t1aro
alZarif
Dr.Schmeisser
KhanBagatur
gurvinek2005
Crusader556
Haktar
Mady
Valyrian_Legionnaire
DinarMayor
Corrector
kosak4
Farin Frostgeir
Книга, является одним из классических выражений жанра научно-популярной литературы, посвященной эпохе викингов. Дж. П. Каппер рассматривает Британские острова как сборный пункт, в котором пересекались и сплетались в единый клубок судьбы десятков тысяч скандинавских воинов. На земле Британии началась и на ней же завершилась для Запада эпоха викингов. Автор прослеживает судьбы наиболее ярких личностей, которые стали символами эпохи и о которых отечественный читатель порой знает не так уж много. Детальный разбор того, что происходило в Шотландии, Ирландии, на Оркнейских, Шетландских и Гебридских островах, явится для многих ценным подспорьем для восполнения лакун в информации о викингах. Структура книги позволяет отчетливо ощутить, что в эпоху викингов добрая половина Старого Света была едина, и одну из самых важных ролей в этом процессе сыграли викинги.
Год издания 2003
Оглавление:
Spoiler (expand)
От редактора.
Предисловие.
Глава I. Морские скитальцы.
Глава II. Меч и щит.
Глава III. Домашний очаг и родное поместье.
Глава IV. Длинные корабли.
Глава V. В Англии.
Глава VI. В Ирландии.
Глава VII. На островах.
Глава VIII. Добрая страна Винланд.
Глава IX. От молота Тора к кресту.
Глава X. Святой викинг.
Глава XI. Путешественники в Йорсалир.
Глава XII. Последний из викингов.
Глава XIII. «Up-helly-aa».
Библиографические примечания.
Приложения.
Предисловие.
Глава I. Морские скитальцы.
Глава II. Меч и щит.
Глава III. Домашний очаг и родное поместье.
Глава IV. Длинные корабли.
Глава V. В Англии.
Глава VI. В Ирландии.
Глава VII. На островах.
Глава VIII. Добрая страна Винланд.
Глава IX. От молота Тора к кресту.
Глава X. Святой викинг.
Глава XI. Путешественники в Йорсалир.
Глава XII. Последний из викингов.
Глава XIII. «Up-helly-aa».
Библиографические примечания.
Приложения.
От редактора
Spoiler (expand)
Книга, которую держит в руках читатель, является одним из наиболее классических выражений жанра научно-популярной литературы — в том смысле, что она лежит на той не вполне отчетливой грани, где строгая академическая наука соприкасается с художественной литературой. В такой сфере, как история походов и деятельности викингов, упомянутая грань вообще малоуловима. В самом деле — ведь большинство информации, которая доступна нам, информации, касающейся этих вождей, воинов, торговцев и рыболовов Севера, почерпнуто из художественных по сути своей произведений — из саг и стихов скальдов. Да и сами люди той эпохи вполне осознанно и целенаправленно стремились — в большинстве случаев, — к тому, чтобы история их жизни оставалась в памяти потомков своеобразным эпическим памятником. Именно поэтому, сколь бы литературным и образным ни казался нам язык подобных произведений современных авторов, не вызывает никаких сомнений, что сами герои их повествования остались бы вполне довольны тем, как их описывают. И даже это не самое главное. Важнее то, что такой подход помогает нам самим лучше понять эпоху, о которой, при всем желании, невозможно говорить только языком цифр, графиков и социологических абстракций.
Блестящая, написанная «на одном дыхании», книга «Викинги Британии» увидела свет в 1937 году, в очень своеобразный период мировой истории. Европа, застывшая, как кролик перед удавом, в общеизвестном оцепенении перед готовой вот-вот разразиться мировой войной — в которую, впрочем, практически никто на Западе не верил, — совершенно однозначно достигла пика своего могущества. Цивилизация Старого Света переживала последние годы своего абсолютного всевластия, перед тем как в самоубийственной междоусобице окончательно уступить верхнюю ступень пьедестала Новому Свету и Третьему миру. Симптоматично, что саморефлексия европейцев достигла тогда наиболее завершенных форм. А одной из самых ярких страниц прошлого древнего континента, и уж, конечно, одной из привлекательнейших для главных его этносов, была эпоха викингов. И немцы, и французы, и англичане — не говоря, разумеется, о самих скандинавах — все они воспринимали эту эпоху как часть
Заявленная в названии тема не становится для автора догмой и единственной целью — это лишь отправная точка. В самом деле, при чтении этой книги возникает ощущение, что стоишь на главной площади средневекового города, от которой в разные стороны разбегаются дороги, ведущие далеко за горизонт, но объединенные именно этой площадью, которая делает их одним целым. Именно таким образом Дж. П. Каппер рассматривает Британские острова как тот сборный пункт, в котором пересекались и сплетались в единый клубок судьбы тысяч и десятков тысяч скандинавских воинов. И куда бы ни приводила их судьба — обратно в Норвегию и Данию, на холодные острова Атлантики, в далекий и неизведанный Винланд или в не менее странный и, в общем-то, не более доступный для викинга Иерусалим, — повсюду находились люди, с которыми судьбы героев были переплетены, а нити эти тянулись именно на Британские острова.
И это неудивительно — ведь на земле Британии началась и на ней же завершилась для Запада эпоха викингов, на тверди Туманного Альбиона викинги пробыли, как говорится, «от звонка до звонка». Расположенная от Скандинавии в трех днях пути через Северное море, Англия самой природой была предназначена стать вторым домом для северян.
Автор, в распоряжении которого было не так много места на страницах сравнительно небольшой книги, не мог, естественно, рассказать обо всем. Однако ему удалось проследить судьбы наиболее ярких личностей, которые по праву стали символами эпохи и о которых отечественный читатель порой знает не так уж и много: ведь большинство саг по-прежнему не переведено на русский язык, а в советской и российской традиции все же наибольшее внимание уделялось сагам исландского круга и тем событиям, которые были связаны с самой Скандинавией. Поэтому не вызывает сомнений, что детальный разбор того, что происходило в Шотландии, Ирландии, на Оркнейских, Шетландских и Гебридских островах, явится для многих ценным подспорьем в восполнении лакун массива информации о викингах.
Блестящая, написанная «на одном дыхании», книга «Викинги Британии» увидела свет в 1937 году, в очень своеобразный период мировой истории. Европа, застывшая, как кролик перед удавом, в общеизвестном оцепенении перед готовой вот-вот разразиться мировой войной — в которую, впрочем, практически никто на Западе не верил, — совершенно однозначно достигла пика своего могущества. Цивилизация Старого Света переживала последние годы своего абсолютного всевластия, перед тем как в самоубийственной междоусобице окончательно уступить верхнюю ступень пьедестала Новому Свету и Третьему миру. Симптоматично, что саморефлексия европейцев достигла тогда наиболее завершенных форм. А одной из самых ярких страниц прошлого древнего континента, и уж, конечно, одной из привлекательнейших для главных его этносов, была эпоха викингов. И немцы, и французы, и англичане — не говоря, разумеется, о самих скандинавах — все они воспринимали эту эпоху как часть
Заявленная в названии тема не становится для автора догмой и единственной целью — это лишь отправная точка. В самом деле, при чтении этой книги возникает ощущение, что стоишь на главной площади средневекового города, от которой в разные стороны разбегаются дороги, ведущие далеко за горизонт, но объединенные именно этой площадью, которая делает их одним целым. Именно таким образом Дж. П. Каппер рассматривает Британские острова как тот сборный пункт, в котором пересекались и сплетались в единый клубок судьбы тысяч и десятков тысяч скандинавских воинов. И куда бы ни приводила их судьба — обратно в Норвегию и Данию, на холодные острова Атлантики, в далекий и неизведанный Винланд или в не менее странный и, в общем-то, не более доступный для викинга Иерусалим, — повсюду находились люди, с которыми судьбы героев были переплетены, а нити эти тянулись именно на Британские острова.
И это неудивительно — ведь на земле Британии началась и на ней же завершилась для Запада эпоха викингов, на тверди Туманного Альбиона викинги пробыли, как говорится, «от звонка до звонка». Расположенная от Скандинавии в трех днях пути через Северное море, Англия самой природой была предназначена стать вторым домом для северян.
Автор, в распоряжении которого было не так много места на страницах сравнительно небольшой книги, не мог, естественно, рассказать обо всем. Однако ему удалось проследить судьбы наиболее ярких личностей, которые по праву стали символами эпохи и о которых отечественный читатель порой знает не так уж и много: ведь большинство саг по-прежнему не переведено на русский язык, а в советской и российской традиции все же наибольшее внимание уделялось сагам исландского круга и тем событиям, которые были связаны с самой Скандинавией. Поэтому не вызывает сомнений, что детальный разбор того, что происходило в Шотландии, Ирландии, на Оркнейских, Шетландских и Гебридских островах, явится для многих ценным подспорьем в восполнении лакун массива информации о викингах.
Предисловие
Spoiler (expand)
В первую очередь несколько слов следует, пожалуй, сказать о написании в этой книге личных имен. Считаясь с тем разнообразием, которое свойственно скандинавским и саксонским именам, автор будет руководствоваться при их написании исключительно своим собственным вкусом. Например, Swein, Swain, Sweyn, Swend, Svend — все это одно и то же имя. Мне же самому больше нравится писать их так, чтобы при чтении можно было легко произносить идущие подряд согласные, на манер английского языка. Поэтому я пишу Свейн (Swain), хотя, быть может, это и не совсем верно. Однако я отказываюсь сокращать имя «Канут» (Canute) до неудобопроизносимого «Кнут» (Knut).
Список основных работ и источников приведен в приложении. При этом я должен отдельно выразить особую признательность за безвозмездно предоставленное мне право приводить цитаты из уже опубликованных саг. Эрлинг Монсен, а также руководства издательского дома
W. Heffer and Sons предоставили мне замечательную возможность приводить цитаты из выполненного Монсеном полного перевода «Круга Земного» (Heimskringla); хранитель Н. М. Stationary Office ал возможность приводить цитаты из «Саги об оркнейцах», а господа из компании J. D. Dent and Sons — не только из «Круга Земного» в переводе Сэмьюэла Лэйнга (Samuel Laing), но также и из «Саги о Ньяле» и из «Саги о Греттире» (все они опубликованы в серииEveryman Library).Редактор журнала«Blue Peter»
позволил мне использовать в качестве материала для глав две статьи, опубликованные под моим именем в этом издании под названием «Путешественники в Йорсалир» (The Jorsalafarers и «Последний из викингов» (The Last of the Vikings)).
И наконец, я весьма обязан госпоже Констанс Эллис за то, что она любезно предоставила в мое распоряжение собственные рукописные переводы различных саг; моим друзьям, Эдварду Крэнкшоу и Горацию Лизу — за их самую разнообразную помощь, а также — больше всех остальных — моей жене.
Список основных работ и источников приведен в приложении. При этом я должен отдельно выразить особую признательность за безвозмездно предоставленное мне право приводить цитаты из уже опубликованных саг. Эрлинг Монсен, а также руководства издательского дома
W. Heffer and Sons предоставили мне замечательную возможность приводить цитаты из выполненного Монсеном полного перевода «Круга Земного» (Heimskringla); хранитель Н. М. Stationary Office ал возможность приводить цитаты из «Саги об оркнейцах», а господа из компании J. D. Dent and Sons — не только из «Круга Земного» в переводе Сэмьюэла Лэйнга (Samuel Laing), но также и из «Саги о Ньяле» и из «Саги о Греттире» (все они опубликованы в серииEveryman Library).Редактор журнала«Blue Peter»
позволил мне использовать в качестве материала для глав две статьи, опубликованные под моим именем в этом издании под названием «Путешественники в Йорсалир» (The Jorsalafarers и «Последний из викингов» (The Last of the Vikings)).
И наконец, я весьма обязан госпоже Констанс Эллис за то, что она любезно предоставила в мое распоряжение собственные рукописные переводы различных саг; моим друзьям, Эдварду Крэнкшоу и Горацию Лизу — за их самую разнообразную помощь, а также — больше всех остальных — моей жене.
-Добавлено-
Глава I Морские скитальцы
Spoiler (expand)
В самом слове «викинг» живет романтика. Ни один другой народ не может сравниться колоритностью с образом этих бешеных белокурых гигантов, державших в страхе добрую половину побережья всей Европы. От знойной Африки до льдов севера России, от Дублина до Константинополя едва ли найдется берег, не усвоивший, что значит знамя с изображением ворона.
Являя собою пример суровой жизни и героической смерти, эти, по сути своей, обыкновенные грабители обязаны своим особенным очарованием именно искусству мореплавания. Вообразите себе сухопутного викинга, и его образ сразу же потеряет всю свою силу. Слава военных подвигов закрепилась за норвежцами, однако все они — и норвежцы, и датчане, и шведы — без сомнения занимают достойное место среди самых первых в мире моряков. Обратитесь, например, к мореходам древнего Средиземноморья: большая часть путешествий классической эпохи представляла собой не более чем обычное плавание вдоль побережья. Когда галеры Цезаря шли к Британии, капитаны прокладывали свой курс от мыса к мысу вдоль берегов Испании и Галлии. Не часто случалось так, чтобы их нельзя было заметить с берега. Норманны же, напротив, подобно одним только финикийцам, не испытывали никакого страха перед плаванием в открытом море. Какие другие морские плавания древности можно сравнить с путешествиями в Исландию или в Гренландию, не говоря уж об Америке?!
Едва уловимая притягательность присуща самому слову «викинги», несмотря на то, что оно значит просто «люди из залива». Имя «норманны» также не затмило славу опустошителей Британии. Но блеск их тускнеет, когда историки беспристрастно навешивают ярлык «датчане», «даны» и на датчан, и на шведов, и на норвежцев, причем и на моряков, и на сухопутных жителей. «Морские конунги» звучит уже более внушительно. Правда, звание это было лишь почетным титулом, который носили викинги исключительно благородного происхождения, командовавшие собственными эскадрами на море: «с огромным войском, но без земли», как говорится в сагах. Я полагаю, что в этой книге будет лучше всего употреблять слова «викинги» и «норманны» как синонимы, в то время как две народности различать при помощи слов «норвежцы» и «даны».
![Imp]()
Карта «На запад через море»
Если задаться вопросом: «Кем были викинги?», то ответ очевиден: они — пираты-скандинавы эпохи викингов. На первый взгляд все просто. Однако границы самой эпохи викингов определить ничуть не легче, чем границы любой иной «эпохи». У нее нет определенного начала и фиксированного конца. В самом лучшем случае мы можем утверждать, что она началась тогда, когда в туманной древности на берег Англии были вытащены первые черные корабли, и продолжалась все то время, пока норманны постепенно превращались в более или менее законопослушных граждан. В грубом приближении эпоху викингов обычно связывают с периодом между девятым и одиннадцатым столетиями. Но даже в таком случае к эпохе викингов придется отнести значительные промежутки времени до и после указанных границ. Если обратиться, например, к завершению эпохи викингов, то викинги с островов Северной Британии нападали и предавали огню наше побережье приблизительно вплоть до тринадцатого столетия: спустя многие годы после того, как норманны проложили путь от своей родины через Северное море, Свейн, которого называют «последним из викингов», но который, собственно говоря, не был последним, погиб с окровавленным мечом в руке уже во времена правления Генриха II.
Точно так же обстоят дела и с началом эпохи. В самом конце восьмого столетия норвежцы высадились на побережье Англии, возле Дорчестера, и убили обратившегося к ним за разъяснениями чиновника. Они разграбили несколько английских аббатств и, пройдя по северу Шотландии, добавили к этому списку Айону и церковь в бухте Дублина. «Вот церковь святого Кутберта, обагренная кровью священников Христа», — восклицает живший в восьмом веке монах со Святого острова.
Являя собою пример суровой жизни и героической смерти, эти, по сути своей, обыкновенные грабители обязаны своим особенным очарованием именно искусству мореплавания. Вообразите себе сухопутного викинга, и его образ сразу же потеряет всю свою силу. Слава военных подвигов закрепилась за норвежцами, однако все они — и норвежцы, и датчане, и шведы — без сомнения занимают достойное место среди самых первых в мире моряков. Обратитесь, например, к мореходам древнего Средиземноморья: большая часть путешествий классической эпохи представляла собой не более чем обычное плавание вдоль побережья. Когда галеры Цезаря шли к Британии, капитаны прокладывали свой курс от мыса к мысу вдоль берегов Испании и Галлии. Не часто случалось так, чтобы их нельзя было заметить с берега. Норманны же, напротив, подобно одним только финикийцам, не испытывали никакого страха перед плаванием в открытом море. Какие другие морские плавания древности можно сравнить с путешествиями в Исландию или в Гренландию, не говоря уж об Америке?!
Едва уловимая притягательность присуща самому слову «викинги», несмотря на то, что оно значит просто «люди из залива». Имя «норманны» также не затмило славу опустошителей Британии. Но блеск их тускнеет, когда историки беспристрастно навешивают ярлык «датчане», «даны» и на датчан, и на шведов, и на норвежцев, причем и на моряков, и на сухопутных жителей. «Морские конунги» звучит уже более внушительно. Правда, звание это было лишь почетным титулом, который носили викинги исключительно благородного происхождения, командовавшие собственными эскадрами на море: «с огромным войском, но без земли», как говорится в сагах. Я полагаю, что в этой книге будет лучше всего употреблять слова «викинги» и «норманны» как синонимы, в то время как две народности различать при помощи слов «норвежцы» и «даны».
Карта «На запад через море»Если задаться вопросом: «Кем были викинги?», то ответ очевиден: они — пираты-скандинавы эпохи викингов. На первый взгляд все просто. Однако границы самой эпохи викингов определить ничуть не легче, чем границы любой иной «эпохи». У нее нет определенного начала и фиксированного конца. В самом лучшем случае мы можем утверждать, что она началась тогда, когда в туманной древности на берег Англии были вытащены первые черные корабли, и продолжалась все то время, пока норманны постепенно превращались в более или менее законопослушных граждан. В грубом приближении эпоху викингов обычно связывают с периодом между девятым и одиннадцатым столетиями. Но даже в таком случае к эпохе викингов придется отнести значительные промежутки времени до и после указанных границ. Если обратиться, например, к завершению эпохи викингов, то викинги с островов Северной Британии нападали и предавали огню наше побережье приблизительно вплоть до тринадцатого столетия: спустя многие годы после того, как норманны проложили путь от своей родины через Северное море, Свейн, которого называют «последним из викингов», но который, собственно говоря, не был последним, погиб с окровавленным мечом в руке уже во времена правления Генриха II.
Точно так же обстоят дела и с началом эпохи. В самом конце восьмого столетия норвежцы высадились на побережье Англии, возле Дорчестера, и убили обратившегося к ним за разъяснениями чиновника. Они разграбили несколько английских аббатств и, пройдя по северу Шотландии, добавили к этому списку Айону и церковь в бухте Дублина. «Вот церковь святого Кутберта, обагренная кровью священников Христа», — восклицает живший в восьмом веке монах со Святого острова.
-Добавлено-
Spoiler (expand)
Судя по всему, эти ранние набеги — одни из первых случайных разведок, которые в поисках легкой добычи проводились викингами повсюду. Возможно, что такие грабительские походы были делом даже отдельных семей — эти первые волны того прилива, который вскоре во внезапном своем неистовстве должен был затопить берега всей Британии: от дальних Шетландских островов вплоть до островов Силли.
Первыми, кто нанес удар, были норвежцы, выходцы из Норвегии. Вынужденные жить изолированными группами на берегу фьордов или заливов по причине того, что внутреннюю часть их страны составляли горы, норвежцы уже обладали всеми теми инстинктами и чертами, которые с такой интенсивностью были выражены в викингах. Кроме того, каждый норвежец был индивидуалистом, постоянно сражавшимся за свою землю. Рыбой — его основной жатвой — он располагал в изобилии; труд же в пределах своего хутора не давал развернуться его темпераменту и бьющей через край энергии. Ему требовались смена обстановки и приключения — какой же иной путь был для него лучше, чем путешествие по морю, дорога к которому начиналась прямо у дверей его дома?
К тому времени викинги уже обучились своему ремеслу, на протяжении многих столетий совершая набеги и отражая вражеские нападения на всем пространстве Балтийского моря, а также вдоль ближайших берегов к югу от Норвегии. Эти походы изобиловали славными сражениями, но добычу Балтика давала скудную. Там не было ни аббатств, которые можно было бы разграбить, ни чужих земель с новыми, невиданными богатствами, которые можно было бы захватить. Британия же сулила норвежцам все, что морской разбойник мог пожелать, стоило только указать ему к ней путь. Пришедший с неведомого Севера, он, помимо своего вооружения, пугал своей таинственностью. Его корабль, словно разинувшее пасть чудище морских глубин, исчезал за горизонтом столь же внезапно, как и появлялся, и следами его на земле оставались лишь дымящиеся развалины. Нетрудно представить себе и триумфальное возвращение искателей приключений к причалу семейного имения. Одного только взгляда на длинный корабль, доверху нагруженный богатствами, или на украшения из золота и серебра, в которые хвастливо разрядилась его команда, было достаточно, чтобы внушить неугомонной молодежи нестерпимое желание испытать свои силы в беззаботных, словно игра в салочки, походах «на запад через море».
Датский рог войны издревле вторил эхом норвежскому. Для датчан путь, ведущий в Англию, был быстрее и легче. Они могли приплыть напрямую через Северное море или же пройти вдоль берегов Нидерландов, чтобы совершить переход по открытому морю еще короче. По тому ли, или по другому пути, но восточные ветры приносили с собой черные паруса смерти, становившейся от лета к лету все более жестокой. Началось завоевание Англии датчанами. В середине девятого века датчане впервые остались на английской земле на зиму, вследствие чего хорошо подготовились к долгой борьбе, которая привела к тому, что из рук короля Альфреда была вырвана область Датского права — Денло (Danelaw).
Несмотря на то, что иногда и датчанин, и норвежец достигали Ла-Манша, минуя по дороге одни и те же стоянки во Франции и Фландрии, пути их были различны. В Нортумбрии они встречались, сражались, общались друг с другом; однако кратчайший путь к захватывающим приключениям пролегал от Норвегии вокруг Северной Шотландии. Пробившись через пролив Пентланд-Ферт, норвежцы поворачивали на юг, где среди узких морских проливов западного побережья находили идеальное место для охоты.
Богатство ирландской Церкви вскоре привлекло их, а после них — и датчан. Тут и там вдоль ирландского берега незанятые устья рек превращались в морские базы, а базы перерастали в королевства. «Светлые чужестранцы» и «Темные чужестранцы» резко повернули историю Ирландии, подобно тому как историю Англии изменили датчане Нортумбрии и норвежцы Камбрии.
Нападение на Британию, однако, было только одной из фаз нашествия викингов. Пока одни норвежцы основывали свои маленькие королевства в Ирландии, другие нащупали путь к югу, в Средиземное море, и уже занимались тем, что совершали набеги на Ривьеру и разоряли города Италии.
Норвежцы и датчане вместе разграбили Париж и совершали глубокие рейды вдоль доброй дюжины французских рек, выходя из своих укрепленных лагерей в устьях, огнем прокладывая путь завоевания Нормандии. Тем временем шведы из Балтийского моря продвинулись вниз по Днепру или Двине через сердце Руси столь далеко, что чуждый звук их речи побеспокоил народы, жившие по берегам Черного моря, и самые стены Константинополя. Они двигались на восток, на запад, на юг и на север: словно все увеличивающийся рой ос из своего улья.
Первыми, кто нанес удар, были норвежцы, выходцы из Норвегии. Вынужденные жить изолированными группами на берегу фьордов или заливов по причине того, что внутреннюю часть их страны составляли горы, норвежцы уже обладали всеми теми инстинктами и чертами, которые с такой интенсивностью были выражены в викингах. Кроме того, каждый норвежец был индивидуалистом, постоянно сражавшимся за свою землю. Рыбой — его основной жатвой — он располагал в изобилии; труд же в пределах своего хутора не давал развернуться его темпераменту и бьющей через край энергии. Ему требовались смена обстановки и приключения — какой же иной путь был для него лучше, чем путешествие по морю, дорога к которому начиналась прямо у дверей его дома?
К тому времени викинги уже обучились своему ремеслу, на протяжении многих столетий совершая набеги и отражая вражеские нападения на всем пространстве Балтийского моря, а также вдоль ближайших берегов к югу от Норвегии. Эти походы изобиловали славными сражениями, но добычу Балтика давала скудную. Там не было ни аббатств, которые можно было бы разграбить, ни чужих земель с новыми, невиданными богатствами, которые можно было бы захватить. Британия же сулила норвежцам все, что морской разбойник мог пожелать, стоило только указать ему к ней путь. Пришедший с неведомого Севера, он, помимо своего вооружения, пугал своей таинственностью. Его корабль, словно разинувшее пасть чудище морских глубин, исчезал за горизонтом столь же внезапно, как и появлялся, и следами его на земле оставались лишь дымящиеся развалины. Нетрудно представить себе и триумфальное возвращение искателей приключений к причалу семейного имения. Одного только взгляда на длинный корабль, доверху нагруженный богатствами, или на украшения из золота и серебра, в которые хвастливо разрядилась его команда, было достаточно, чтобы внушить неугомонной молодежи нестерпимое желание испытать свои силы в беззаботных, словно игра в салочки, походах «на запад через море».
Датский рог войны издревле вторил эхом норвежскому. Для датчан путь, ведущий в Англию, был быстрее и легче. Они могли приплыть напрямую через Северное море или же пройти вдоль берегов Нидерландов, чтобы совершить переход по открытому морю еще короче. По тому ли, или по другому пути, но восточные ветры приносили с собой черные паруса смерти, становившейся от лета к лету все более жестокой. Началось завоевание Англии датчанами. В середине девятого века датчане впервые остались на английской земле на зиму, вследствие чего хорошо подготовились к долгой борьбе, которая привела к тому, что из рук короля Альфреда была вырвана область Датского права — Денло (Danelaw).
Несмотря на то, что иногда и датчанин, и норвежец достигали Ла-Манша, минуя по дороге одни и те же стоянки во Франции и Фландрии, пути их были различны. В Нортумбрии они встречались, сражались, общались друг с другом; однако кратчайший путь к захватывающим приключениям пролегал от Норвегии вокруг Северной Шотландии. Пробившись через пролив Пентланд-Ферт, норвежцы поворачивали на юг, где среди узких морских проливов западного побережья находили идеальное место для охоты.
Богатство ирландской Церкви вскоре привлекло их, а после них — и датчан. Тут и там вдоль ирландского берега незанятые устья рек превращались в морские базы, а базы перерастали в королевства. «Светлые чужестранцы» и «Темные чужестранцы» резко повернули историю Ирландии, подобно тому как историю Англии изменили датчане Нортумбрии и норвежцы Камбрии.
Нападение на Британию, однако, было только одной из фаз нашествия викингов. Пока одни норвежцы основывали свои маленькие королевства в Ирландии, другие нащупали путь к югу, в Средиземное море, и уже занимались тем, что совершали набеги на Ривьеру и разоряли города Италии.
Норвежцы и датчане вместе разграбили Париж и совершали глубокие рейды вдоль доброй дюжины французских рек, выходя из своих укрепленных лагерей в устьях, огнем прокладывая путь завоевания Нормандии. Тем временем шведы из Балтийского моря продвинулись вниз по Днепру или Двине через сердце Руси столь далеко, что чуждый звук их речи побеспокоил народы, жившие по берегам Черного моря, и самые стены Константинополя. Они двигались на восток, на запад, на юг и на север: словно все увеличивающийся рой ос из своего улья.
-Добавлено-
Spoiler (expand)
Рассказ о том следе, неизгладимом следе, который викинги оставили не в Британии, а в остальной части Европы, лежит за границами нашего повествования. В качестве примера можно упомянуть о том факте, что, помимо прочих их достижений, они основали королевства на Сицилии и стояли у истоков государства на Руси. Однако знаменитая варяжская гвардия греческих императоров из Константинополя имеет уже непосредственную связь с Британией. Ядром этого воинского формирования были шведские викинги, и в ходе развития оно выросло в элитарный корпус, состоящий из норманнов различного происхождения, столь привилегированный, что подчинялся исключительно приказаниям императора и императрицы. Со временем, когда его ряды пополнились за счет тех молодых саксов, датчан и норвежцев, которые предпочли покинуть Англию, чем подчиниться Вильгельму Завоевателю, корпус этот превратился чуть ли не в английскую резервацию. По иронии судьбы за несколько лет до этого главой варяжской гвардии был тот самый Харальд, которому король Гаральд Английский незадолго до битвы при Гастингсе пообещал «только семь футов земли и не более того» у Стэмфордбриджа.
Датчане были преданы морю в меньшей степени, нежели норвежцы, так что они, по-видимому, были более склонны к тому, чтобы перво-наперво начать строить для себя на захваченных ими территориях свой новый дом. Их обычная тактика была такова: они направляли свои быстроходные суда к устью какой-нибудь реки, к мелководью. Нередко продвинувшись уже далеко в глубь страны, они вытаскивали корабли на берег, устанавливали корабельные тенты как палатки и возводили лагерь, окруженный частоколом или земляными укреплениями. Из лагерей они совершали свои набеги либо пешим строем, либо на захваченных ими лошадях, составляя отряды передвигающейся верхом пехоты. Их отлично вооруженные стройные ряды редко встречали серьезное сопротивление, чему способствовала и их ужасная репутация. Им подчинялись целые районы, едва испытав на собственном опыте, как отважны норвежцы в сражении и как они в не меньшей степени жестоки в обращении с пленными. Лагерь же, становившийся все более привлекательным за счет награбленной утвари и захваченных в плен женщин, вскоре превращался в центр постоянного поселения. В Англии весь этот процесс протекал проще. Норвежцы и саксы были родственными народами: в их образе жизни, в общественных институтах было много общего и, что немаловажно, они могли без особого труда понимать языки друг друга. Однако это вовсе не значит, что родственное чувство притупило в Англии лезвие секиры викинга.
В отличие от датчан норвежцы, по крайней мере в ранний период завоевания, смотрели на Британию как на дойную корову. Однако Норвегия была слишком далека, чтобы служить удобной базой для набегов. Само собой напрашивалось решение проблемы — использовать в качестве базы какой-нибудь остров, располагающийся вблизи морского побережья. К примеру, расположение островов Флет-Хольм и Стип-Хольм было идеально для совершения небольших набегов на оба берега Бристольского залива.
Крайне удобным для длительных стоянок были группы островов близ Шотландии: Оркнейские и Гебридские острова, располагавшиеся на пути к Британии. Оркнейские острова играли роль естественного пристанища на полпути из Норвегии к западному побережью. Они были захвачены как раз незадолго до того, как черные корпуса кораблей и темно-красные паруса на горизонте заставили колокола английских аббатств забить тревогу.
На более отдаленных Гебридских островах власть все еще находились в руках местного населения; прибывающие норвежцы были вынуждены мечом расчищать место для новых жилищ и готовиться к тому, чтобы провести не одну зиму во враждебной им стране. Но это не было для них непреодолимым препятствием. Есть свидетельства того, как в самом начале деятельности викингов в британских водах один из грабителей выдворил с Гебридов местного правителя и на три года обосновался на острове Барра, беспрепятственно совершая набеги на Ирландию и в глубь Шотландии.
Населявшие Оркнейские острова пикты, очевидно, были весьма многочисленны, однако они каким-то неведомым образом были без остатка стерты со страниц истории. Норвежцы получили здесь возможность развернуться в условиях, напоминавших родные земли. Когда же твердая рука Харальда Прекрасноволосого выдворила из Норвегии за море целое полчище непокорных представителей знатных семей, Шетландские и Оркнейские острова обрели новых и весьма неспокойных жителей. Флот Харальда нанес им несколько воспитательных визитов и вскоре положил конец новомодному обычаю совершать набеги с этих островов на берега самой Норвегии, и все же, несмотря на это, за Оркнейскими островами жестко закрепилась в те времена функция основной резиденции морских грабителей. Окончив свои набеги на южные побережья, викинги могли возвращаться по осени в эту крепость, чтобы в безопасности наслаждаться спокойствием долгой северной зимы. Случалось, правда, и так, что норманны, державшие путь на запад или возвращавшиеся оттуда, по пути разоряли и Оркнейские острова, но это были, если можно так выразиться, внутрисемейные разборки.
Тому, у кого возникнут сомнения в искусстве мореплавания викингов, ясным и решительным доказательством послужат встречные приливы и отливы устьев пролива Пентланд-Фёрт со своими водоворотами, вихрями и водопадами, со своими «Могучими Людьми» и «Свелки». Грабители постоянно проходили Пентланд, но в сагах имеется очень скудное упоминание о его опасностях, и в этом видна школа, пройденная ими среди быстрин своих родных вод. Более того, прежде чем достичь Пентланда, им необходимо было преодолеть гораздо более грозное место. Как раз на их пути между Шетландскими и Оркнейскими островами находился «грозный бурлящий поток» Самбург-Руст. Можно подумать, что, проходя близ острова Фэр-Айл, они держались ввиду берега, не приближаясь к нему; однако на самом деле суда, напротив, обычно бросали якорь под защитой самого Фэр-Айла. Так, одному оркнейскому ярлу, захваченному бурей врасплох при проходе через Самбург-Руст, удалось выпутаться из этой беды, не потеряв ни одного из своих шести кораблей.
Однако, пройдя Пентланд-Фёрт, стремящиеся на запад норвежцы еще только приступали к решению трудных задач своего плавания. Не довольствуясь более плаванием близ более-менее безопасных берегов, некоторые из них пускались в беспокойный путь вдоль открытого Атлантике побережья Ирландии.
В Ирландии, равно как и на Гебридских островах и на острове Мэн, поселенцы вступали в браки с местным кельтским населением, давая начало смешанным родам, которых отличал уже свой собственный характер. Только Оркнейские острова остались колонией, сохранившей чисто норвежское население и еще очень долго не оставлявшей своих прежних занятий. Было время, когда оркнейские ярлы распространили сферу своего влияния от Шетландских островов через огромные пространства Шотландии до самой Ирландии. В течение весьма длительного периода острова оставались главным местом сосредоточения норвежских сил за пределами самой Норвегии.
Это не единственная, но одна из важных причин, почему мы знаем так много об истории Оркнейских островов и почему мы должны уделить им особое внимание в нашем рассказе о викингах на Британских островах. Благодаря тесной связи Оркнейских островов с Норвегией в исландских сагах, служащих основным источником нашего знания о викингах, сохранились записи практически обо всей истории этого владения.
Рассказы многих романтических саг, разумеется, были приукрашены на манер колоритных выдумок средневековых трубадуров. Однако подлинные исторические саги, застывшие, словно среди льдов, в отдаленной норвежской общине в Исландии, полностью сохранили свою безыскусную форму. Плеск воды под веслами и звон меча, ударяющего о щит, звучат в их строках вполне реалистично. В исторических сагах практически нет места вымыслу; по крайней мере, вымыслу намеренному. Рассказчик саги представлял события такими, как он их понимал, и мог черпать материал непосредственно из современного ему контекста. Описание важных событий было занятием скальдов, игравших с большим или меньшим успехом роль своеобразных военных корреспондентов. Оркнейскому ярлу Торфинну Могучему посчастливилось всегда иметь на своей стороне преданных скальдов, которые в стихах вели хронику его дел и слов, сражался ли он на суше или на море, совершал ли набеги на Шотландию или праздновал победу дома. Однако примеров подобного применения мастерства скальдов множество. Олав Святой незадолго до роковой битвы при Стиклестаде приказал трем скальдам, находящимся в его армии, укрыться за щитовым заслоном, то есть в кольце бесстрашных тяжеловооруженных воинов, дабы грядущее поколение располагало впечатлениями о битве из первых рук. Подобно газетному репортажу с рассказами свидетелей уличных происшествий, сага полностью приводит все три версии.
Разумеется, было бы наивным ожидать, что рассказ, передававшийся исключительно из уст в уста, не претерпел бы на протяжении нескольких поколений никаких изменений или искажений. И все же саги, помимо их литературной ценности, оказались при их пристальном изучении на удивление достоверными. Как бы то ни было, но именно они послужили основным источником сведений для данной книги, и мы лишь изредка дополняем их свидетельства материалом других источников.
Датчане были преданы морю в меньшей степени, нежели норвежцы, так что они, по-видимому, были более склонны к тому, чтобы перво-наперво начать строить для себя на захваченных ими территориях свой новый дом. Их обычная тактика была такова: они направляли свои быстроходные суда к устью какой-нибудь реки, к мелководью. Нередко продвинувшись уже далеко в глубь страны, они вытаскивали корабли на берег, устанавливали корабельные тенты как палатки и возводили лагерь, окруженный частоколом или земляными укреплениями. Из лагерей они совершали свои набеги либо пешим строем, либо на захваченных ими лошадях, составляя отряды передвигающейся верхом пехоты. Их отлично вооруженные стройные ряды редко встречали серьезное сопротивление, чему способствовала и их ужасная репутация. Им подчинялись целые районы, едва испытав на собственном опыте, как отважны норвежцы в сражении и как они в не меньшей степени жестоки в обращении с пленными. Лагерь же, становившийся все более привлекательным за счет награбленной утвари и захваченных в плен женщин, вскоре превращался в центр постоянного поселения. В Англии весь этот процесс протекал проще. Норвежцы и саксы были родственными народами: в их образе жизни, в общественных институтах было много общего и, что немаловажно, они могли без особого труда понимать языки друг друга. Однако это вовсе не значит, что родственное чувство притупило в Англии лезвие секиры викинга.
В отличие от датчан норвежцы, по крайней мере в ранний период завоевания, смотрели на Британию как на дойную корову. Однако Норвегия была слишком далека, чтобы служить удобной базой для набегов. Само собой напрашивалось решение проблемы — использовать в качестве базы какой-нибудь остров, располагающийся вблизи морского побережья. К примеру, расположение островов Флет-Хольм и Стип-Хольм было идеально для совершения небольших набегов на оба берега Бристольского залива.
Крайне удобным для длительных стоянок были группы островов близ Шотландии: Оркнейские и Гебридские острова, располагавшиеся на пути к Британии. Оркнейские острова играли роль естественного пристанища на полпути из Норвегии к западному побережью. Они были захвачены как раз незадолго до того, как черные корпуса кораблей и темно-красные паруса на горизонте заставили колокола английских аббатств забить тревогу.
На более отдаленных Гебридских островах власть все еще находились в руках местного населения; прибывающие норвежцы были вынуждены мечом расчищать место для новых жилищ и готовиться к тому, чтобы провести не одну зиму во враждебной им стране. Но это не было для них непреодолимым препятствием. Есть свидетельства того, как в самом начале деятельности викингов в британских водах один из грабителей выдворил с Гебридов местного правителя и на три года обосновался на острове Барра, беспрепятственно совершая набеги на Ирландию и в глубь Шотландии.
Населявшие Оркнейские острова пикты, очевидно, были весьма многочисленны, однако они каким-то неведомым образом были без остатка стерты со страниц истории. Норвежцы получили здесь возможность развернуться в условиях, напоминавших родные земли. Когда же твердая рука Харальда Прекрасноволосого выдворила из Норвегии за море целое полчище непокорных представителей знатных семей, Шетландские и Оркнейские острова обрели новых и весьма неспокойных жителей. Флот Харальда нанес им несколько воспитательных визитов и вскоре положил конец новомодному обычаю совершать набеги с этих островов на берега самой Норвегии, и все же, несмотря на это, за Оркнейскими островами жестко закрепилась в те времена функция основной резиденции морских грабителей. Окончив свои набеги на южные побережья, викинги могли возвращаться по осени в эту крепость, чтобы в безопасности наслаждаться спокойствием долгой северной зимы. Случалось, правда, и так, что норманны, державшие путь на запад или возвращавшиеся оттуда, по пути разоряли и Оркнейские острова, но это были, если можно так выразиться, внутрисемейные разборки.
Тому, у кого возникнут сомнения в искусстве мореплавания викингов, ясным и решительным доказательством послужат встречные приливы и отливы устьев пролива Пентланд-Фёрт со своими водоворотами, вихрями и водопадами, со своими «Могучими Людьми» и «Свелки». Грабители постоянно проходили Пентланд, но в сагах имеется очень скудное упоминание о его опасностях, и в этом видна школа, пройденная ими среди быстрин своих родных вод. Более того, прежде чем достичь Пентланда, им необходимо было преодолеть гораздо более грозное место. Как раз на их пути между Шетландскими и Оркнейскими островами находился «грозный бурлящий поток» Самбург-Руст. Можно подумать, что, проходя близ острова Фэр-Айл, они держались ввиду берега, не приближаясь к нему; однако на самом деле суда, напротив, обычно бросали якорь под защитой самого Фэр-Айла. Так, одному оркнейскому ярлу, захваченному бурей врасплох при проходе через Самбург-Руст, удалось выпутаться из этой беды, не потеряв ни одного из своих шести кораблей.
Однако, пройдя Пентланд-Фёрт, стремящиеся на запад норвежцы еще только приступали к решению трудных задач своего плавания. Не довольствуясь более плаванием близ более-менее безопасных берегов, некоторые из них пускались в беспокойный путь вдоль открытого Атлантике побережья Ирландии.
В Ирландии, равно как и на Гебридских островах и на острове Мэн, поселенцы вступали в браки с местным кельтским населением, давая начало смешанным родам, которых отличал уже свой собственный характер. Только Оркнейские острова остались колонией, сохранившей чисто норвежское население и еще очень долго не оставлявшей своих прежних занятий. Было время, когда оркнейские ярлы распространили сферу своего влияния от Шетландских островов через огромные пространства Шотландии до самой Ирландии. В течение весьма длительного периода острова оставались главным местом сосредоточения норвежских сил за пределами самой Норвегии.
Это не единственная, но одна из важных причин, почему мы знаем так много об истории Оркнейских островов и почему мы должны уделить им особое внимание в нашем рассказе о викингах на Британских островах. Благодаря тесной связи Оркнейских островов с Норвегией в исландских сагах, служащих основным источником нашего знания о викингах, сохранились записи практически обо всей истории этого владения.
Рассказы многих романтических саг, разумеется, были приукрашены на манер колоритных выдумок средневековых трубадуров. Однако подлинные исторические саги, застывшие, словно среди льдов, в отдаленной норвежской общине в Исландии, полностью сохранили свою безыскусную форму. Плеск воды под веслами и звон меча, ударяющего о щит, звучат в их строках вполне реалистично. В исторических сагах практически нет места вымыслу; по крайней мере, вымыслу намеренному. Рассказчик саги представлял события такими, как он их понимал, и мог черпать материал непосредственно из современного ему контекста. Описание важных событий было занятием скальдов, игравших с большим или меньшим успехом роль своеобразных военных корреспондентов. Оркнейскому ярлу Торфинну Могучему посчастливилось всегда иметь на своей стороне преданных скальдов, которые в стихах вели хронику его дел и слов, сражался ли он на суше или на море, совершал ли набеги на Шотландию или праздновал победу дома. Однако примеров подобного применения мастерства скальдов множество. Олав Святой незадолго до роковой битвы при Стиклестаде приказал трем скальдам, находящимся в его армии, укрыться за щитовым заслоном, то есть в кольце бесстрашных тяжеловооруженных воинов, дабы грядущее поколение располагало впечатлениями о битве из первых рук. Подобно газетному репортажу с рассказами свидетелей уличных происшествий, сага полностью приводит все три версии.
Разумеется, было бы наивным ожидать, что рассказ, передававшийся исключительно из уст в уста, не претерпел бы на протяжении нескольких поколений никаких изменений или искажений. И все же саги, помимо их литературной ценности, оказались при их пристальном изучении на удивление достоверными. Как бы то ни было, но именно они послужили основным источником сведений для данной книги, и мы лишь изредка дополняем их свидетельства материалом других источников.
-Добавлено-
Глава II Меч и щит
Spoiler (expand)
Среди персонажей саг нет такого, который был бы столь же пленителен, как берсерк. Необыкновенно сильный, нечувствительный к боли и ранам: трудно было найти лучшего товарища в бою. Несмотря на его рык и пену у рта, репутация его внушала даже еще больший ужас, чем он сам. Саги, рассказываемые у домашнего очага, повествовали о том, как эти герои, случись им прийти в ярость, могли глотать горячие уголья, вырывать с корнем деревья, рассекать человека пополам одним ударом. Конечно, их образ был окружен тайной.
Иметь в своей команде берсерка считалось честью, хотя и не доставляло удовольствия. Внутри коллектива и в периоды мира он был человеком совершенно невозможным. Памятуя о его сверхъестественных способностях, всякий радушно принимал его как гостя, однако берсерк был способен в любой момент стать причиной беспокойства домочадцев. Стоит слегка задеть его, как он, охваченный одним из своих сумасшедших припадков, без разбора обрушится на друга или на незнакомца и примется крушить имущество. Вероятно, он и в прямом смысле был сумасшедшим, то есть имел маниакальные наклонности. Возможно, он был неуравновешен вследствие чрезмерной погруженности в себя; возможно — из-за полного отсутствия какой-либо сдержанности. Да и зачем было ему контролировать себя, ведь его неистовство наполняло окружающих благоговейным страхом и почтением? Ведь ни один воин, несомненно, не мог быть столь полезным, учитывая манеру ведения боя, характерную для норманнов.
Викингов можно было бы счесть прототипами морских пехотинцев — если бы их жизнь на море не предъявляла к ним особых требований. Одно и то же оружие они использовали одинаково как на море, так и на суше. Облаченные в шлем и кольчугу, они были движимы единственной идеей: добраться до ближайших жилищ и поразить их обитателей мечом или секирой. Сражались ли они на борту корабля или на равнине внутри страны, их девиз был таков: плечом к плечу, и пусть победит сильнейший. Сам по себе корабль также расценивался скорее как поле битвы, нежели как орудие ведения боя, так что необходимости в тактике или маневрах на море не было. Столкновения между соперничающими флотилиями напоминали парад и носили формальный характер. Типичная битва начиналась, подобно дуэли, с того же набора приличествующих в таком случае действий и проводилась так же педантично, как и столь любезный норманнам стереотипный наземный поединок (буквально «поединок на острове»). Поначалу обе флотилии со спущенными парусами и сложенными мачтами подходили друг к другу, останавливались на расстоянии полета стрелы друг от друга и убирали весла. Затем на обеих сторонах суда сводились вместе и составлялись — нос к носу, корма к корме — в компактное скопление, почти что единое целое. Похожим образом несколько отдельных бревен, связанных друг с другом по своей длине, образуют прямоугольный плот. Представьте два таких плота, стоящих краем к краю друг напротив друга, — это и будут две флотилии, стоящие нос к носу и ждущие сигнала. Когда все были готовы, военный рожок давал сигнал. «Те, кто стоял на штевнях, были на расстоянии удара. Кто был на носу, наносили удары копьями, а те, кто был ближе к корме, бросали копья с наконечниками и дроты. Некоторые пускали стрелы и камни, а те, кто стоял позади мачты, стреляли из луков».
Почетное место в передней части корабля принадлежало отборным воителям — по преимуществу берсеркам. Стоявшие на возвышении на носу корабля — на его единственной палубе — и открытые опасности, они рубили врагов и отражали удары прямо под знаменем своего предводителя. Однако и во всей остальной флотилии не оставалось места трусу. В ходе сражения корабли захватывались один за другим и очищались от людей; просить передышки, когда кровь викингов кипела, означало попусту тратить слова. Очистив корабль, захватчики перерубали канаты и предоставляли ему возможность плыть по воле течения куда угодно вместе с мертвыми и умирающими. Тем временем победители проникали на следующий в ряду корабль флотилии. Обычно захват начинался с боков, где располагались более слабые корабли; постепенно самое большое судно в центре оказывалось в окружении флотилии победителей. Считалось, что побежденной стороне повезло, если ей удавалось спасти треть своих кораблей.
Можно ли представить что-либо еще более непохожее на морские сражения средиземноморских военных галер? Никогда не предпринимались попытки идти на таран. Ближайшим аналогом тарана на носу был особым образом обшитый форштевень корабля одного из норвежских ярлов, давший судну уникальное имя Железнобородый. Однако даже столь причудливый корабль, каким был Железнобородый, в сражении был привязан к своему месту среди других кораблей и старался скорее проделать пробоину в непосредственно противостоящем ему судне противника, чем идти на таран.
Иметь в своей команде берсерка считалось честью, хотя и не доставляло удовольствия. Внутри коллектива и в периоды мира он был человеком совершенно невозможным. Памятуя о его сверхъестественных способностях, всякий радушно принимал его как гостя, однако берсерк был способен в любой момент стать причиной беспокойства домочадцев. Стоит слегка задеть его, как он, охваченный одним из своих сумасшедших припадков, без разбора обрушится на друга или на незнакомца и примется крушить имущество. Вероятно, он и в прямом смысле был сумасшедшим, то есть имел маниакальные наклонности. Возможно, он был неуравновешен вследствие чрезмерной погруженности в себя; возможно — из-за полного отсутствия какой-либо сдержанности. Да и зачем было ему контролировать себя, ведь его неистовство наполняло окружающих благоговейным страхом и почтением? Ведь ни один воин, несомненно, не мог быть столь полезным, учитывая манеру ведения боя, характерную для норманнов.
Викингов можно было бы счесть прототипами морских пехотинцев — если бы их жизнь на море не предъявляла к ним особых требований. Одно и то же оружие они использовали одинаково как на море, так и на суше. Облаченные в шлем и кольчугу, они были движимы единственной идеей: добраться до ближайших жилищ и поразить их обитателей мечом или секирой. Сражались ли они на борту корабля или на равнине внутри страны, их девиз был таков: плечом к плечу, и пусть победит сильнейший. Сам по себе корабль также расценивался скорее как поле битвы, нежели как орудие ведения боя, так что необходимости в тактике или маневрах на море не было. Столкновения между соперничающими флотилиями напоминали парад и носили формальный характер. Типичная битва начиналась, подобно дуэли, с того же набора приличествующих в таком случае действий и проводилась так же педантично, как и столь любезный норманнам стереотипный наземный поединок (буквально «поединок на острове»). Поначалу обе флотилии со спущенными парусами и сложенными мачтами подходили друг к другу, останавливались на расстоянии полета стрелы друг от друга и убирали весла. Затем на обеих сторонах суда сводились вместе и составлялись — нос к носу, корма к корме — в компактное скопление, почти что единое целое. Похожим образом несколько отдельных бревен, связанных друг с другом по своей длине, образуют прямоугольный плот. Представьте два таких плота, стоящих краем к краю друг напротив друга, — это и будут две флотилии, стоящие нос к носу и ждущие сигнала. Когда все были готовы, военный рожок давал сигнал. «Те, кто стоял на штевнях, были на расстоянии удара. Кто был на носу, наносили удары копьями, а те, кто был ближе к корме, бросали копья с наконечниками и дроты. Некоторые пускали стрелы и камни, а те, кто стоял позади мачты, стреляли из луков».
Почетное место в передней части корабля принадлежало отборным воителям — по преимуществу берсеркам. Стоявшие на возвышении на носу корабля — на его единственной палубе — и открытые опасности, они рубили врагов и отражали удары прямо под знаменем своего предводителя. Однако и во всей остальной флотилии не оставалось места трусу. В ходе сражения корабли захватывались один за другим и очищались от людей; просить передышки, когда кровь викингов кипела, означало попусту тратить слова. Очистив корабль, захватчики перерубали канаты и предоставляли ему возможность плыть по воле течения куда угодно вместе с мертвыми и умирающими. Тем временем победители проникали на следующий в ряду корабль флотилии. Обычно захват начинался с боков, где располагались более слабые корабли; постепенно самое большое судно в центре оказывалось в окружении флотилии победителей. Считалось, что побежденной стороне повезло, если ей удавалось спасти треть своих кораблей.
Можно ли представить что-либо еще более непохожее на морские сражения средиземноморских военных галер? Никогда не предпринимались попытки идти на таран. Ближайшим аналогом тарана на носу был особым образом обшитый форштевень корабля одного из норвежских ярлов, давший судну уникальное имя Железнобородый. Однако даже столь причудливый корабль, каким был Железнобородый, в сражении был привязан к своему месту среди других кораблей и старался скорее проделать пробоину в непосредственно противостоящем ему судне противника, чем идти на таран.
-Добавлено-
Spoiler (expand)
В действиях отдельно взятого корабля, так же как и в битвах флотилий, огромную роль играло наличие дреков и абордажных крюков. Это можно проиллюстрировать одним эпизодом, повествующим об исландце по имени Гуннар, который пытался прорваться сквозь центр вражеской флотилии: «Гуннар поплыл вперед между кораблей. Тогда Вандиль схватил крюк, бросил его на корабль Гуннара и тотчас же притянул корабль к себе… Гуннар… не медля, вскочил на нос корабля Вандиля и тотчас же зарубил одного из противников насмерть»(1).
Можно опять же вспомнить сражение среди Оркнейских островов, произошедшее между ярлом Торфинном, имевшим пять кораблей, и шотландским царьком из Северного Бервика, располагавшим флотилией, превосходящей противника более чем в два раза. Вначале обе стороны связали свои корабли обычным способом. Торфинн расположил свой корабль носом в направлении судна шотландского короля; и первенство вскоре оказалось в руках оркнейцев. «Тогда шотландцы собрались все под мачтой королевского корабля, а ярл Торфинн соскочил с кормы на палубу и стал биться с большой отвагой. И когда король увидел, что число его людей на палубе редеет, он приказал им рубить канаты и плыть прочь. Тогда Торфинн и его люди бросили на палубу корабля конунга крюки, и Торфинн приказал поднять его знамя, понес его сам, а за ним устремилось множество людей». Проникая на шотландский корабль через нос, толпа захватчиков очистила его полностью от штевня до штевня.
Дреки использовались не только для того, чтобы подтянуть судно для абордажа, но также и для буксировки поврежденного судна союзника из окружения противника. Как только корабль начинал на полном ходу удаляться, он был уже в безопасности: преследование бегущих было у норманнов столь же редким, сколь и скоротечным явлением.
Подобного рода консерватизм в отношении методов ведения сражения, очевидно, имел место и на суше. Поле битвы для враждующих отрядов викингов выбиралось заранее в определенный период времени и размечалось ореховыми ветвями подобно футбольному полю. Самой своей атмосферой бой напоминал поединок. И все же дух взаимной подозрительности витал в воздухе во время многих таких формальных схваток. На это были вполне весомые основания: до тех пор, пока человек не задевал своих кровных родственников, он не навлекал на себя великого позора, даже нарушив клятву или не выполнив обязательство. Рассмотрим, например, сражение между оркнейским Сигурдом Могучим и шотландцем Мелбригди, из Росса, — Мелбригди Зубом, прозванным так за торчащий изо рта зуб.
Ярл Сигурд со своими оркнейцами высадился на северном берегу Шотландии и, разоряя страну, двигался со своим войском на юг до тех пор, пока Мелбригди не вызвал его на битву. Они договорились в условленное время в условленном месте сойтись в схватке, имея с собой не более сорока человек. Сигурд, однако, заявил своим, что не доверяет шотландцу, и предпочел не рисковать. На место встречи он прибыл во главе отряда в сорок лошадей, однако каждая везла на себе двух всадников. Мелбригди же, со своей стороны, сдержал слово. К тому времени, когда прибыл Сигурд, Мелбригди уже ожидал его, и вместе с ним было ровно сорок человек. Эта минута не была торжеством добродетели. Шотландцы, захваченные врасплох нападением отряда, вдвое превышающего их собственный, были перебиты все до одного. Сигурд же отрубил Мелбригди голову и забрал ее как своего рода сувенир. И все же последнее слово осталось за Мелбригди Зубом. Когда торжествующий Сигурд, привязав голову врага к подхвостникам на своем коне, удалялся с поля битвы, лошадь под ним дернулась и знаменитый зуб вонзился ему в ногу. «Нога распухла, и от этого Сигурд умер. Он погребен в кургане на берегу Эккьяля»(2).
Согласно общепринятым нормам, поступать не по чести считалось достойным похвалы в тех случаях, когда при помощи уловки было возможно одержать верх в битве на суше или на море.
Характерный случай произошел с Энундом, получившим прозвище Деревянная Нога. Энунд направлялся домой, после того как «три лета воевали у берегов Ирландии и Шотландии». Его флотилия, состоящая из пяти кораблей, шла курсом вблизи скал острова Бот, когда внезапно он оказался под угрозой нападения со стороны кораблей другой, и более многочисленной грабительской флотилии. Было равным образом бессмысленно надеяться как на бегство, так и на удачное сражение. Но, как гласит сага, «Энунд был человеком хитроумным». «Энунд распорядился направить корабли между двумя большими скалами. Пролив там был узкий и глубокий, открытый для нападения только с одной стороны, и то не больше, чем для пяти кораблей зараз». Затем он высадил свою команду с распоряжением забраться на одну из скал и наверху, в том месте, которое было скрыто от глаз врагов, свалить в кучу валуны. Когда засада была готова, он двинул свои судна дальше в пролив, тем самым запустив приманку в ловушку. «Вот корабли сошлись, и началась великая битва. Смело сражались и те и другие. В разгар битвы Энунд велел своим отойти к скале». Вражеские корабли, устремившись в погоню, проплыли за ними мимо подножья скалы, и были забросаны потоком «камней, и не было от них спасения»(3).
К совершенно иному типу принадлежит рассказ о ложной атаке, которая была осуществлена при помощи лодок у Оркнейских островов, но и она может служить иллюстрацией применения военной хитрости на море. Стало известно, что великий Ренгвальд на Шетландских островах готовится нанести удар по владениям оркнейского ярла. Неожиданность — вот что могло быть его главным оружием, и правящий ярл организовал цепь маяков от острова Фэр-Айл и далее на вершинах Оркнейских островов, чтобы они дали сигнал о приближении Ренгвальда. Очевидно, что Ренгвальду, в свою очередь, было необходимо вывести эти маяки из строя. Соратники его на нескольких небольших лодках под парусом отплыли от Шетландских островов и двигались до тех пор, пока не увидели впереди себя Фэр-Айл. Затем они опустили реи и снова стали поднимать их, медленно, постепенно, выше мачт, при помощи весел продолжая движение своих лодок вперед. Дозорный на Фэр-Айл, «проворный, подвижный человек», был совершенно сбит с толку. Паруса, неуклонно растущие на горизонте, очевидно, должны принадлежать стремительно приближающейся флотилии. Его обязанности на тот случай, если бы это оказались вражеские галеры, были совершенно ясны. Он поджег свой сигнальный огонь, и вся цепь маяков, вспыхнувшая в ответ на Оркнейских островах, прогорев, превратилась в золу.
Пожалуй, самым хитрым из всех вошедших в историю норманнов был Харальд Суровый. Изворотливый в своих уловках, словно змея в своих хитрых кольцах, в Англии Харальд пал при Стэмфордбридже, так и не найдя достойного применения для своего таланта. Однако в Скарборо — который сам был норвежской колонией — он «сразился с горожанами». Потерпев поражение в прямом штурме города, он занял крепость на горе, возвышавшейся над городом. «Он поднялся на гору, которая там находилась, и велел сложить и зажечь там большой костер. А когда костер разгорелся, они взяли большие вилы и стали бросать горящие сучья в город. Один дом за другим начал тогда вспыхивать. Весь город сгорел»(4).
Можно опять же вспомнить сражение среди Оркнейских островов, произошедшее между ярлом Торфинном, имевшим пять кораблей, и шотландским царьком из Северного Бервика, располагавшим флотилией, превосходящей противника более чем в два раза. Вначале обе стороны связали свои корабли обычным способом. Торфинн расположил свой корабль носом в направлении судна шотландского короля; и первенство вскоре оказалось в руках оркнейцев. «Тогда шотландцы собрались все под мачтой королевского корабля, а ярл Торфинн соскочил с кормы на палубу и стал биться с большой отвагой. И когда король увидел, что число его людей на палубе редеет, он приказал им рубить канаты и плыть прочь. Тогда Торфинн и его люди бросили на палубу корабля конунга крюки, и Торфинн приказал поднять его знамя, понес его сам, а за ним устремилось множество людей». Проникая на шотландский корабль через нос, толпа захватчиков очистила его полностью от штевня до штевня.
Дреки использовались не только для того, чтобы подтянуть судно для абордажа, но также и для буксировки поврежденного судна союзника из окружения противника. Как только корабль начинал на полном ходу удаляться, он был уже в безопасности: преследование бегущих было у норманнов столь же редким, сколь и скоротечным явлением.
Подобного рода консерватизм в отношении методов ведения сражения, очевидно, имел место и на суше. Поле битвы для враждующих отрядов викингов выбиралось заранее в определенный период времени и размечалось ореховыми ветвями подобно футбольному полю. Самой своей атмосферой бой напоминал поединок. И все же дух взаимной подозрительности витал в воздухе во время многих таких формальных схваток. На это были вполне весомые основания: до тех пор, пока человек не задевал своих кровных родственников, он не навлекал на себя великого позора, даже нарушив клятву или не выполнив обязательство. Рассмотрим, например, сражение между оркнейским Сигурдом Могучим и шотландцем Мелбригди, из Росса, — Мелбригди Зубом, прозванным так за торчащий изо рта зуб.
Ярл Сигурд со своими оркнейцами высадился на северном берегу Шотландии и, разоряя страну, двигался со своим войском на юг до тех пор, пока Мелбригди не вызвал его на битву. Они договорились в условленное время в условленном месте сойтись в схватке, имея с собой не более сорока человек. Сигурд, однако, заявил своим, что не доверяет шотландцу, и предпочел не рисковать. На место встречи он прибыл во главе отряда в сорок лошадей, однако каждая везла на себе двух всадников. Мелбригди же, со своей стороны, сдержал слово. К тому времени, когда прибыл Сигурд, Мелбригди уже ожидал его, и вместе с ним было ровно сорок человек. Эта минута не была торжеством добродетели. Шотландцы, захваченные врасплох нападением отряда, вдвое превышающего их собственный, были перебиты все до одного. Сигурд же отрубил Мелбригди голову и забрал ее как своего рода сувенир. И все же последнее слово осталось за Мелбригди Зубом. Когда торжествующий Сигурд, привязав голову врага к подхвостникам на своем коне, удалялся с поля битвы, лошадь под ним дернулась и знаменитый зуб вонзился ему в ногу. «Нога распухла, и от этого Сигурд умер. Он погребен в кургане на берегу Эккьяля»(2).
Согласно общепринятым нормам, поступать не по чести считалось достойным похвалы в тех случаях, когда при помощи уловки было возможно одержать верх в битве на суше или на море.
Характерный случай произошел с Энундом, получившим прозвище Деревянная Нога. Энунд направлялся домой, после того как «три лета воевали у берегов Ирландии и Шотландии». Его флотилия, состоящая из пяти кораблей, шла курсом вблизи скал острова Бот, когда внезапно он оказался под угрозой нападения со стороны кораблей другой, и более многочисленной грабительской флотилии. Было равным образом бессмысленно надеяться как на бегство, так и на удачное сражение. Но, как гласит сага, «Энунд был человеком хитроумным». «Энунд распорядился направить корабли между двумя большими скалами. Пролив там был узкий и глубокий, открытый для нападения только с одной стороны, и то не больше, чем для пяти кораблей зараз». Затем он высадил свою команду с распоряжением забраться на одну из скал и наверху, в том месте, которое было скрыто от глаз врагов, свалить в кучу валуны. Когда засада была готова, он двинул свои судна дальше в пролив, тем самым запустив приманку в ловушку. «Вот корабли сошлись, и началась великая битва. Смело сражались и те и другие. В разгар битвы Энунд велел своим отойти к скале». Вражеские корабли, устремившись в погоню, проплыли за ними мимо подножья скалы, и были забросаны потоком «камней, и не было от них спасения»(3).
К совершенно иному типу принадлежит рассказ о ложной атаке, которая была осуществлена при помощи лодок у Оркнейских островов, но и она может служить иллюстрацией применения военной хитрости на море. Стало известно, что великий Ренгвальд на Шетландских островах готовится нанести удар по владениям оркнейского ярла. Неожиданность — вот что могло быть его главным оружием, и правящий ярл организовал цепь маяков от острова Фэр-Айл и далее на вершинах Оркнейских островов, чтобы они дали сигнал о приближении Ренгвальда. Очевидно, что Ренгвальду, в свою очередь, было необходимо вывести эти маяки из строя. Соратники его на нескольких небольших лодках под парусом отплыли от Шетландских островов и двигались до тех пор, пока не увидели впереди себя Фэр-Айл. Затем они опустили реи и снова стали поднимать их, медленно, постепенно, выше мачт, при помощи весел продолжая движение своих лодок вперед. Дозорный на Фэр-Айл, «проворный, подвижный человек», был совершенно сбит с толку. Паруса, неуклонно растущие на горизонте, очевидно, должны принадлежать стремительно приближающейся флотилии. Его обязанности на тот случай, если бы это оказались вражеские галеры, были совершенно ясны. Он поджег свой сигнальный огонь, и вся цепь маяков, вспыхнувшая в ответ на Оркнейских островах, прогорев, превратилась в золу.
Пожалуй, самым хитрым из всех вошедших в историю норманнов был Харальд Суровый. Изворотливый в своих уловках, словно змея в своих хитрых кольцах, в Англии Харальд пал при Стэмфордбридже, так и не найдя достойного применения для своего таланта. Однако в Скарборо — который сам был норвежской колонией — он «сразился с горожанами». Потерпев поражение в прямом штурме города, он занял крепость на горе, возвышавшейся над городом. «Он поднялся на гору, которая там находилась, и велел сложить и зажечь там большой костер. А когда костер разгорелся, они взяли большие вилы и стали бросать горящие сучья в город. Один дом за другим начал тогда вспыхивать. Весь город сгорел»(4).
-Добавлено-
Spoiler (expand)
Сага продолжает: «Норвежцы убили много народу и захватили все имущество», — утверждение, которое с легкостью можно отнести к любому нашествию викингов на Британию, как до, так и после Харальда. Когда оркнейский Торфинн Могучий совершал набег на Шотландию, «люди ярла шли через деревни и хутора и сжигали все, так что даже убогих хижин не оставалось. Они убивали всех мужчин, попадавшихся им навстречу, женщины же и старики разбегались с плачем по лесам и пустошам. Многих они гнали с собой, многих захватили в плен».
Знаменитой эмблемой викингов был ворон — птица, питающаяся трупами. Он одновременно был символом и служил для устрашения. «Близ Хартлипула пил ворон теплую кровь», — так скальды обычно описывали поле битвы. А так как ворон постоянно фигурировал в эпике скальдов, он стал стандартным украшением всякой битвы.
Ни одно из знамен с вороном не было столь знаменито, как знамя оркнейского Сигурда Толстого, который для него изготовила его мать-ведьма. «Знамя было сделано в виде ворона… и, когда дул ветер, знамя было подобно ворону, расправляющему крылья перед полетом». К великой ярости Сигурда, колдовство его матери наделило знамя двоякой силой. Его предназначением было всегда приводить войско к победе, но всякий раз платой за нее становилась жизнь того, кто нес это знамя. Хотя Сигурд и был обязан одержанными им в Шотландии победами его чарам, оно, в конечном счете, и самого Сигурда заманило в ловушку, когда он вместе со своим войском отправился к Дублину на битву при Клонтарфе. В ходе сражения большое количество людей, по очереди принимавших в свои руки знамя, один за другим лишилось жизни. Вполне естественно, оно перестало пользоваться популярностью. «Тогда ярл Сигурд сказал Торстейну, сыну Халля из Сиды, чтобы тот взял знамя, как Амунди Белый сказал: „Не бери знамя, Торстейн! Ведь всех, кто его держит, убивают“ — „Храфн рыжий! — сказал ярл, — Возьми ты знамя!“ Но Храфн ответил: „Возьми сам своего черта!“ Ярл сказал: „Что ж, куда нищий, туда и его сума“. И он снял знамя с древка и спрятал его на себе. Вскоре и ярл был пронзен копьем»(5). Так что результатом все равно явилась не победа, а полное поражение. Одно из двух: либо с заклинанием случилась какая-то порча, либо, что также можно было бы подумать, оно потеряло свою силу со смертью Сигурда.
Хотя деяния Регнвальда, Харальда и Олава переносят нас во времена уже довольно поздние, они все же могут послужить нам прекрасными образчиками, чтобы представить весь период. Методы ведения норманнами боя изменялись на протяжении нескольких столетий несколько больше, нежели внешний вид их кораблей или оружия, которое они несли на себе. Прежде всего, норманн был пехотинцем; он был всегда готов использовать лошадь в качестве транспортного средства, но никогда не относился к ней так, как это делал бы кавалерист. Для него не было большой разницы между седлом и скамьей для гребца. Прекрасным доказательством способности норманнов пересесть с одного на другое всякий раз, когда им было это удобно, является совместная кампания, проведенная первым из Олавов — Олавом сыном Трюггви — и Торкелем Высоким.
Они высадились со своих кораблей на берегу Темзы, где-то вблизи Рединга, прошли через Чилтерн и совершили нападение на Оксфорд. Вновь поднявшись со своей добычей на борт, они спустились вниз по реке, чтобы в безопасности переукомплектовать силы в своем зимнем лагере в Гринвиче. Или, по крайней мере, совершили нечто подобное, ибо эта часть их путешествия окутана завесой тайны: каким образом им удалось свободно проплыть туда и обратно, минуя Лондонский мост? Рассказывают, что позже Канут вынужден был прокопать канал от участка реки ниже моста до участка выше, в обход самого моста и его защитников. Однако мы не находим подобного сообщения об Олаве и Торкеле. Как бы то ни было, из Гринвича они вышли в море и двигались вдоль побережья до тех пор, пока, достигнув устья Оруэлла, не двинулись на веслах за мелководье у Ипсвича. Там они пристали к берегу и, разбив наголову саксов и датчан в битве на пустоши Рингмер, обзавелись некоторым числом знаменитых восточноанглийских лошадей и двинулись в глубь страны, представляя собою теперь передвигающуюся верхом пехоту. Когда Тетфорд и Кембридж лежали в пепле и в Болотах уже нечего было найти, они двинулись обратно в Гринвич, разделившись на две группы. Те, кому не досталось лошадей, вернулись по морю, в то время как конный отряд двигался по суше верхом, опустошая по пути страну.
Огромным достижением викинга был создаваемый им в походе дух превосходства. Его счастливое убеждение состояло в том, что любого противника, не принадлежавшего к племени норманнов, можно было считать недочеловеком. Правда, узы патриотизма созданы были не для него: те его соотечественники, которые на деле не были его сородичами, могли считаться равными ему, но не имели к нему никаких особых претензий. Солдатам удачи это ощущение своей особости было очень кстати: оно позволяло человеку с совершенно свободной совестью сражаться на любой стороне, на какой бы он ни пожелал. Это было столь же естественным, как и сама битва. Во множестве сражений в Англии и Ирландии местные вооруженные силы усиливались за счет отрядов, состоявших из норвежцев и датчан, которые сражались за плату против шеренг своих же собственных земляков.
Можно найти только один намек на некую неприязнь норманнов друг к другу после одного подобного случая. Ярл Эйнар Оркнейский совершил набег на Ирландию, и на берегу озера Лox-Лэйрн он вступил в конфликт с царьком Ольстера и какими-то странствующими норманнами, «и произошла жестокая битва. У Конофогора конунга войска было гораздо больше, и он одержал победу. Эйнар ярл бежал на своем корабле и той же осенью вернулся на Оркнейские острова. В этом походе он потерял почти всех людей и всю добычу. Ярл был очень недоволен этим походом и винил в своем поражении норвежцев, которые сражались на стороне ирландского конунга»(6).
Норвежские союзники короля Конофогора пришли в Ольстер раньше Эйнара, но, очевидно, с тем же намерением — чтобы грабить, но и это едва ли имело какое-то значение. Искатель приключений всегда имел возможность, как это случилось в Англии со вторым Олавом, с выгодой для себя колебаться между ролью грабителя и ролью полицейского. Многие из захватчиков-норманнов разнообразили свой боевой опыт, а равно и добычу: служили в войсках или на флоте защитников, «оберегая землю» от других захватчиков.
Как уже отмечалось выше, викинги сражались, по сути, таким же образом, как это делали их прадеды, и похожим оружием. При Харальде Суровом прямой меч, а также секира с широким лезвием оставались основным оружием точно так же, как и во времена Харальда Прекрасноволосого. Совсем немного, если не считать ее размер, изменилась за это время боевая секира: ею можно было сражаться любой рукой, а рукоять ее была столь же длинна, насколько коротким был лук викингов. Пятифутовая рукоять «Богини войны» — секиры Олава Святого — говорит об ужасающей эффективности этого оружия в сражении. Наступательное вооружение викингов пережило немало мелких изменений, произошедших независимо от замены бронзы на железо. Однолезвийный меч доказал, что он более удобен в применении, чем огромный двухсторонний обоюдоострый, с которым они в самом начале пришли «с запада через море». Всегда готовые, несмотря на весь свой консерватизм, воспринять всякую полезную идею, викинги многое усвоили в тех странах, через которые пролегал их путь. Лук и стрелы, рогатины, пики, метательные копья — трудно найти такой вид холодного оружия, который не прошел бы через их руки. Изменилась также и форма рукояти меча: плоское прямоугольное перекрестие постепенно удлинялось, принимая форму более сложной гарды.
Знаменитой эмблемой викингов был ворон — птица, питающаяся трупами. Он одновременно был символом и служил для устрашения. «Близ Хартлипула пил ворон теплую кровь», — так скальды обычно описывали поле битвы. А так как ворон постоянно фигурировал в эпике скальдов, он стал стандартным украшением всякой битвы.
Ни одно из знамен с вороном не было столь знаменито, как знамя оркнейского Сигурда Толстого, который для него изготовила его мать-ведьма. «Знамя было сделано в виде ворона… и, когда дул ветер, знамя было подобно ворону, расправляющему крылья перед полетом». К великой ярости Сигурда, колдовство его матери наделило знамя двоякой силой. Его предназначением было всегда приводить войско к победе, но всякий раз платой за нее становилась жизнь того, кто нес это знамя. Хотя Сигурд и был обязан одержанными им в Шотландии победами его чарам, оно, в конечном счете, и самого Сигурда заманило в ловушку, когда он вместе со своим войском отправился к Дублину на битву при Клонтарфе. В ходе сражения большое количество людей, по очереди принимавших в свои руки знамя, один за другим лишилось жизни. Вполне естественно, оно перестало пользоваться популярностью. «Тогда ярл Сигурд сказал Торстейну, сыну Халля из Сиды, чтобы тот взял знамя, как Амунди Белый сказал: „Не бери знамя, Торстейн! Ведь всех, кто его держит, убивают“ — „Храфн рыжий! — сказал ярл, — Возьми ты знамя!“ Но Храфн ответил: „Возьми сам своего черта!“ Ярл сказал: „Что ж, куда нищий, туда и его сума“. И он снял знамя с древка и спрятал его на себе. Вскоре и ярл был пронзен копьем»(5). Так что результатом все равно явилась не победа, а полное поражение. Одно из двух: либо с заклинанием случилась какая-то порча, либо, что также можно было бы подумать, оно потеряло свою силу со смертью Сигурда.
Хотя деяния Регнвальда, Харальда и Олава переносят нас во времена уже довольно поздние, они все же могут послужить нам прекрасными образчиками, чтобы представить весь период. Методы ведения норманнами боя изменялись на протяжении нескольких столетий несколько больше, нежели внешний вид их кораблей или оружия, которое они несли на себе. Прежде всего, норманн был пехотинцем; он был всегда готов использовать лошадь в качестве транспортного средства, но никогда не относился к ней так, как это делал бы кавалерист. Для него не было большой разницы между седлом и скамьей для гребца. Прекрасным доказательством способности норманнов пересесть с одного на другое всякий раз, когда им было это удобно, является совместная кампания, проведенная первым из Олавов — Олавом сыном Трюггви — и Торкелем Высоким.
Они высадились со своих кораблей на берегу Темзы, где-то вблизи Рединга, прошли через Чилтерн и совершили нападение на Оксфорд. Вновь поднявшись со своей добычей на борт, они спустились вниз по реке, чтобы в безопасности переукомплектовать силы в своем зимнем лагере в Гринвиче. Или, по крайней мере, совершили нечто подобное, ибо эта часть их путешествия окутана завесой тайны: каким образом им удалось свободно проплыть туда и обратно, минуя Лондонский мост? Рассказывают, что позже Канут вынужден был прокопать канал от участка реки ниже моста до участка выше, в обход самого моста и его защитников. Однако мы не находим подобного сообщения об Олаве и Торкеле. Как бы то ни было, из Гринвича они вышли в море и двигались вдоль побережья до тех пор, пока, достигнув устья Оруэлла, не двинулись на веслах за мелководье у Ипсвича. Там они пристали к берегу и, разбив наголову саксов и датчан в битве на пустоши Рингмер, обзавелись некоторым числом знаменитых восточноанглийских лошадей и двинулись в глубь страны, представляя собою теперь передвигающуюся верхом пехоту. Когда Тетфорд и Кембридж лежали в пепле и в Болотах уже нечего было найти, они двинулись обратно в Гринвич, разделившись на две группы. Те, кому не досталось лошадей, вернулись по морю, в то время как конный отряд двигался по суше верхом, опустошая по пути страну.
Огромным достижением викинга был создаваемый им в походе дух превосходства. Его счастливое убеждение состояло в том, что любого противника, не принадлежавшего к племени норманнов, можно было считать недочеловеком. Правда, узы патриотизма созданы были не для него: те его соотечественники, которые на деле не были его сородичами, могли считаться равными ему, но не имели к нему никаких особых претензий. Солдатам удачи это ощущение своей особости было очень кстати: оно позволяло человеку с совершенно свободной совестью сражаться на любой стороне, на какой бы он ни пожелал. Это было столь же естественным, как и сама битва. Во множестве сражений в Англии и Ирландии местные вооруженные силы усиливались за счет отрядов, состоявших из норвежцев и датчан, которые сражались за плату против шеренг своих же собственных земляков.
Можно найти только один намек на некую неприязнь норманнов друг к другу после одного подобного случая. Ярл Эйнар Оркнейский совершил набег на Ирландию, и на берегу озера Лox-Лэйрн он вступил в конфликт с царьком Ольстера и какими-то странствующими норманнами, «и произошла жестокая битва. У Конофогора конунга войска было гораздо больше, и он одержал победу. Эйнар ярл бежал на своем корабле и той же осенью вернулся на Оркнейские острова. В этом походе он потерял почти всех людей и всю добычу. Ярл был очень недоволен этим походом и винил в своем поражении норвежцев, которые сражались на стороне ирландского конунга»(6).
Норвежские союзники короля Конофогора пришли в Ольстер раньше Эйнара, но, очевидно, с тем же намерением — чтобы грабить, но и это едва ли имело какое-то значение. Искатель приключений всегда имел возможность, как это случилось в Англии со вторым Олавом, с выгодой для себя колебаться между ролью грабителя и ролью полицейского. Многие из захватчиков-норманнов разнообразили свой боевой опыт, а равно и добычу: служили в войсках или на флоте защитников, «оберегая землю» от других захватчиков.
Как уже отмечалось выше, викинги сражались, по сути, таким же образом, как это делали их прадеды, и похожим оружием. При Харальде Суровом прямой меч, а также секира с широким лезвием оставались основным оружием точно так же, как и во времена Харальда Прекрасноволосого. Совсем немного, если не считать ее размер, изменилась за это время боевая секира: ею можно было сражаться любой рукой, а рукоять ее была столь же длинна, насколько коротким был лук викингов. Пятифутовая рукоять «Богини войны» — секиры Олава Святого — говорит об ужасающей эффективности этого оружия в сражении. Наступательное вооружение викингов пережило немало мелких изменений, произошедших независимо от замены бронзы на железо. Однолезвийный меч доказал, что он более удобен в применении, чем огромный двухсторонний обоюдоострый, с которым они в самом начале пришли «с запада через море». Всегда готовые, несмотря на весь свой консерватизм, воспринять всякую полезную идею, викинги многое усвоили в тех странах, через которые пролегал их путь. Лук и стрелы, рогатины, пики, метательные копья — трудно найти такой вид холодного оружия, который не прошел бы через их руки. Изменилась также и форма рукояти меча: плоское прямоугольное перекрестие постепенно удлинялось, принимая форму более сложной гарды.
-Добавлено-
Spoiler (expand)
![Imp]()
Мечи и наконечники стрел викингов: а) меч, инкрустированный на гарде и навершии медью, серебром и бронзой. Ок. 1000 г. н. э. Найден на реке Уитэм, неподалеку от Монкс Аббей, Линкольн; б) наконечник стрелы, найден в Лондоне; в)наконечник стрелы, найден в Темзе; г)меч, инкрустированный на гарде и навершии серебром, обвитый серебряной проволокой на рукояти. X в. Найден в Темзе, близ Темпля. Фотография. Британский музей
Внешний вид защитных доспехов равным образом испытал влияние иноземных форм доспехов и шлема. Круглый шлем приобрел коническую форму и получил защитную маску, закрывающую лицо и шею. Впрочем, в шлемах никогда не было особенного разнообразия. Еще более унифицированной была кольчуга, представлявшая кожаную или шерстяную рубаху, последовательно покрытую рядами железных колец, заклепанных и скованных друг с другом. И все же со временем старинная кольчуга стала уступать дорогу новоизобретенной кованой, а вместе с этим доспехом пришла и геральдика. Мечи и наконечники копий, помимо того, что они инкрустировались серебряной проволокой, издревле с гордостью украшались узорами дамасской работы или золотой и серебряной гравировкой. Эмблемы же на щитах — это уже позднее веяние. Упорядоченные знаки различия на щитах, в противоположность бессистемному украшению, судя по всему, были введены приблизительно во времена второго Олава. Так или иначе, но в описании Магнуса Голоногого, который уже в довольно позднюю эпоху свирепствовал на нашем западном побережье, чувствуется этот привкус Средневековья: «Опоясан он был мечом, который звали Ногорез. Перекрестие и навершие на мече были из моржовой кости, а рукоять обвита золотом. Это было отличное оружие. В руке у конунга было копье. Поверх рубашки на нем был красный шелковый плащ, и на нем спереди и сзади желтым шелком был выткан лев». В тон плаща «у Магнуса конунга был шлем на голове и красный щит со львом, выложенным золотом»(7).
И все же каждый щит был красивой вещью вне зависимости от того, был ли он раскрашен или нет. Уже украшения на умбоне, а также на четырех расходящихся от него креплениях, свидетельствуют о тщательной работе кузнеца, одаренного художественно, — а какой норвежский кузнец не был художником? Железный ободок, который скреплял кожу, покрывавшую деревянную основу щита, также давал ему некоторый простор для фантазии.
Если возможно считать размеры щитов, которые были прикреплены к бортам корабля из Гокстада, типичными, то круглый щит составлял около ярда в диаметре, будучи по ширине равным длине обоюдоострого меча, что довольно любопытно. Однако круглая форма щита вовсе не была универсальной. Когда Олав сын Трюггви после сражения у островов Силли, «был ранен и на щите отнесен на свой корабль», его огромное тело едва уместилось на этих носилках, которые были шириной всего лишь в три фута. Очевидно, у конунга был длинный овальный щит: либо собственно овальный, либо заостряющийся книзу, — один из тех, которые быстро вошли в моду на всем пространстве от юга до севера, до самой Исландии. Круглые и овальные щиты, судя по всему, существовали бок о бок. Возможно, первый все еще сохранялся для сражений на кораблях, так как имел более удобную форму для боя на борту, — даже после того, как в сражениях на суше его заменил удлиненный, плоский щит.
Распространенным элементом тактики обычной битвы была «стена щитов»: идея, которая, возможно, была заимствована от римской «черепахи». Построившиеся в круг воины составляли вместе свои щиты так, чтобы образовалось подвижное укрепление или, в ситуации морского сражения, укрепление вокруг мачты. Будучи ядром войска, оно становилось не только пунктом сосредоточения, но также и защитным заслоном. Например, в битве при Клонтарфе: «Теперь надо рассказать о том, что король Бриан не захотел сражаться в страстную пятницу. Его люди прикрыли его стеной щитов, а войско выстроилось перед ним»(8).
Сто лет спустя, на этот раз в Ольстере, стена щитов сыграла не менее выдающуюся роль в сражении Магнуса Голоногого. Он вывел своих людей на небольшое расстояние в глубь страны, чтобы они собрали и привели скот для «забоя на берегу»(9), для обеспечения кораблей сушеным мясом, как это делали викинги в стародавние времена. Возвращаясь со стадом обратно, он попал в засаду, устроенную ирландским войском среди болотистой лесной местности. «Но когда они вышли на болото, их продвижение стало медленнее» среди болотного мха. Тогда «Конунг сказал: „Пусть трубят сбор и все войско собирается под знамя. А те, кто здесь, пусть сомкнут щиты и, пятясь, отступают через болото. Мы будем в безопасности, если выберемся на равнину.“ …Конунг подошел к следующему рву. Переход через него был очень труден, и только в немногих местах можно было перебраться через него. Тут погибло много норвежцев. И вот конунг крикнул Торгриму Кожаная Шапка… и велел ему переправиться через ров со своими людьми: „А мы будем вас прикрывать, — говорит он, — так что вы будете в безопасности. Идите затем на вон тот островок и стреляйте в ирландцев, пока мы будем переправляться. Ведь вы хорошие стрелки.“ Но когда Торгрим и его люди переправились через ров, они забросили щиты за спины и побежали к кораблям. Увидев это, конунг сказал: „Подло ты бросаешь своего конунга.“ …Тут Магнус конунг был ранен секирой в шею, и эта рана была смертельной»(10).
Мечи и наконечники стрел викингов: а) меч, инкрустированный на гарде и навершии медью, серебром и бронзой. Ок. 1000 г. н. э. Найден на реке Уитэм, неподалеку от Монкс Аббей, Линкольн; б) наконечник стрелы, найден в Лондоне; в)наконечник стрелы, найден в Темзе; г)меч, инкрустированный на гарде и навершии серебром, обвитый серебряной проволокой на рукояти. X в. Найден в Темзе, близ Темпля. Фотография. Британский музей Внешний вид защитных доспехов равным образом испытал влияние иноземных форм доспехов и шлема. Круглый шлем приобрел коническую форму и получил защитную маску, закрывающую лицо и шею. Впрочем, в шлемах никогда не было особенного разнообразия. Еще более унифицированной была кольчуга, представлявшая кожаную или шерстяную рубаху, последовательно покрытую рядами железных колец, заклепанных и скованных друг с другом. И все же со временем старинная кольчуга стала уступать дорогу новоизобретенной кованой, а вместе с этим доспехом пришла и геральдика. Мечи и наконечники копий, помимо того, что они инкрустировались серебряной проволокой, издревле с гордостью украшались узорами дамасской работы или золотой и серебряной гравировкой. Эмблемы же на щитах — это уже позднее веяние. Упорядоченные знаки различия на щитах, в противоположность бессистемному украшению, судя по всему, были введены приблизительно во времена второго Олава. Так или иначе, но в описании Магнуса Голоногого, который уже в довольно позднюю эпоху свирепствовал на нашем западном побережье, чувствуется этот привкус Средневековья: «Опоясан он был мечом, который звали Ногорез. Перекрестие и навершие на мече были из моржовой кости, а рукоять обвита золотом. Это было отличное оружие. В руке у конунга было копье. Поверх рубашки на нем был красный шелковый плащ, и на нем спереди и сзади желтым шелком был выткан лев». В тон плаща «у Магнуса конунга был шлем на голове и красный щит со львом, выложенным золотом»(7).
И все же каждый щит был красивой вещью вне зависимости от того, был ли он раскрашен или нет. Уже украшения на умбоне, а также на четырех расходящихся от него креплениях, свидетельствуют о тщательной работе кузнеца, одаренного художественно, — а какой норвежский кузнец не был художником? Железный ободок, который скреплял кожу, покрывавшую деревянную основу щита, также давал ему некоторый простор для фантазии.
Если возможно считать размеры щитов, которые были прикреплены к бортам корабля из Гокстада, типичными, то круглый щит составлял около ярда в диаметре, будучи по ширине равным длине обоюдоострого меча, что довольно любопытно. Однако круглая форма щита вовсе не была универсальной. Когда Олав сын Трюггви после сражения у островов Силли, «был ранен и на щите отнесен на свой корабль», его огромное тело едва уместилось на этих носилках, которые были шириной всего лишь в три фута. Очевидно, у конунга был длинный овальный щит: либо собственно овальный, либо заостряющийся книзу, — один из тех, которые быстро вошли в моду на всем пространстве от юга до севера, до самой Исландии. Круглые и овальные щиты, судя по всему, существовали бок о бок. Возможно, первый все еще сохранялся для сражений на кораблях, так как имел более удобную форму для боя на борту, — даже после того, как в сражениях на суше его заменил удлиненный, плоский щит.
Распространенным элементом тактики обычной битвы была «стена щитов»: идея, которая, возможно, была заимствована от римской «черепахи». Построившиеся в круг воины составляли вместе свои щиты так, чтобы образовалось подвижное укрепление или, в ситуации морского сражения, укрепление вокруг мачты. Будучи ядром войска, оно становилось не только пунктом сосредоточения, но также и защитным заслоном. Например, в битве при Клонтарфе: «Теперь надо рассказать о том, что король Бриан не захотел сражаться в страстную пятницу. Его люди прикрыли его стеной щитов, а войско выстроилось перед ним»(8).
Сто лет спустя, на этот раз в Ольстере, стена щитов сыграла не менее выдающуюся роль в сражении Магнуса Голоногого. Он вывел своих людей на небольшое расстояние в глубь страны, чтобы они собрали и привели скот для «забоя на берегу»(9), для обеспечения кораблей сушеным мясом, как это делали викинги в стародавние времена. Возвращаясь со стадом обратно, он попал в засаду, устроенную ирландским войском среди болотистой лесной местности. «Но когда они вышли на болото, их продвижение стало медленнее» среди болотного мха. Тогда «Конунг сказал: „Пусть трубят сбор и все войско собирается под знамя. А те, кто здесь, пусть сомкнут щиты и, пятясь, отступают через болото. Мы будем в безопасности, если выберемся на равнину.“ …Конунг подошел к следующему рву. Переход через него был очень труден, и только в немногих местах можно было перебраться через него. Тут погибло много норвежцев. И вот конунг крикнул Торгриму Кожаная Шапка… и велел ему переправиться через ров со своими людьми: „А мы будем вас прикрывать, — говорит он, — так что вы будете в безопасности. Идите затем на вон тот островок и стреляйте в ирландцев, пока мы будем переправляться. Ведь вы хорошие стрелки.“ Но когда Торгрим и его люди переправились через ров, они забросили щиты за спины и побежали к кораблям. Увидев это, конунг сказал: „Подло ты бросаешь своего конунга.“ …Тут Магнус конунг был ранен секирой в шею, и эта рана была смертельной»(10).
-Добавлено-
Spoiler (expand)
За несколько лет до гибели Магнуса в Ольстере два других правящих конунга были один за другим убиты в Англии, оказавшись в центре прорванного круга своих воинов: норвежский Харальд Суровый пал от руки Гарольда Английского, подобно тому, как самому Гарольду Английскому было суждено пасть от руки Вильгельма Завоевателя. Редко одна и та же история повторяется столь быстро, как в случае этих двух тезок. Основное отличие Стэмфордбриджа от Гастингса состоит в том, что норвежцев застали врасплох: они сняли свои кольчуги по причине жаркой погоды. «Люди сняли свои кольчуги и пошли на берег, взяв только щиты, шлемы, копья и опоясавшись мечами, но у многих были луки со стрелами. Все были очень веселы»(11). Однако, по сути, ход обеих битв был практически идентичен. В обоих случаях на выбранной территории составлялось кольцо из щитов. В обоих случаях оно в течение долгого времени выдерживало частые атаки конницы. И в обоих случаях, когда всадники обращались в ложное бегство, оно в конце концов разрывалось, защищавшиеся пускались в погоню и были уничтожены по частям практически все. Более того, влияние норманнского стиля боя очевидно в действиях английской стороны при Гастингсе. Некоторое число норманнов, очевидно, входило в состав вооруженного отряда Гарольда, но даже и без этого тактика стены щитов вместе с использованием ее защитниками обоюдоострой секиры была, несомненно, приобретена англичанами ценой многих горьких поражений.
Раз уж викинги адаптировали «черепаху», преобразовав ее в стену щитов, то они также могли и свои земляные крепости соорудить по римской модели. Крепости же имели далеко не сиюминутное значение. Возводимые первоначально нападающей стороной при высадке на берег реки или моря для защиты своих кораблей от нападения со стороны суши, они, подобно морским портам в Ирландии, становились тем местом, на котором развивались города. Дублин, некогда деревня «с загоном для овец», Корк, Лимерик, Уотерфорд и Уэксфорд — все выросли из норвежских оборонительных сооружений, возведенных на береговых полосах. Первоначальное земляное укрепление и частокол уступали со временем место каменным стенам и башням, таким как Башня Реджинальда современного Уорфорда. В Англии же достаточно упомянуть лагерь Олава в Гринвиче, в течение нескольких лет служивший ему штабом на береговой линии.
![Imp]()
Секиры викингов. Две найдены в Темзе неподалеку от Сомерсет Хаус Уайтхолла, одна — в Стентон-Харкоурте, Оксфордшир. Фотография. Британский музей
Кроме того, множество других норманнов — известных и неизвестных — строили и перестраивали безопасные убежища в центре страны. Став захватчиками, грабители предпочитали не отходить далеко от своих укрепленных районов внутри страны. Пересекавшим Англию вдоль и поперек войскам, нарушавшим покой там и сям, всегда державшим мечи наготове, также нужна была база, куда бы они могли свозить добычу и которая обеспечивала бы им спокойную зиму. Именно к такому типу относился огромный лагерь, расположенный между Темзой и Кеннетом, служивший укрытием датскому Хальвдану: «по правую руку от Рединга».
Пожалуй, правильно было бы сказать, что ни один из наших так называемых датских лагерей не оправдывает сегодня своего названия. И все же норвежцы, датчане и шведы, вписав в историю Англии слово Danegeld («Датские деньги»), оставили среди холмов Англии неизгладимый след: от йоркширских пустошей до нагорий Уилтшира.
Раз уж викинги адаптировали «черепаху», преобразовав ее в стену щитов, то они также могли и свои земляные крепости соорудить по римской модели. Крепости же имели далеко не сиюминутное значение. Возводимые первоначально нападающей стороной при высадке на берег реки или моря для защиты своих кораблей от нападения со стороны суши, они, подобно морским портам в Ирландии, становились тем местом, на котором развивались города. Дублин, некогда деревня «с загоном для овец», Корк, Лимерик, Уотерфорд и Уэксфорд — все выросли из норвежских оборонительных сооружений, возведенных на береговых полосах. Первоначальное земляное укрепление и частокол уступали со временем место каменным стенам и башням, таким как Башня Реджинальда современного Уорфорда. В Англии же достаточно упомянуть лагерь Олава в Гринвиче, в течение нескольких лет служивший ему штабом на береговой линии.
Секиры викингов. Две найдены в Темзе неподалеку от Сомерсет Хаус Уайтхолла, одна — в Стентон-Харкоурте, Оксфордшир. Фотография. Британский музей Кроме того, множество других норманнов — известных и неизвестных — строили и перестраивали безопасные убежища в центре страны. Став захватчиками, грабители предпочитали не отходить далеко от своих укрепленных районов внутри страны. Пересекавшим Англию вдоль и поперек войскам, нарушавшим покой там и сям, всегда державшим мечи наготове, также нужна была база, куда бы они могли свозить добычу и которая обеспечивала бы им спокойную зиму. Именно к такому типу относился огромный лагерь, расположенный между Темзой и Кеннетом, служивший укрытием датскому Хальвдану: «по правую руку от Рединга».
Пожалуй, правильно было бы сказать, что ни один из наших так называемых датских лагерей не оправдывает сегодня своего названия. И все же норвежцы, датчане и шведы, вписав в историю Англии слово Danegeld («Датские деньги»), оставили среди холмов Англии неизгладимый след: от йоркширских пустошей до нагорий Уилтшира.
Корабль из Усеберга. Верхняя часть форштевня над резным фрагментом — современная реконструкция. Universitete's Oldsaksamling, Осло
Скандинавская резьба по кости. Диск из кости, около 1000 г. н. э., найден в Лондоне, изображена фигура человека (голова утрачена). Фотография, Британский музей 
Черепаховидная фибула. Норвежская работа IX века. Найдена на острове Барра, Гебридские острова. Фотография, Британский музей
Оркнейские скалы. Фото — Валентин Дандек (Valentine Dundek)