли их обобщенно и неточно рабами[1] '. Между тем оставленные испанскими авторами описания социальных отно­шений в балангаях вполне определенно свидетельствуют об отсутствии на островах рабовладельческого строя. Категории же населения, названные в источниках «рабами», в действи­тельности представляли собой многочисленную прослойку кре­стьян-общинников, находившихся в личной зависимости у дато и «благородных».

В результате разложения первобытнообщинного строя в раз­витых районах страны складывались раннефеодальные отноше­ния. Этот процесс сопровождался закрепощением феодализирующейся верхушкой свободных крестьян-общинников. Низшие социальные слои представляли собой разные категории зави­симых крестьян. У тагалов, висайя, илоков, других крупных народов зависимые крестьяне-общинники были самым многочисленным и основным производящим слоем. Либо их положе­ние было наследственным (их дети оставались в личной зави­симости у того же дато или махарлика), либо в категорию «зависимых» попадали при определенных условиях свободные общинники.

Существование большого числа различных групп «зависи­мых» было связано с отсутствием непреодолимых сословных барьеров, возможностями сравнительно легкого перехода из категории «зависимых» в категорию «свободных». «Зависимые» могли получить освобождение за определенный выкуп, в ре­зультате выплаты долга, в качестве награды за какие-то услу­ги своему хозяину. Распространенным явлением были браки между «свободными» и «зависимыми». Дети от браков «сво­бодных» и «зависимых» считались наполовину свободными, а их потомки соответственно на 1/4, 1/8, 1/16. Был и другой способ деления детей от браков «свободных» и «зависимых», при кото­ром половина детей становилась «свободными», а другая — «за­висимыми».

Среди множества категорий зависимого населения выделя­лись две основные группы, различавшиеся по характеру и сте­пени зависимости. У тагалов это были алипинг-намамахай и алипинг-сагагилид, у висайя — соответственно тумаранпу и ауэй. Алипинг-намамахай принадлежали к высшей категории «зависимых» и образовывали основной слой тагальских кре­стьян. Они имели собственные дома, орудия труда, рабочий скот. Могли передавать принадлежавшую им собственность в наследство своим детям. Их нельзя было продавать или дарить лицам из других балангаев, в брак они вступали без разреше­ния господина. Основными формами эксплуатации этих кресть­ян были натуральный оброк (в виде определенной доли уро­жая) и различного рода барщинные повинности.

Степень личной зависимости алипинг-сагигилид — самого низшего социального слоя в доколониальном тагальском обще­стве — была значительно больше. Они не имели собственности, жили в доме господина, не могли вступить в брак без его со­гласия, их продавали, покупали, дарили. Алипинг-сагигилид прислуживали в домах дато и знати, обрабатывали их земли, получая от хозяина пищу, ночлег, иногда небольшую долю со­бранного урожая.

Различия, существовавшие между основными группами «за­висимых», достаточно четко обрисованы в испанских источни­ках. Автор «Манильского манускрипта» выделяет у тагалов две группы «рабов»: «те, которые живут в собственных домах, и те, которые не имеют никакого имущества и живут в доме госпо­дина». Подробно характеризуется статус каждой из них. «Те рабы, что живут в собственных жилищах, отдают своему госпо­дину ежегодно в виде налога 100 гант неочищенного риса и часть собранных овощей, фруктов и т. д. Если они делают вино, то относят господину кувшин вина, если на охоте уби­вают оленя, отдают ему оленью ногу... Обязаны они также помогать в сооружении дома своего господина, который в это время их кормит, а по завершении постройки устраивает празд­нество... Мужчины женятся без согласия или разрешения гос­подина. После смерти такого раба его дом и имущество пере­ходят к детям, которые обязаны служить тому же господину». «Рабы» второй категории, живущие в доме хозяина, «обслужи­вают его день и ночь, за что получают пищу и ночлег. Хозяин может продать такого раба. Эти рабы не могут вступать в брак без разрешения господина, а обзаведясь семьей, остаются в его доме». Таким образом, в данном источнике речь идет, конечно, не о рабах, а о двух категориях зависимого населения, из ко­торых только низшая может быть отнесена к разновидности патриархального, домашнего рабства.

В эту низшую прослойку «зависимых» попадали главным образом бедные общинники, не выплатившие долга, в резуль­тате чего они теряли имущество и сами превращались в собст­венность кредиторов. В источниках отмечается, что человек, попавший в долговое рабство, продолжал оставаться членом общины; хозяева обычно не продавали своих домашних слуг, и отношение к ним отличалось известной патриархальностью. В более тяжелых условиях оказывались военнопленные, кото­рые также принадлежали к категории домашних рабов. Отно­шение к ним со стороны хозяев и остальных членов общины как к чужакам и представителям враждебного балангая было более суровым. Пленников использовали на самых тяжелых работах, должников же в основном в качестве прислуги. Испан­ские авторы, говоря о распространении «рабства» среди жите­лей архипелага, обычно отмечали особый его характер сравни­тельно с представлениями и практикой европейцев, указывая на отсутствие жестокости и грубости в обращении с «рабами», на патриархальность в отношениях между господином и принадлежавшими ему «зависимыми».

Несомненно, что сложившиеся к тому времени обществен­ные отношения, в том числе и у наиболее развитых народов, сохраняли многие черты родового строя. Балангаи представля­ли собой устойчивые социальные организации, члены которых были спаяны системой патриархальных связей. Каким образом они сочетались с новыми социальными отношениями, склады­вавшимися внутри развивающегося классового общества, про­следить трудно. Некоторое отражение этого процесса можно обнаружить в существовавших в то время правовых нормах, образцы которых содержатся в испанских источниках. Судя по этим сведениям, в филиппинском обществе того времени отно­шения внутри балангаев (речь идет о развитых народах) опре­делялись как нормами обычного права («законы балангаев»» передававшиеся изустно из поколения в поколение), закреплявшими традиционные представления, обычаи, связи, так и писа­ными, составлявшимися правителями балангаев законами, основной целью которых было юридическое утверждение и за­щита власти и привилегированного положения феодализирующейся верхушки. Одним из источников, отразившим характер отношений внутри складывающегося классового общества, является кодекс Калантиао — единственный полностью сохра­нившийся местный письменный памятник, датируемый 1433 г.[2]. Основной смысл уложений этого судебника — защита прав и собственности эксплуататорской верхушки. Нанесение мате­риального и морального ущерба представителям знати (кража или порча собственности, принадлежащей господину, похище­ние женщин из дома дато или «благородного») приравнивалось к самым тяжелым уголовным преступлениям (таким, как убий­ство), которые карались с отменной жестокостью (избиение насмерть, сожжение и т. п.). За отказ от соблюдения установ­лений, записанных в кодексе, полагалась смертная казнь.

Судя по данным испанских источников, в большинстве райо­нов архипелага преобладала общинная форма собственности на землю, когда земля (пахотная, лесные угодья, места для рыбной ловли) целиком принадлежала балангаю. Наличие не­занятых земельных массивов, годных для обработки, при общей сравнительно небольшой плотности населения создавало усло­вия, при которых земля не закреплялась за общинами и жи­тели балангаев могли свободно занимать и осваивать новые территории. Могущество и богатство дато и знати определя­лись числом принадлежавших им «зависимых», обрабатывав­ших общинную землю, но обязанных отдавать часть урожая дато и «благородным». В то же время в отдельных наиболее развитых районах (на Лусоне и Висайских островах) возникла и частная форма собственности на землю, при которой пахот­ные земли были распределены между дато, «благородными» и свободными общинниками. Складывались формы феодальной эксплуатации. «Зависимые» получали в пользование от госпо­дина наделы земли на условиях уплаты оброка в виде опреде­ленной части урожая и несения отработочных повинностей.

В источниках приводятся сведения о том, что земля могла служить объектом купли-продажи, передаваться в дар, перехо­дить по наследству. Описаны также случаи, когда в отдельных балангаях вся пахотная земля принадлежала дато. В таких балангаях «благородные» и «свободные» не были собственни­ками земли — они обладали лравом наследственного владения земельными участками при условии выполнения определенных обязанностей в пользу дато (участие в военных походах, морских экспедициях, а иногда и ежегодное внесение налога натурой). Существовала и практика земельных пожалований, когда дато в качестве феодального владетеля наделял земель­ными угодьями своих родственников и дружинников (из «бла­городных»).

Основой экономики доколониальных Филиппин было сель­ское хозяйство. Было довольно развито ремесленное производ­ство. Среди наиболее распространенных видов ремесел испан­ские источники называли плотничье дело, обработку дерева и металлов, плетение из бамбука и растительных волокон, изго­товление ювелирных изделий. Повсеместно значительное разви­тие получили гончарное дело и ручное ткачество, которым за­нимались женщины-крестьянки. Ткани выделывались из абаки, волокон листьев ананасов, хлопковой и шелковой пряжи. Про­изводством оружия славились тагалы и пампанганы, которые умели отливать из бронзы небольшие пушки типа европейских фальконетов. Почти в каждом балангае были мастера, соору­жавшие из дерева лодки и баркасы. Автор «Манильского ману­скрипта» описывает три главных вида местных судов. Сравни­тельно небольшие маневренные лодки — балангаи и крупные баркасы — вирей, вмещавшие до 100 человек, использовались для военных целей. Для перевозки тяжелых грузов служили еще более крупные суда — бироко. Кроме того, изготовлялось множество разновидностей мелких лодок для плавания по ре­кам и вдоль морского побережья. Филиппинцы не знали камен­ного зодчества. Свайные жилые дома строились из дерева и бамбука, покрывались пальмовыми листьями и тростником, В испанских источниках есть упоминания о разработках же­лезной руды и добыче золота. Так, в 1569 г. Легаспи, воена­чальник испанской экспедиции, захватившей архипелаг, писал в донесении королю о месторождениях золота, которое «добы­вают в реках, а в некоторых местах получают из рудников, где работают туземцы». Однако добыча его была незначительна, и в целом горнорудное дело не было развито.

Экономические связи между различными районами страны и отдельными балангаями были слабыми. Судя по описаниям испанцев, сравнительно развитой товарообмен между балангая­ми существовал в районах Лусона, населенных тагалами, пампанганами и илоками. Сохранившиеся фрагменты из тагальских судебников (XV—XVI вв.) содержат детально разработанные уложения, регламентирующие торговые сделки. Жители Лусо­на вели также морскую торговлю с населением центральных и южных территорий архипелага.

Центр внешней торговли (в северной части архипелага) сло­жился в районе современной Манилы задолго до вторжения испанцев. Ко времени испанского завоевания здесь находилась сильная федерация балангаев Майнила и Тондо с численностью населения до 2 тыс., управляемая феодальными правителями — раджами и дато. Это был единственный на архипелаге центр, который приобрел черты укрепленного городского поселении. Среди жителей Майнилы кроме земледельческого населения су­ществовала торгово-ремесленная прослойка. Возникновение в этом районе торгового центра было связано прежде всего с раз­витием прямой филиппино-китайской торговли. Ко времени испанского завоевания Китай занимал первое место во внешне­торговых связях Майнилы. Велась также оживленная торговля со странами Юго-Восточной Азии и с Японией.

Что касается уровня культуры филиппинцев, в целом он был ниже, чем у народов соседних азиатских стран, что объясня­лось замедленными темпами социально-экономического разви­тия архипелага. Черты племенной культуры, сложившейся в различных районах страны, отличаясь местным своеобразием, имели общие малайские истоки и в той или иной степени испы­тали воздействие индо-яванской и китайской культуры (осо­бенно у народов, населявших приморские территории и зани­мавшихся морской торговлей)[3]. Крупные равнинные народы (тагалы, висайя) имели собственную систему письма (этот факт отмечен многими испанскими авторами, которые с некоторым удивлением писали о большом числе грамотных среди «дика­рей-туземцев»), пользовались собственными алфавитами, соз­данными на основе южноиндийских. Образцов древней филип­пинской письменности почти не сохранилось — часть из них по­гибла от времени (филиппинцы писали на трудносохраняемых материалах — древесной коре, пальмовых и банановых листьях и т. д.), часть была уничтожена испанскими миссионерами.

Среди равнинных народов и наиболее развитых горных пле­мен были распространены разнообразные жанры фольклорно­го творчества. Фольклорное наследие тагалов — одного из са­мых развитых народов Филиппин — представлено стихотворны­ми пословицами, загадками, песнями, театрализованными дра­матическими представлениями. Эти последние носили стихо­творную форму, сопровождались пением и танцами. Наиболее распространенным их видом был карагатан — род поэтического состязания (на определенный сюжет), в котором участвовали мужчины и женщины. Жанр эпической поэзии получил разви­тие среди илоков, населявших северо-западные приморские районы Лусона, и ифугао, одного из наиболее крупных и разви­тых горных народов Лусона.

Непременным атрибутом всех обрядовых и культовых цере­моний повсюду на архипелаге были музыка и танцы. Испан­ские авторы отмечали обилие и разнообразие местных музы­кальных инструментов. Пигафетта писал, что жители Себу изготовляли многочисленные разновидности цимбал. Один из испанских хроникеров XVI в. сообщал, что на о-ве Самар все танцы сопровождались аккомпанементом на музыкальных инст­рументах, похожих на европейские гитары. Почти повсеместно на Лусоне и Висайских островах археологи находят древний и, по-видимому, один из самых популярных музыкальных инстру­ментов — кудьяпи (струнный инструмент, напоминающий гита­ру), который сохранился теперь только у тагалов и стал в та­гальской литературе поэтическим символом.

До прихода испанцев в северных и центральных районах Филиппин еще не сложилось единой религии. Религиозные воз­зрения их жителей в целом основывались на анимизме. У пле­мен, находившихся на различных стадиях разложения перво­бытнообщинного строя, из чисто анимистических представле­ний возник политеизм — поклонение сонму божеств, хотя и сохранялась прежняя вера в многочисленных духов, которые за­няли место, следующее за богами. Каждое божество наделя­лось определенными функциями, связанными с различными сферами человеческой жизни и деятельности (боги земледелия, дождя, урожая, войны, огня, любви, смерти и т. д.). Обожеств­лялись небесные светила, животные (крокодилы, акулы) и пти­цы. У развитых народов сложилась идея верховного божества, возвышающегося над остальными богами. У тагалов существо­вал культ верховного божества Батхала — творца земли и че­ловека. Весь окружающий мир филиппинцы населяли множест­вом духов (у тагалов они называются анито, у висайя — дивата) — покровителей жилищ, домашнего очага, лесов, рек, мо­рей, полей, пещер и т. д.

Широко распространено было среди филиппинцев почитание предков. Духам предков поклонялись как существам божест­венного порядка, выполняющим роль посредников между людьми и высшими сверхъестественными силами. Им воздава­лись ритуальные почести (из камня, кости, дерева вырезали идолов в память умерших, специальные подношения из пищи и вина приносили на могилы и т. п.). У многих племен сущест­вовали вера в загробную жизнь, понятие рая, идея вознаграж­дения в потустороннем мире. Храмовых сооружений, постоян­ных мест для ритуальных церемоний у филиппинцев не было, отсутствовало жреческое сословие. Религиозными ритуалами и обрядами жертвоприношений (состоявших обычно из рисового вина, фруктов, заколотых свиней, кур, иногда золота) руково­дили старые, почитаемые члены общины, обычно женщины, ре­же — мужчины, исполнявшие фактически функции жрецов.

Из горных племен наиболее развитые религиозные воззре­ния были у ифугао (в значительной степени сохранившиеся до наших дней). Пантеон ифугао включал множество богов и ду­хов, которыми они заселяли почти все окружавшие их предме­ты и явления; в честь божеств вырезались деревянные идолы, расставлявшиеся на дорогах, в домах, полях, лесах. Ри­туальные церемонии отправлялись жрецами и колдунами.

С начала XVI в. в северных и центральных районах Филип­пин стал распространяться ислам, уже утверждавшийся к это­му времени на юге архипелага (Минданао, Сулу). Он проникал яа север в основном из индонезийского султаната Бруней. В XVI в. жители султаната вели довольно активную торговлю с населением Лусона и Висайев, основывая на территории этих островов свои торговые фактории и поселения. Испанские ко­лонизаторы обнаружили поселения индонезийских торговцев из Брунея на территории Майнилы, в густозаселенном районе оз. Лагуна, ряде других пунктов Южного Лусона и на о-вах Миндоро и Себу (Висайи). Торговые поселения индоне­зийцев служили центрами пропаганды ислама среди местного населения. По свидетельству некоторых источников, на Лусоне и Висайских островах в 60—70-х годах XVI в. действовали также присылаемые из Брунея мусульманские проповедники. Процесс исламизации не носил, однако, массового характера, затронув лишь незначительную часть местной феодализирующейся верхушки в районах, расположенных по соседству с тор­говыми факториями и поселениями индонезийцев. Испанцы, захватившие Майнилу и Тондо в начале 70-х годов XVI в., от­мечали, что их правители и местная знать исповедовали мусульманскую религию и вели свое происхождение или находи­лись в родственных связях с правящей династией Брунея. Основная же масса жителей Майнилы и Тондо сохраняла при­верженность к старым языческим верованиям. Таким образом, ко времени испанского завоевания процесс распространения ислама на Лусоне и Висайских островах находился еще на са­мой первоначальной, зародышевой стадии. Продвижение исла­ма было остановлено испанскими колонизаторами, приступив­шими к христианизации филиппинского населения.



ОСОБЕННОСТИ РАЗВИТИЯ ЮЖНЫХ РАЙОНОВ ФИЛИППИН



Древняя и средневековая история Минданао и Сулу слабо­изучена из-за недостатка источников. В последнее время фи­липпинские ученые проявляют большой интерес к воссозданию исторического прошлого народов, населяющих южные районы страны. Много пробелов в изучении ранних периодов истории Юга Филиппин восполнено в результате выхода в свет в конце 60-х и в 70-е годы капитальных исследований филиппинского историка С. А. Махула. Ему удалось на основе сравнительного анализа генеалогических списков мусульманских правителей Сулу и Минданао — тарсила — проследить основные этапы политической истории этого района Филиппин начиная с периода проникновения туда ислама (XIV в.). Но остается почти неизученным доисламский период. Отдельные материалы (из индо­незийских и китайских источников), приведенные в работах С. А. Махула и других исследованиях, позволяют сделать вы­вод, что в целом развитие Юга Филиппин (точнее — Сулу, за­падных и южных территорий Минданао) с первых веков нашей эры опережало развитие северных и центральных районов Фи­липпинского архипелага. Среди факторов, способствовавших этому, следует указать на их географическую и историко-этническую близость к соседней индонезийской области, на тесные хозяйственные и культурные контакты с государства­ми древней цивилизации, расположенными на территории Ин­донезии, Малайи и Индокитая. Этим контактам способствова­ло направление хозяйственной деятельности народов Сулу и приморских территорий Юго-Западного Минданао, основу ко­торой составляли торговля, добыча жемчуга и морские про­мыслы.

Среди народов, населявших эти южные районы, по-видимо­му, уже в первые века нашей эры шел интенсивный процесс разложения первобытнообщинного строя и создания классово­го общества. До последнего времени в филиппинской и амери­канской историографии преобладала точка зрения о решающем значении исламизации, осуществлявшейся из Индонезии и Ма­лайи, для возникновения государственности на Сулу и Мин­данао. Исследования С. А. Махула показали, что формирова­ние государственности началось там еще в доисламский период и было связано с процессами их внутреннего развития. Ко вре­мени проникновения ислама (на Сулу — на рубеже XIII— XIV вв. и на Минданао — в середине XV в.) здесь уже суще­ствовали относительно централизованные феодальные и по­луфеодальные княжества со сложившимися правящими дина­стиями.

Подтверждением этого вывода служит наличие местных, доисламского происхождения титулов у представителей правя­щей верхушки. Помимо распространенных повсеместно на Фи­липпинах терминов «дато», «раджа» (или «раха») в примене­нии к общинным вождям на Сулу использовались титулы багинда и падука (или сирипада), обозначавшие: принц, князь, верховный правитель; на Минданао правители княжеств назы­вались думата. Наличие этих титулов индуистского происхож­дения свидетельствовало о тесных связях Филиппин с индиани-зированными индонезийскими государствами. В сулуанских тарсила в полные титулы султанов и их близких родственни­ков (в том числе женщин) вплоть до конца XIX в. включался один из индуистских королевских титулов — падука с целью показать их преемственность с древними местными (доислам­скими) династиями.

Первичные государственные образования на Сулу сложи­лись на центральном и самом крупном острове архипелага — Холо у народностей бурануны, тагимаа, баклайи[4]. Столица княжества буранунов была расположена в Маимбунге, где на­ходилась резиденция верховного правителя, носившего титул сирипада. Центры тагимаа и баклайев размещались соответст­венно в Буанса и Холо. Столичные поселения сулуанских кня­жеств были не только политико-административными, но и тор­говыми центрами, которые играли активную роль в морской торговле в островной части Юго-Восточной Азии.

В доисламский период наиболее развитой центр о-ва Мин­данао находился в долине р. Пуланги. Здесь возникли феодаль­ные княжества — Магинданао (в нижнем течении Пуланги) к Буайан (в среднем и верхнем течении Пуланги). Основное на­селение долины Пуланги составляли народности ирануны и магинданао. В княжестве Магинданао утвердилась династия из представителей иранунской знати. В правящей династии кня­жества Буайан преобладали выходцы из народности магинданао. Оба княжества представляли собой довольно устойчивые государственные образования, правители которых (дато, дума­та) обладали значительной властью. Территориально влияние правителей Магинданао распространялось почти на весь район расселения иранунов вдоль северо-западного побережья Минда­нао вплоть до устья р. Сибугай. Под контролем Буайана нахо­дились соседние внутренние районы острова, населенные отста­лыми племенами, которые облагались данью в пользу правителей княжества. Ирануны издавна занимались морской торгов­лей. Среди них были также племена морских кочевников, жив­ших пиратством, торговлей, морскими промыслами. Население Буайана было преимущественно земледельческим, торговлей занимались главным образом представители местной знати. Между княжествами шла длительная, упорная борьба за уста­новление контроля над всей долиной Пуланги.

С проникновением ислама начался новый этап историческо­го развития этих районов. Исламизация Филиппин была частью процесса распространения и утверждения ислама в малайско-индонезийском регионе, начавшегося на рубеже X—XI вв. На Филиппины ислам стал проникать из Индонезии и Малайи, где во второй половине XIII в. мусульманская религия завоевала уже прочные позиции. Сведения о начальном периоде распро­странения ислама на Филиппинах содержатся в тарсила. Они носят большей частью легендарный характер, но включают и элементы, основанные на исторических фактах. В исследова­ниях С. А. Махула, проделавшего большую работу по выявле­нию исторически достоверных данных, впервые воспроизведена общая картина проникновения ислама на Сулу и Минданао и установлены хронологические рамки этапов исламизации.

Первым объектом исламизации стал архипелаг Сулу. В последней четверти XIII в. здесь были основаны торговые фактории и поселения малайских торговцев-мусульман, кото­рые были первыми распространителями новой религии. Воз­можно, что некоторые из них брали в жены девушек из семей местной знати, а отдельные дато и представители сулуанской феодальной верхушки уже в этот период стали переходить в мусульманскую веру. Во второй половине XIV в. появились му­сульманские проповедники и миссионеры из Малайи, прибыв­шие с Явы, где они также занимались пропагандой мусульман­ской религии. Именно к этому времени относятся сведения в ранних сулуанских тарсила о посещении архипелага многочис­ленными макдумами (учеными), проповедовавшими мусульман­ское вероучение среди местных жителей. Подробно сообщалось о Карим-уль-Макдуме, который появился на Сулу, по-видимо­му, в 80-х годах XIV в. Известно, что он поселился в Буанса, где находилась резиденция правителя и знати тагимаа, и выстроил там мечеть. Правящая верхушка тагимаа была уже исламизирована, чем и объяснялась восторженная встреча макдума в Буаяса, описанная в источниках.

В начале XV в. в Буанса прибыл некий раджа Багинда, один из мелких правителей минангкабау. Он появился у бере­гов Холо с большим числом воинов и придворных и был сна­чала враждебно встречен местными дато и знатью, пытавшими­ся разгромить и потопить его флот. Однако после разъяснений, что экспедиция имеет миролюбивые цели и участники ее (му­сульмане) намерены поселиться в Буанса, ему и его людям было разрешено остаться на острове. Ни один из источников не сообщает имени раджи. Как известно, термин «багинда» индонезийского происхождения, употреблялся на Сулу в смысле «правитель, князь». Не установлено, носил ли этот титул раджа до прибытия в Буанса или стал его обладателем после того, как поселился на Сулу. Известно только, что он женился на дочери одного из местных дато и пользовался в Буанса большим политическим влиянием и властью.

Следующей стадией исламизации Сулу было создание му­сульманского султаната в середине XV в. Первым султаном Сулу считается Абу Бакр, принявший на троне мусульманский титул Шариф-уль-Хашим (полный титул включал также и местный традиционный титул — падука). Сведения о его жиз­ни до прибытия на Сулу разноречивы, но во всех сулуанских тарсила указывается на арабское происхождение Абу Бакра, поскольку, согласно мусульманской традиции, султан должен принадлежать к прямым потомкам Пророка или по крайней мере быть выходцем из арабов. Наиболее распространена вер­сия, по которой Абу Бакр в 30-е годы находился при дворе султана Малакки (возможно, был родственником султана), от­куда перебрался в Палембанг (Суматра), затем в Бруней. Из Брунея Абу Бакр прибыл в Буанса, где вскоре женился на до­чери раджи Багинда, принял титул султана в 1450 г., положив начало новой мусульманской династии на Сулу. Во время правления Абу Бакра, с 1450 по 1480 г., ислам превратился в государственную религию, началось формирование политиче­ских и социальных институтов, основанных на исламской тра­диции и шариате. Столица первого султана находилась в Буан­са (при преемниках Абу Бакра она была перенесена в Холо). Территориально султанат объединял княжества Буанса и Холо, расположенные в приморских районах. С созданием султа­ната ускорился процесс исламизации населения горных терри­торий о-ва Холо, входивших в состав княжества буранунов.

Исламизация Минданао началась полтора столетия спустя — с середины XV в. К этому времени относятся сведения в местных тарсила о деятельности миссионеров с архипелага Сулу. В начале XVI в. проповедниками ислама на Минданао стали мусульманские эмигранты из Малайи. Известную роль в этом сыграл захват Малакки (1511 г.), в то время крупнейше­го центра исламского мира в Юго-Восточной Азии, португаль­скими колонизаторами. Падение Малакки вызвало массовое бегство жителей, в том числе членов султанской семьи, при­дворных, знати, торговцев, устремившихся в соседние районы. Возможно, с этой миграцией было связано появление на Мин­данао шарифа Мухаммеда Кабунгсувана. На лодках морских кочевников-баджао он перебрался в Бруней, а в 1515 г. выса­дился в местечке Малабанг, на западном побережье Минданао. Согласно существовавшей традиции, шариф занялся распро­странением ислама в долине Пуланги и вскоре основал султа­нат, став первым султаном Магинданао. Сведения в ранних тарсила воспроизводят, однако, несколько иное и более сложное развитие событий. Первоначально шарифу, встреченному враж­дебно местными дато, удалось установить контроль лишь над небольшой территорией в районе Малабанга. В дальнейшем с помощью политических союзов с дато Магинданао и Буайана, подкрепленных его браком с дочерью местного правителя, Ка­бунгсуван добился усиления своих позиций в долине Пуланги. Но Кабунгсуван не носил титула султана, а был крупным ре­лигиозным и влиятельным политическим деятелем.

Создание на Минданао феодальных монархий по типу му­сульманских султанатов относится ко второй половине XVI в. В этот период после длительной борьбы с Буайаном на первый план выдвинулось княжество Магинданао. Чтобы укрепить престиж государства, в магинданаоских тарсила конца XVI в. Кабунгсуван изображался первым султаном Магинданао, осно­вателем мусульманской правящей династии. Поэтому счита­лось, что все султаны Магинданао — прямые потомки Кабунг­сувана (по мужской линии), в то время как правящая мусуль­манская династия Буайана ведет свое происхождение от дочери шарифа, т. е. связана с первым султаном по второстепенной, женской линии. Тем самым обосновывались претензии магинданаоских султанов на главенство как в Магинданао, так и в Буайане.

Процесс исламизации южных районов Филиппин, продол­жавшийся в течение трех столетий, в основном закончился на рубеже XVII в. Причина успешного внедрения ислама заклю­чалась в том, что в тот период там уже возникло классовое общество, нуждавшееся в новых, более сложных (сравнитель­но с раннеклассовыми) формах религии и идеологии. Не слу­чайно новая религия утвердилась в наиболее развитых центрах Сулу и Минданао. Даже на небольшом по площади о-ве Холо мелкие горные племена, находившиеся на стадии родового строя, остались незатронутыми влиянием ислама. К началу XVII в. на Минданао — самом крупном острове Филиппинското архипелага — ислам утвердился только в юго-западном при­морском районе. С начала XVII в. правители султаната Магин­данао, обеспокоенные появлением на севере испанских конки­стадоров, стали отправлять мусульманских проповедников в соседние, неисламизированные районы. В результате в XVII в. были исламизированы маранао — одна из крупных народно­стей Минданао, — заселявшие район оз. Ланао. Однако пропа­ганда ислама (равно как и попытки христианизации, предпри­нимавшиеся испанскими миссионерами) не имела никакого успеха у многочисленных племен внутренних районов Минда­нао, находившихся на примитивных стадиях развития.

Исламизация Сулу и княжеств Юго-Западного Минданао оказала глубокое воздействие на развитие этого района Фи­липпин. Одним из важных последствий исламизации был рост связей между этими районами и соседним малайско-индонезийским регионом. Общность религии способствовала укреплению исторически сложившихся культурных, экономических и поли­тических связей. Филиппинские султанаты рассматривались как составная часть всего мусульманского мира (Дар-уль-ислама) и, в более узком смысле, мусульманской общины в Юго-Восточной Азии. Исламизация Сулу и Минданао сопровожда­лась экономической экспансией индонезийского и малайского торгового капитала, завоевавшего там господствующие пози­ции. Общность религии и генеалогические связи между пред­ставителями правящих династий в филиппинских султанатах и; соседних мусульманских странах содействовали развитию воен­но-политических, союзнических отношений. С начала испанских колониальных захватов на Филиппинах тесные связи с сосед­ними мусульманскими государствами приобрели первостепенное значение в борьбе народов Юга против колонизаторов.

Исламизация оказала серьезное влияние на процесс внут­реннего развития Сулу и Минданао, укрепив ранее сложившую­ся государственность, так как сопровождалась перестройкой политической структуры по образцу мусульманских государств малайско-индонезийского региона, усвоением мусульманских правовых норм. Старые политические институты «е исчезли полностью, они частично модернизировались, а частично при­способились к новой структуре. Создание султанатов способст­вовало централизации государственной власти. Эта тенденция наиболее отчетливо прослеживалась в султанате Сулу, где сул­тан занимал высший пост в государстве и обладал верховной исполнительной, законодательной и судебной властью. Он был также верховным военным и религиозным вождем. В качестве последнего султан производил назначения на все религиозные посты, вплоть до самых низших.

На следующей ступени политической и социальной иерар­хии находились многочисленные дато. В их среде выделялись так называемые королевские дато, которые считались потомка­ми первого султана, в то время как обычные, некоролевские дато вели происхождение из семей местных доисламских фео­дальных правителей. Из числа королевских дато султаны на­значали двух министров (везиров), носивших титулы «раджа бендахара» (они выполняли функции главного министра и бли­жайшего советника султана) и «раджа муда» (верховный судья). Последний был наследником трона, и потому обычно этот паст занимал брат или племянник царствующего султа­на[5]. Оба министра возглавляли специальный совет при султа­не («рума бихара»), члены которого частично назначались султаном, частично избирались из среды королевских дато. Совет занимался обсуждением законопроектов, вопросов финан­сов, торговли, внешней политики. При обсуждении вопросов, связанных с торговлей, на заседания совета приглашались представители орангкайа — прослойки богатого, незнатного на­селения, занятого главным образом коммерческой деятель­ностью в крупных масштабах.

В административном отношении султанат был разделен на округа, во главе которых стояли панглима — чиновники, на­значавшиеся султаном, ведавшие сбором налогов в пользу трона и одновременно отвечавшие за лояльность населения, в особенности местных дато.

Политика государственной централизации, проводившаяся султанами, находила поддержку у высшего мусульманского ду­ховенства, что способствовало усилению султанской власти. В истории Сулу нет крупных феодальных междоусобиц и войн, хотя проявления недовольства укреплением централизо­ванной власти султанов со стороны местной феодальной знати и борьба за престол различных группировок дато происходили часто.

По имеющимся источникам трудно проследить особенности социально-экономических отношений на Сулу. Известно, что султан был собственником земли ,на определенной, ограничен­ной территории[6]. Султан и дато представляли основную кате­горию крупных феодальных землевладельцев. Обрабатывавшие-их земли крестьяне облагались натуральными повинностями. В хозяйстве довольно широко применялся труд домашних ра­бов — в них превращали пленников, захваченных в войнах и пиратских набегах. Основным направлением хозяйственной: деятельности была морская торговля, в которой принимали участие почти все категории местного населения. Торговля служила одним из важнейших источников государственных и личных доходов султана и знати. Самые крупные барыши полу­чали султаны, принимавшие непосредственное участие в ком­мерческих операциях и пользовавшиеся рядом торговых приви­легий. С подъемом торговли в XVI — начале XVII в. были свя­заны развитие ремесленного производства и рост городов. Холо, столица султаната с конца XV в., превратился в XVI в. в крупный торгово-ремесленный центр Юго-Восточной Азии, куда стекались товары со всей Азии и который славился своими искусными мастерами, — оружейниками, ювелирами, резчиками по дереву.

Что касается мусульманских государств на Минданао, то на начальном этапе их развития (вторая половина XVI — первая четверть XVII в.) тенденция к государственной централизации проявлялась здесь намного слабее, нежели в Сулу. Власть сул­тана Магинданао, номинально являвшегося верховным главой государства, высшим религиозным и военным вождем, ограни­чивалась фактически собственно султанскими землями (типа королевского домена), в то время как на остальных террито­риях размещались вассальные княжества и владения местных феодалов, хозяева которых чувствовали себя независимыми. История Магинданао и Буайана в этот период заполнена фео­дальными усобицами и войнами, прекратившимися к 30-м годам XVII в., когда на территории Минданао возникло сильное централизованное государство.

Появление в Юго-Восточной Азии европейских колонизато­ров, существование у границ султанатов колониальных владений Испании и Голландии не могло не оказывать влияния на ход исторического развития филиппинского Юга. С завоеванием Индонезии Голландией и установлением голландской торговой монополии в Юго-Восточной Азии сузилась сфера торговой деятельности филиппинских султанатов, нарушились истори­чески сложившиеся экономические связи с малайско-индонезийским регионом. В результате последовал постепенный упа­док внешней торговли, ремесленного производства, прекратил­ся рост городов; одновременно стала развиваться контрабанд­ная торговля, усилились пиратство, морской разбой. Длитель­ное пребывание во враждебном окружении, постоянная угроза иноземных вторжений и захватов приводили к растущей изо­ляции южных районов, застою в экономической и общественной жизни, консервации средневековых социальных, политических и религиозных институтов.

Но к началу испанского завоевания Филиппин южные сул­танаты представляли собой довольно сильные феодальные го­сударства, обладавшие значительной военной мощью, тесно связанные экономически и политически с соседними мусульман­скими странами.


[1] Выводы о существовании на Филиппинах рабовладельческого строя, ос­нованные на неточной интерпретации испанских терминов, встречаются в не­которых исторических исследованиях. В современном филиппиноведении (со­ветском и зарубежном) в результате более глубокого и критического изучения испанских источников утвердилась точка зрения об отсутствии в доколониаль­ных Филиппинах рабовладельческого общества.

[2] Предполагают, что он назван по имени дато Калантиао — правителя федерации балангаев на о-ве Панай, т. е. в одном из наиболее развитых центров архипелага.

[3] Здесь речь идет о жителях Лусона и Висайских островов. Культура народов Юга Филиппин (о-в Минданао, архипелаг Сулу), которые к этому времени подверглись исламизации, развивалась под заметным влиянием арабско-индонезийской мусульманской культурной традиции (литература, музыка, народное прикладное искусство).

[4] Тагимаа и баклайи — предки современных таусугов и сулу, населяющих архипелаг Сулу и южную часть Палавана.

[5] В султанатах Сулу и Магинданао отсутствовала система прямого престолонаследия (от отца к сыну). Преемником умершего султана становился его брат или племянник. Официально провозглашение нового султана про­исходило на собрании дато, съезжавшихся в столицу из разных районов стра­ны. В отдельных случаях верх одерживали оппозиционные дато, добивавшиеся утверждения на троне не официального наследника, а своего ставленника из числа королевских дато. В крайне редких случаях трон переходил к одному из сыновей умершего султана.

[6] Согласно некоторым источникам, первый султан, Абу Бакр, пытался объявить все земли собственностью короны, что встретило энергичное сопро­тивление со стороны местных дато, владевших обширными территориями. В результате султан вынужден был пойти на компромисс, получив в личную собственность земли на побережье о-ва Холо и территории вокруг столицы (на расстоянии, «где был слышен королевский гонг или барабан») и оставив за прежними владельцами значительные земельные угодья.