[Аспарух]

Предлагаю в данной теме рассмотреть один из интереснейших и любопытнейших вопросов в истории Средневековой Европы. Так называемые "Альбигойские крестовые походы" (1209 - 1229 гг.), а также историю "Альбигойского Лангедока" и немного в предшествовавший и последующий периоды. Меня больше всего интересует военная и политическая составляющая в истории этого периода, идеология катаров, это так вопрос второй, хотя и его можно здесь будет рассмотреть. Крестовый поход внутри Европы. Против региона представители которого сами, не просто отметились, а и прославились в других Крестовых походах. Здесь и могущественные графы Тулузы (герцоги Нарбоннские и маркизы Прованса...), и графы Фуа, и виконты Тренкавели, и Симон IV Монфорский (крестоносец и отец первого? английского лорда-протектора и созывателя первого парламента), и Педро II Католик король Арагона, битва при Мюре, осада Тулузы, Монсегюра, мелкие стычки, набеги и осады. Ну а мистическую составляющую думаю особо трогать не будем, чтобы не отвлекаться от военной составляющей, хотя там конечно тоже много интересного!



Некоторая литература: даю только то что есть на русском языке, и что сам читал.
В.Л.Керов. Народные восстания и еретические движения во Франции в конце XIII - начале XIV века
To view the link Register
Ашиль Люшер Иннокентий III и альбигойский крестовый поход
To view the link Register
To view the link Register (здесь целый сборник Серия CLIO (издательство Евразия)
Николай Осокин. История альбигойцев и их времени (древняя книга издана в 1869 г.. но до недавних пор была единственным стоящим русскоязычным изданием по теме, да и сейчас не утратила актуальности на мой взгляд).
To view the link Register
To view the link Register
Зоя Ольденбург. Костер Монсегюра. История альбигойских крестовых походов
To view the link Register
To view the link Register
Жак Мадоль Альбигойская драма и судьбы Франции
To view the link Register
To view the link Register
To view the link Register
Рене Нелли "Катары. Святые еретики"
To view the link Register
Отто Ран. КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ПРОТИВ ГРААЛЯ
To view the link Register

Вот пару статей на тему.

Spoiler (expand)

Альбигойские войны

По ряду причин даже некоторым феодалам импонировала катарская вера. Часть из них была настроена антиклерикально вследствие коррумпированности католических иерархов, других привлекала веротерпимость катаров. Все они хотели положить конец церковной десятине, так как довольно значительная доля их доходов оседала в папской казне. Поэтому многие дворяне припиренейской округи, старея, становились "совершенными". Не менее одной трети "parfaits" перед началом альбигойских войн состояло из дворян Лангедока. Ересь перекинулась и на другие части Европы, в особенности на крупные города Германии, Фландрии и Шампани. Рим был весьма обеспокоен таким развитием событий в Лангедоке. Мимо внимания понтифика не прошел, тот факт, что северофранцузские и немецкие дворяне с откровенным вожделением взирали на богатые лангедокские города и деревни. Первая попытка мобилизовать их на искоренение ереси путем массового истребления вероотступников была предпринята папой Александром III на III Латеранском соборе в 1179 г. Кроме обычных уже в таких случаях анафем в адрес вероотступников, собор впервые объявил крестовый поход против них. Собор обещал отпущение грехов на два года всем участникам дохода и "вечное спасение" тем, кто погибнет в борьбе с еретиками. Так же, как и крестоносцы в Палестине, участники этого похода прикрепляли к плащам красные кресты.

Северофранцузским и немецким "рыцарям церкви" не надо было перебираться за моря, но плата же была та же: прощение всех грехов, гарантия места на небе и вся добыча, полученная в войне. Руководство этим походом было поручено аббату Генриху Клервоскому, возведенному по этому случаю в кардинальское звание. Этот первый поход против альбигойцев привлек сравнительно небольшое число участников. Опустошив несколько областей Лангедока, воинство Генриха разъехалось по домам, а он сам вернулся в Рим участвовать, вследствие смерти Александра III, в избрании нового папы.

Иннокентий III, став папой, развил кипучую деятельность, цель которой была превратить папский престол в вершителя судеб всего христианского мира. Он направляет во Францию своих эмиссаров, среди которых цистерцианские монахи Петр Кастельно и Арнольд Амальрик и августинский монах Доминик де Гусман, будущий основатель ордена доминиканцев. Папские легаты обещали сеньорам и французскому королю за участие в репрессиях против еретиков имущество последних и прощение всех грехов. Преданные папскому престолу монахи, противопоставляя аскетизму "совершенных" еще более суровый аскетизм, босые и в лохмотьях бродили по Лангедоку, призывая население к расправе над еретиками.

О катарах, которые почитали за смертный грех убийство не только человека, но и животного (за исключением змеи), станут говорить, как о кровожадных разбойниках. Проповедовавших суровый аскетизм и половое воздержание "совершенных" обвинят в разнузданном разврате и всяческих гнусностях. Но главное, что поставит им в вину инквизиция, направляемая мрачными фанатиками вроде Конрада Марбургского или Роберта Болгарина, будет, конечно, служение дьяволу. В дело пойдет полный набор мерзостей: совокупление с демонами и оргии в альбигойских церквах, каннибальство и осквернение святынь, кровь и зажаренные младенцы - словом, все то, что не раз встретится в следственных протоколах и приговорах, освященных именем божьим. И странное дело - клевета окажется поразительно живучей. Измышлениям изуверов и палачей суждено передаваться из поколения в поколение, переходить от святош к погромщикам, скрепляя страшной печатью чистейший миф.

Однако пока их усилия не приносили результатов. Светские власти Лангедока им явно препятствовали. В 1194 г. правителем графства тулузского, расположенного на территории Лангедока, стал Раймонд VI, относившийся с большой симпатией к катарам и оказывавший им покровительство.

Не располагая поддержкой светских властей, местная католическая иерархия была не в состоянии успешно бороться с катарами. Папские легаты приходили в отчаяние. Кастельно отлучил графа Раймонда от церкви за нежелание сотрудничать в преследовании еретиков. В ответ один из приближенных Раймонда убил папского легата. Это случилось 15 января 1208 г., а уже 10 марта Иннокентий III обратился с поджигательским посланием к верующим христианского мира, призывая к мщению, к крестовому походу против графа Раймонда и его подданных: "Истребляйте нечестие всеми средствами, которые откроет вам Бог!.. Бейтесь бодро с распространителями ереси; поступайте с ними хуже, чем с сарацинами...".

На этот раз Иннокентию III удалось собрать в Северной Франции армию во главе с Симоном де Монфором. Эта армия в огромном своем большинстве состояла из бандитов, заслуживавших виселицы, или из фанатичных христиан, которые видели в крестовом походе против еретиков отличный случай потрудиться во славу церкви и для спасения души. Не решаясь на войну с Монфором или рассчитывая обмануть его, Раймонд проявил раскаяние: по требованию папского легата он сдал без боя крестоносцам семь важнейших крепостей и обещал выполнять все требования Иннокентия III. Его заставили явиться в Сен-Жиль, город, где был убит Кастельно, и предстать обнаженным до пояса перед папским легатом, который встретил его в окружении епископов и при большом стечении народа на паперти местного собора. Легат петлей надел на шею Раймонда епитрахиль и ввел его как бы на поводу в собор, в то время как присутствовавшие били прутьями по плечам и спине кающегося вельможу. У алтаря ему дали прощение, вслед за этим заставили спуститься в склеп и поклониться гробнице Петра де Кастельно, душа которого, как утверждали церковники, "возликовала", узрев такое унижение своего заклятого врага.

Теперь сопротивление крестоносцам в Лангедоке возглавил племянник графа Раймонда - Роже. Против него двинулось из Лиона огромное по тем временам войско крестоносцев в 50 тысяч копий.

Сея по дороге смерть и не встречая решительного сопротивления со стороны катаров, ведь им было запрещено убивать, крестоносцы захватили один из их укрепленных пунктов - г.Безье. Всех жителей согнали на площадь перед церковью святого Назария. Когда крестоносцы спросили аббата Арнольда Амальрика, как отличать еретиков от правоверных католиков, тот ответил: "Бейте их всех, господь узнает своих!". После такого "инструктажа" крестоносцы вырезали всех его 20 тыс. жителей и сожгли город. В письме папе Иннокентию III Арнольд с гордостью писал, что в расчет не принимались "ни возраст, ни пол, ни занимаемое положение". Симон де Монфор проявлял к своим жертвам не меньшее "милосердие". Он не щадил даже тех, кто выражал желание вернуться в католицизм.

Вслед за Безье настал черед Каркассона, где Роже сосредоточил свои главные силы. Крестоносцы осадили город, в котором укрылись тысячи людей из окрестных селений. Каркассон был хорошо укреплен. Крестоносцы решили действовать хитростью. Они предложили Роже начать переговоры о мире, а когда он явился в их лагерь, предательски схватили его и вскоре объявили, что он "умер от дизентерии". Оставшись без вождя, осажденные приняли условия крестоносцев: покинуть город - мужчины в штанах, женщины в рубашках. Ворвавшись в Каркассон, "храброе христианское воинство" разграбило и разрушило город.

Вскоре после падения Каркассона среди крестоносцев начались раздоры на почве дележа награбленного. Часть из них покинула Лангедок, вернувшись восвояси. Чтобы удержать в Лангедоке Монфора, Иннокентий обещал наделить его частью владений графа Тулузского и приказал церковникам передавать ему конфискованные у еретиков ценности. Не довольствуясь этими подачками, Монфор, под видом искоренения ереси, продолжал грабить города и селения Лангедока.

Между тем Раймонд укрепился в Тулузе, откуда вел сложную игру с Иннокентием III. Последний настаивал, чтобы граф самолично искоренял ересь, угрожая в противном случае лишить его всех владений и самого привлечь к суду как еретика. Раймонд обещал, но рвения в преследовании еретиков по-прежнему не проявлял. По приказу папы Монфор попытался было взять Тулузу, но потерпел поражение. Раймонду удалось заручиться поддержкой короля Петра Арагонского, которому было выгодно сохранение тулузского графства в качестве буфера между его владениями и владениями французского короля. Последний в свою очередь не сидел сложа руки, активно помогая Монфору, которому удалось в конце концов нанести поражение Раймонду и вынудить его бежать в Англию. Петр Арагонский погиб в одном из сражений. Иннокентий III созвал в 1215г. для обсуждения церковных дел XII (IV Латеранский) вселенский собор. Тайно явились на собор граф Тулузский и его сын Раймонд Младший, надеясь вымолить у Иннокентия III и соборных отцов прощение и возвратить себе хоть часть своих владений. Хотя старый граф и его 18-летний сын исповедовались во всех своих возможных прегрешениях и клялись, что не будут щадить еретиков, собор окончательно лишил Раймонда его владений, обещав частично их вернуть сыну, если он "будет того достоин". Папский престол уже не нуждался в их услугах, кроме того, землями Лангедока прочно завладели граф Монфор и его приближенные, которые, конечно, и не помышляли возвращать их своим недавним противникам.

Графам Тулузским не оставалось другого выхода, как продолжать борьбу. С Латеранского собора они направились в свои бывшие владения, где вновь подняли знамя восстания. Местное население, изнывавшее от грабежей и расправ крестоносцев, с энтузиазмом поддержало своих прежних правителей. Война Раймондов с Монфором разгорелась с новой силой. Тем временем умер Иннокентий III, его место занял папа Гонорий III, продолжавший политику своего предшественника. Хотя в ответ на призывы нового папы на подмогу к Монфору стекались банды охочих до грабежа рыцарей со всей Европы, Раймонды, опиравшиеся на народную поддержку, в течение нескольких лет удерживали Тулузу. В 1218 г. при осаде этого города Монфор был убит, а его брат и старший сын серьезно ранены. Война продолжалась с переменным успехом еще несколько лет. В 1222 г. умер Раймонд VI. Церковники отказались его хоронить. Теперь войну продолжали Раймонд VII и сын Монфора - Амори. В 1227 г. Амори призвал на помощь войска французского короля Людовика IX, обещав ему отдать свои владения. Соответствующее соглашение было подписано в том же году в г.Мо. Вмешательство Людовика IX вынудило Раймонда VII капитулировать.

Мир был куплен дорогой ценой. По Парижскому трактату 1229 г. дочь Раймонда VII, провозглашенная наследницей его владений, была выдана замуж за брата короля Людовика IX. В результате этой сделки владения Раймонда VII после его смерти перешли к французской короне.

В последний оплот катаров превратился хорошо укрепленный замок Монсегюр, который они считали священным. Эта цитадель находилась на вершине горы, и ее амбразуры и стены были ориентированы по сторонам света, так что позволяли исчислять дни солнцестояния. Среди защитников крепости было всего около сотни военных. Остальные не имели права держать оружие, ибо в глазах "совершенных" оно являлось носителем зла. Но и сотня воинов 10 месяцев противостояла 10 тысячам осаждавших крепость крестоносцев. Все же силы были слишком неравны.

В марте 1244 года Монсегюр пал. Неожиданно осаждавшие предъявили им довольно мягкие условия: всем воинам даровалось прощение за совершенные преступления, а также разрешен свободный выход из крепости вместе со своим имуществом и ценностями; всем "совершенным" была объявлена свобода, если они откажутся от своих еретических заблуждений и принесут покаяние инквизиции в своих грехах.

Для обсуждения этих условий защитники Монсегюра попросили двухнедельное перемирие. Насколько известно, ни один из "parfaits" не принял условий, все они решились на мученическую смерть на костре. Кроме того, еще 15 воинов и 6 женщин дали обет "consolamentum" и превратились в "parfaits", что было равносильно смертному приговору. 15 марта срок истек. Ранним утром следующего дня более 257 "совершенных" во главе со своим престарелым епископом Бертраном д'Ан Марти взошли на костер.

Уцелевшим воинам, оборонявшим Монсегюр, обещали жизнь, если они отрекутся от ереси и признают святые таинства, троицу и папу - наместника святого Петра. Тех, которые отказались, тут же повесили, остальные же, став на колени, заявили о своем отречении. Тогда какой-то монах распорядился привести собаку и стал поочередно совать альбигойцам нож, чтоб испытать, насколько тверды они в своем отречении. Но ни один из них не взял греха на душу и не напитал землю кровью невинной твари. Тогда их всех повесили на ветках дубов. Еще до начала альбигойских войн по всей Европе распространились слухи о несметных сокровищах катаров. Предполагали, что все они запрятаны в пещерах и подземельях Монсегюра. После того как крепость катаров пала, крестоносцами не найдено в ней ничего более или менее представлявшего интерес.

За время перемирия четверо "parfaits" были спрятаны в крепости, а в ночь на 16 марта они бежали и унесли с собой легендарное сокровище катаров. Под пыткой комендант Монсегюра Арно-Роже де Мирпуа показал: "Бежавшие "совершенные" носили имена Хуго, Экар, Кламен и Эмвель. Более о них я ничего не ведаю. Я сам организовал их побег, они унесли с собой наши сокровища и документы. Все катарские тайны содержал сверток". Что же находилось в том свертке? Может быть, религиозные книги, манускрипты, секретные письма или реликвии?

После вооруженного "вразумления" еретиков Лангедок нельзя было узнать: это была опустошенная, разграбленная, распятая земля. Крестоносцы истребили в ходе 20-летней кровопролитной войны в Лангедоке свыше миллиона мирных жителей, превратили его цветущие города и селения в руины. Катары были в буквальном смысле стерты с земли. "Весь христианский мир, - пишет Перрон в своей "Истории альбигойцев", - был потрясен страшным зрелищем: люди, вздернутые на виселицах, сожженные на кострах, замученные пытками только за то, что они отдавали свои помыслы одному всевышнему богу и отказывались верить в пустые церемонии, придуманные людьми".

Spoiler (expand)

АЛЬБИГО?ЙСКИЕ ВО?ЙНЫ (1209-29) — крестовые походы на юг Франции против альбигойцев.

В конце 11 — начале 12 вв. на юге Франции в Лангедоке и особенно Тулузском графстве распространилась ересь катаров, именовавшихся также альбигойцами. Альбигойская ересь была популярна среди низших слоев населения, особенно среди горожан, поддерживало ее и местное дворянство в стремлении противостоять централизаторским намерениям французских королей.

Папство пыталось вести борьбу против альбигойцев с начала XII в.: они отлучались от церкви в 1119, 1139 и 1163; в 1185 церковь предприняла даже безуспешную попытку организовать крестовый поход против них. Решительное наступление на альбигойцев начал папа Иннокентий III, сторонник жесткой централизации церкви, в т. ч. и в вопросах веры. В 1204 он потребовал от графа Тулузского Раймунда VI решительной борьбы с еретиками на его землях. Раймунд VI, покровительствовавший катарам, прямо не отказался, но и не согласился. В 1207 Иннокентий призвал сюзерена Раймунда, короля Франции Филиппа II Августа исполнить приговор церкви над еретиками. Занятый войной с Англией и опасаясь борьбы на два фронта, Филипп отказался. 15 января 1208 в Тулузе оруженосец Раймунда VI убил папского легата. Папа в начале 1209 объявил крестовый поход против альбигойцев и поддерживавшего их Раймунда VI, хотя тот и принес за это убийство покаяние.

Поход начался в июне 1209. Основную часть крестоносного войска составили бароны и рыцари Северной Франции. Руководителем похода был назначен папский легат Арно Амори. В июле крестоносцами был осажден г. Безье. Накануне штурма воины обратились к легату с вопросом, как отличить еретиков от католиков, которых тоже было немало в осажденном Безье. Амори ответил: «Убивайте всех! Господь отделит своих». Среди крестоносцев выделился Симон де Монфор, мелкий феодал из Иль-де-Франса, славившийся благочестием и неумолимостью. Он стал военным руководителем крестоносцев. Война велась с невероятным ожесточением. Большая часть Лангедока была завоевана к 1215, основную часть этих земель получил Симон де Монфор. На Латеранском соборе, несмотря на сопротивление самого папы, Раймунд VI был приговорен к изгнанию, его сын, Раймунд VII, получил малую долю отцовских владений.

Жестокий режим, установленный крестоносцами в Лангедоке, вызвал всеобщее возмущение. Раймунд VII, поддержанный населением и Англией, вторгся в отцовские владения и вернул их почти все. Новый поход, возглавленный сыном Филиппа Августа, будущим Людовиком VIII, оказался безуспешным. Симон де Монфор погиб 25 июня 1218 при попытке вернуть Тулузу. К 1223 почти весь юг был в руках катаров.

Раймунд VII попытался примириться с папой, но этого не произошло и 28 января 1226 был отлучен от церкви. Наследник Симона де Монфора передал свои владения Франции, и в том же году Людовик VIII начал новый крестовый поход, закончившийся, несмотря на смерть французского короля, разгромом южан. В 1229 Раймунд подписал договор, по которому ему оставлялась часть его графства при условии жесткой борьбы с еретиками. Это считается концом Альбигойских войн. Однако преследования еретиков и терпимо относившихся к ним католиков вызвали восстание в 1240, подавленное Людовиком IX (крестового похода уже не объявляли).

Альбигойские войны привели к включению юга в состав Французского королевства, уничтожению самобытной южнофранцузской цивилизации, послужили одной из причин учреждения инквизиции.

Ссылка на статью в Вики. (Там есть список литературы на английском!)

И ещё статья в журнале "Вокруг Света"
Крестоносцы в стране ОК

Spoiler (expand)

В начале XIII века цветущие области нынешней Южной Франции, пораженные ересью катаров, стали добычей благочестивых и беспощадных пришельцев с севера, называвших себя крестоносцами. Поход крестоносцев в страну трубадуров вошел в историю под названием Альбигойских войн.
Юг, отличный от Севера

Своеобразие французского Юга с незапамятных времен является притчей во языцех для всех остальных жителей страны, живущих, соответственно, не на Юге. Из красноречивых свидетельств на эту тему можно составить целую антологию. Так, Расин от души «проклинал» всех, кто встречался ему южнее Валанса. «Клянусь вам, — пишет он Лафонтену, — что я так же нуждаюсь в переводчике, как нуждался бы в нем московит, очутись он в Париже… Вчера мне понадобились обойные гвозди… я послал дядюшкиного слугу в город, наказав ему купить мне сотни две-три этих гвоздей. Он тотчас доставил мне три коробка зажигательных спичек. Судите сами, возможно ли не приходить в ярость от подобных недоразумений!» Двумя веками позже Винсент Ван Гог по приезде в Арль восклицал в письме к брату: «Сказать ли правду и признаться, что зуавы, бордели, восхитительные молоденькие арлезианки, шествующие к первому причастию, священник в стихаре, подобный бешеному носорогу, и любители абсента кажутся мне… выходцами с того света?» Изумление и неудовольствие — именно эти чувства рождает в поколениях французов встреча с Югом собственной страны.

От языковой проблемы, травмировавшей великого драматурга, сегодня в этой стране осталось лишь то, что в Париже называют «южным акцентом» (парижское ухо упрямо не желает слышать действительного фонетического разнообразия южных произношений и диалектов). Но в прежние времена жители Лангедока отличались не только «акцентом». Вплоть до эпохи телевидения, разрушившей их самобытный мир, южане говорили на своем «языке ок» (la langue d’oc, откуда и происходит географическое название «Лангедок»). Такое странное название присвоили южному наречию жители Северной Франции: «ок» на Юге означает «да». В целом же о различиях между Севером и Югом современный французский историк Фернан Бродель пишет следующее: «Как правило, если нечто происходит на Севере, на Юге то же самое совершается иначе. И наоборот. Территория, где говорят «да» посеверному, и территория, где говорят «да» по-южному, — это две почти во всем различные цивилизации. То есть на Севере и на Юге люди по-разному появляются на свет, живут, любят, вступают в брак, думают, веруют, смеются, едят, одеваются, строят дома и распахивают поля, держатся друг с другом».

Одной из причин, объясняющих такую обособленность Юга, является то, что вплоть до XIII века, до Альбигойских войн, власть французских королей в Лангедоке оставалась эфемерной и, в общем-то, представляла собой исторический анахронизм в виде безнадежно потерянного наследия империи Каролингов, канувшей в далекое прошлое. Богатой и многогранной цивилизации теперешнего Юга Франции по большому счету ничто не мешало быть втянутой в орбиту совсем других политических сил и исторических коллизий, например, оказаться Северным Арагоном. Собственно, к тому дело и шло. Но бароны Юга в XIII веке проиграли баронам Севера.
Трубадуры и куртуазная любовь

Со времен древних греков поистине мало кому удалось одарить европейское искусство новыми жанрами. Архитектура, драматургия, музыка, а также науки, в том числе и философия, развивались в античный период вполне успешно. В раннем Средневековье многие культурные традиции были утрачены, но тем не менее в этот период возникли уникальные жанры. Культурная почва Лангедока оказалась в этом смысле весьма благодатной. Именно здесь в убранстве церквей совершилось возрождение забытой со времен древности скульптуры. Ярким примером того может послужить сохранившийся шедевр романской архитектуры — церковь Сен-Жиль. Здесь перед удивительными изваяниями портала церкви, воздвигнутого на средства деда графа Тулузского, сам граф будет каяться в ереси. Вот так немилостиво распорядилась судьба.

Здесь же, на землях Лангедока, сложились и исполнились первые песни трубадуров — лирических поэтов, писавших на «языке ок». Именно их творчество стало истоком различных жанров европейской поэзии на «своих» языках (то есть не на латыни, которая оставалась в Средние века единственным признанным языком Церкви и книг). Более того, в стихах трубадуров, пронизанных удивительным лиризмом, возникли и сложились в целостную систему основные черты куртуазной культуры, в том числе и ее заглавный признак — рыцарство, узаконенное в кодексах чести. Трубадуры не просто реабилитировали любовь (и, между прочим, любовную близость). Вопреки идеологии Церкви любовь к женщине, а не только к Господу Богу, была возведена ими в нравственный канон и поставлена в центр куртуазного универсума. И эта любовь породила множество стихов, с которых, в свою очередь, началась книжная мифология возвышающей и облагораживающей страсти, делающей мужчину рыцарем, а женщину — его госпожой. Отныне благородны любящие.
Во что верили катары?

Здесь, на особенном Юге, пустило корни особое вероучение — так называемая катарская ересь, которая представляла собой довольно самостоятельный вариант вероучения, изначально следующий от христианства. Катары (альбигойцы) полагали, что их религия воплощала порядок и верования первоначальной церкви. Наименование «катары» (что по-гречески значит «чистые») распространили авторы XIX века. А название «альбигойские еретики» впервые появилось в окружении Бернара Клервоского, проповедовавшего в городах Тулузе и Альби в 1145 году. Сами еретики ни альбигойцами, ни катарами себя не называли, свято веря в то, что они и есть доподлинные христиане.

Экстремизм их религиозной идеологии фактически продолжал одну из многих идеологических линий Священного писания христиан, а именно тему основополагающего космического дуализма, финальной борьбы сил Добра и Зла, наиболее остро заявленную в последней книге Нового Завета — Апокалипсисе, или Откровении Иоанна Богослова. Для определения своей позиции катары находили слова любимого ученика Христа, апостола Иоанна: «Мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле» (1 Ин, 5, 19), что мир подчинен злу и управляется насилием, что на всем земном с неизбежностью лежит печать Сатаны, и ничего поправить нельзя.

Бесконечно злому миру противостоят бесконечно добрый Господь Бог и созданные им души.

На основе этих идей и выстраивалась мировоззренческая система катаров. В частности — их претензии к существующей Церкви, которая скорее только третировала материальное и мирское, нежели всерьез порывала с миром торжествующего зла и материализма. Такая Церковь, соглашающаяся быть, как говорится в Писании, «от мира сего», не могла нести на себе Божьей благодати и служить спасению верующих. «Исповедоваться священникам — пустое дело, — поясняет попростому один еретик на допросе инквизиции. — Они держат шлюх и хотят нас всех сожрать, вроде того, как волку охота зарезать барана». Радикализм неприятия материального доходил у катар до отрицания святости креста и возможности сооружать церковные здания. Культ и проповедь в частных домах или в чистом поле были, с такой точки зрения, не лучше и не хуже.

Катары не верили ни в ад, ни в рай (есть Бог, который создал души, идеи рая — нет), ни в воскресение из мертвых, ни в Страшный суд. Точнее сказать, адом для них была земная жизнь, и в этом смысле они весьма оригинально пересказали христианский миф об отпадении ангелов. Совращенная князем тьмы часть небесных духов низверглась с небес на землю в мучительный кошмар плотского существования, потому как тот лукаво посулил им «женскую любовь и власть над другими, а также обещал сделать их королями, графами и императорами». Эти небесные духи и стали душами людей и всех животных, которые вынашивают детенышей во чреве. Несчастье падших с неба душ заключается в том, что они не могут вернуться к Богу и вынуждены без конца переселяться из одного земного тела в другое, томясь в этом аду. Вера катаров служила, по их мнению, как раз тому, чтобы пресечь это томление и помочь человеку умереть раз и навсегда. Следуя вероучению катаров, душа после смерти тела уже никуда не переселяется, а ускользает из скорбной земной юдоли и возносится обратно на небеса. Уверовав в правильном направлении, на это может рассчитывать каждый. Будучи творением благого божества, всякая душа добра и равна в ряду других душ. Погубить ее не получится. В конечном итоге человечество придет к тому, что спасутся все души, даже пребывающие в телах инквизиторов: они родятся вновь и станут катарами.
Из «Жизнеописаний трубадуров»
Дальняя любовь Джауфре Рюделя: «Джауфре Рюдель, сеньор Блайи, был муж весьма знатный. Заочно полюбил он графиню Триполитанскую, по одним лишь добрым слухам о ее куртуазности, шедшим от пилигримов, возвращавшихся домой из Антиохии. И сложил он о ней множество песен, и напевы их были очень хорошие, но слова простые. И так хотел он узреть ее, что отправился в крестовый поход и пустился плыть по морю. На корабле одолела его тяжелая болезнь, так что бывшие с ним считали его уже мертвым и, доставивши в Триполи, как мертвого положили в странноприимном доме. Графине же дали знать об этом, и она пришла к нему, к самому его ложу, и заключила в свои объятья. Сразу узнал он, что то сама графиня, и вернулись к нему слух и чувства. И воздал он славу Господу за то, что сохранилась ему жизнь, пока он ее не узрел. И так он и умер у нее на руках. И повелела она похоронить его с великими почестями при храме тамплиеров, сама же по великой горести о нем в тот же день постриглась в монахини».
Съеденное сердце Гильема де Кабестаня: «И когда эн [«эн» — «господин»] Раймон де Кастель Руссильон услыхал кансону, которую сложил Гильем для жены его, он призвал Гильема явиться к нему как бы для беседы довольно далеко от замка, и отрубил ему голову и положил в охотничью сумку, а сердце вырезал из тела и положил вместе с головой. Вернувшись же в замок, он приказал изжарить сердце и подать его на стол жене и заставил ее съесть его; а она не знала, что она ест. Когда же кончила она есть, встал эн Раймон и сказал жене, что съела она сердце эн Гильема де Кабестаня, и показал голову, и спросил ее, пришлось ли сердце Гильема ей по вкусу. И она, как услышала, что он ей сказал, и увидела голову эн Гильема, и узнала ее, то, отвечая ему, сказала, что сердце было такое хорошее и вкусное, что никогда никакая пища и никакое питье не заглушат у нее во рту вкуса, который оставило сердце сеньора Гильема. И тогда кинулся на нее эн Раймон с мечом, она же побежала от него, бросилась с балкона и разбила себе голову».
«Добрые люди»

Религиозная практика катаров отличалась той же непобедимой простотой. Едва ли не единственным ритуалом, благополучно заменявшим у них целый набор церковных таинств (крещение, благословение, исповедь и покаяние, рукоположение в сан, а заодно и последнее причастие), было «утешение» (в этом названии подразумевался библейский эпитет нисходящего на апостолов Святого Духа — Параклета, по-гречески «утешителя»). Этот обряд, исполнявшийся посредством касания головой книги со священными текстами и прочтения молитвы «Отче наш», переиначенной на катарский манер, единожды и бесповоротно приобщал верующего к лучшему миру, гарантируя его посмертное вознесение к Господу. Такой приверженец секты назывался «законченным» или «добрым человеком» и проводил дни в полном отрешении от мирских благ и удовольствий. В частности, он не мог употреблять в пищу продукты животного происхождения, иметь семью и имущество, вступать в интимные отношения.

Члены секты делились на получивших «утешение» и еще не получивших. Первых было немного, и они исполняли роль, приблизительно соответствующую роли католических пастырей. Только «законченные» и «добрые люди» могли произвести над верующим описанный обряд. Вторые откладывали «утешение» до последней минуты и делались «добрыми» на смертном одре. Главное после такого — не начать выздоравливать. Больной должен был уморить себя голодом. А в целом, до смертного одра никакая религиозная мораль верующего не связывала. Раз мир так безнадежно плох, никакой поступок не будет хуже другого. Один крестьянин на допросе инквизиции рассказывал, как он ходил к «добрым людям» спросить о том, можно ли есть мясо, когда у католиков бывает пост? Ему объяснили, что в принципе в постные и скоромные дни мясная пища оскверняет рот одинаково. «Но вам нечего беспокоиться», — сказали божьи люди. «Раз в нашей секте доброму человеку ничего нельзя, то тому, кто несовершенен, все можно», — сказал себе крестьянин.

Один католик, возмущенный тем, что еретики не берут на себя заботы о моральном облике посторонних им людей, оставил следующее свидетельство относительно катаров: «Эти верующие предаются ростовщичеству, воровству, убийствам, клятвопреступлениям и всем плотским порокам. Они грешат с тем большей уверенностью и воодушевлением, что не нуждаются ни в исповеди, ни в покаянии. Им достаточно при смерти прочесть «Отче наш» и причаститься Святого Духа». В католической мысли, декларируют пастыри, все наоборот: мир хороший (речь идет о материальном мире), а человек плохой.

Он стал таковым еще в начале времен: ведь тогда не мир погрешил против Господа, а Адам и Ева. Это преступление и перешло наследственным клеймом на их потомков. Человек запятнан первородным грехом, его душа испорчена. Вот почему люди без Церкви навсегда останутся во власти своих греховных наклонностей.
«Бог узнает своих»

Катары для их религиозных оппонентов были поистине дьявольской выдумкой, и их в конечном счете нужно было изловить и уничтожить. К тому же отличить «доброго человека» от обычного труда не составляло. А вот как распознать того, кто еретик в своих планах на будущее? Ведь единственной формой принадлежности к секте был интерес к «добрым людям».

Современные историки уверяют, что сектантов в Лангедоке никогда не было больше 1/10 от общего населения края. И Лангедок не переставал быть католической страной. Но в нем сделалось нечто такое, отчего у нормальных католиков голова шла кругом.

Меру скандальности ситуации человеку наших дней представить нелегко. Сейчас можно допустить мысль о том, что бывает, когда «народ» хороший и добрый, а «государство» у него плохое и «начальники» — подлецы. Но так были готовы подумать не все и не всегда. Такой авторитетный отец Церкви, как Августин, например, определял общество через образ власти и способы повиновения ей. То есть мир устроен так, что старшие держат в узде младших, а все другое — хаос. Известная же русская пословица про рыбу, которая гниет с головы, противоречит всему политическому и мировоззренческому кругозору средневекового Запада. Тогда подобную констатацию сочли бы за начало светопреставления и канун Судного дня. В книге Апокалипсиса такое подробно описано.

Стоит заметить, что религией бедняков ересь сделалась не раньше времени полного разгрома здешних баронов. Авторы дошедших до сегодняшнего дня источников единодушно говорят о том, что вера катаров периода «до войны» была тесно связана с аристократической средой. Умонастроение баронов Лангедока оставалось для болеющих за христианство неразрешимой загадкой. Последних изумляли веротерпимость аристократии и ее нежелание сокрушить еретическую секту. В окружении князей довольно продолжительное время мирно соседствовали католики и еретики. У епископа Каркасонского «добрыми людьми» были мама и два родных брата. По словам трясущегося от ярости Папы Иннокентия III, у архиепископа Нарбоннского в жизни вообще другие интересы: «вместо сердца у него кошель». Граф Раймон VI Тулузский шутки ради мог позвать архиепископа Тулузского к себе во дворец на ночную проповедь еретиков. В другой раз, нетерпеливо дожидаясь гостей, он заявлял: «Ну, конечно, мир создал дьявол, раз ничего не делается по-моему». Единственным объяснением таких удивительных фактов казалось предположение о тайном обращении баронов Лангедока в религию катаров. Таким образом, альбигойский крестовый поход стал войной с подозреваемыми. Знаменитая фраза папского легата (в действительности, цитата из псалма царя Давида) — «Бог узнает своих» — говорит сама за себя. Итак, убивайте всех, Бог сам разберется, кто еретик, а кто — нет.
Из протоколов инквизиции епископа Памье Жака Фурнье
Гильем Белибаст, осужденный еретик; сожжен в августе 1321 года: «Когда дух выходит из своей оболочки, то есть из мертвого тела, то в испуге и растерянности он начинает метаться. Духи носятся так быстро, что если, к примеру, дух отлетает от тела в Валенсии, а должен соединиться с другим телом в графстве Фуа, и если будет сильный дождь, так едва ли и три капли дождя на него успеют упасть. С такого разгону мятущийся от страха дух кидается в первую свободную дыру, какую найдет, иначе говоря — во чрево любого только что зачавшего животного, чей детеныш еще не имеет души, — будь то животное сукой, крольчихой или кобылой; а то — и в женскую утробу».
Арнаут Скир, доносчик: «Как-то был злой человек и убийца. Когда он умер, его дух вошел в тело быка. У быка был жестокий хозяин, который плохо его кормил и больно колол большим стрекалом. А дух этого быка помнил, что он был человеком. Когда бык умер, дух вошел в тело коня. Тем конем владел один важный сеньор, который его хорошо кормил. Как-то ночью на этого сеньора напали его враги. Он сел на коня и поскакал по горам, где было полно острых камней. В какой-то момент конь застрял копытом промеж двух камней. Он тащил его что есть сил, так что потерял свою подкову, которая там так осталась. Потом сеньор продолжал скакать еще часть ночи. А дух коня все еще помнил, что некогда он помещался в человеческом теле. Когда конь умер, его дух вошел в тело бабы на сносях и воплотился в дитя, которое баба носила в животе. Когда этот ребенок стал взрослым, он дошел до понимания добра [то есть веры катаров]. Потом сделался «законченным». Однажды вместе со своим товарищем он оказался в том самом месте, где конь потерял подкову. Тогда этот человек, чей дух раньше был в коне, и говорит своему товарищу: «Когда я был конем, однажды ночью я потерял подкову, застрявшую между двух камней, а потом целую ночь скакал раскованный». Тогда вдвоем они принялись шарить в камнях, нашли подкову и взяли ее с собой».
Крестовый поход в действии

Кастр, сентябрь 1209 года
«К графу [Симону де Монфору] подвели двух еретиков. Один из них был в той секте «законченным». А другой — вроде как новообращенный и ученик первого. Посовещавшись, граф пожелал, чтобы сожгли обоих. Но тот второй еретик, что, видать, был учеником другого, со страху принялся каяться и обещал отречься от ереси и во всем повиноваться римской церкви. Из-за этого среди наших вышел большой спор. Были такие, кто говорил, что раз тот готов исполнить, чего ему сказано, то и нечего его казнить. Другие, напротив, доказывали, что он заслуживает смерти, ибо ясно, что он был еретиком; а что до его обещаний, то они, очевидно, продиктованы скорее страхом смерти, нежели любовью к христианской религии. И чем же кончилось? Граф согласился, что его следует сжечь, рассудив так: если тот раскаялся взаправду, то тогда огонь послужит искуплению его грехов; если же он солгал, то и будет наказан за свое вероломство».

Такая рассудительность графа подчеркивает не только его рвение в «богоугодном деле», она отчасти обнажает и его происхождение. Ведь для того чтобы сеньору средней руки, каким был Симон де Монфор, обзавестись княжеством, по тем временам требовались немалые усилия и немыслимые таланты. Ведь счастье, как известно, само плывет в руки лишь отпрыскам могущественных домов. О том же, как оно досталось Симону де Монфору, стоит сказать отдельно. В конце лета 1209 года глава крестового похода папский легат Арно Амори тщетно искал того, кто бы не погнушался завоеванными землями виконтов Безье и Каркасона. Герцог Бургундский, граф Неверский, граф де Сен-Поль один за другим отклоняли предложенную честь. «Им не было дела до шкуры, содранной с другого. Не находилось никого, кто не счел бы бесчестием принять эту землю», — говорится в «Песне об Альбигойском походе».

Папский легат Арно Амори сам вознаградил себя при первой возможности. Дальше — больше. Став архиепископом Нарбоннским, он немедленно заявил претензию и на одноименное герцогство. Причем ни он, ни тогда еще здравствующий Симон де Монфор не имели на него ни малейшего права. Герцогство Нарбоннское принадлежало графу Раймону VI Тулузскому. В час дележа добычи два вождя крестоносцев — Арно Амори и Симон де Монфор — не сумели договориться. Последний стал действовать силой оружия, в то время как папский легат Арно Амори, и он же архиепископ Нарбоннский, обрушил на него церковные кары. Так крестовый поход легко перетек в конфронтацию крестоносцев между собой. Сам вдохновитель военной интервенции в Лангедок Папа Римский Иннокентий III писал Симону де Монфору буквально следующее: «Через гонцов возлюбленного сына нашего во Христе славного короля Арагона Педро нам стало известно, что оружие, предназначенное для борьбы с одними еретиками, ты обратил против католиков. Крестоносное воинство ты употребил на то, чтобы проливать кровь праведных и обижать невинных. К великому ущербу арагонского короля ты захватил земли его вассалов, а именно графа Фуа, графа Комменжа и Гастона Беарнского, хотя никаких еретиков там не было и подозрение в ереси население тамошних краев не запятнало… от 17 января 1213 года». В один прекрасный момент Папа Иннокентий III попытался было объявить крестовый поход оконченным, но вождь крестоносцев не хотел отказаться от выгод завоеваний. Остановить его смогла только смерть.

25 июня 1218 года камень из катапульты, установленной на стене осажденной Тулузы, разнес голову Симона де Монфора. «Глаза, мозг, зубы, лоб и челюсти разлетелись в разные стороны». Рассказ об этом происшествии неизвестный составитель «Песни об Альбигойском походе» завершает так: «Если небесное спасение достигается путем убийства женщин и детей, то тогда Симон де Монфор теперь на небесах». Сын убитого Монфора не смог продолжать борьбы на равных и отказался от прав в пользу французского короля. С этого момента южане стали проигрывать. Теперь, по прошествии многих веков, крестовые походы в Лангедок выглядят безнравственно. Мы ждем от крестоносцев бескорыстия, а оно не входило в их планы. Поиски собственной выгоды были неотъемлемой составляющей самой сути крестовых походов, которые сформировались на Западе в XII веке. В позднее Средневековье углубление религиозного чувства приблизит конец подобных кампаний.
Из «Альбигойской истории» Петра из Во-де-Сенре
Брам, март 1210 года «Они [крестоносцы] добрались до одного замка, который назывался Брам. Найдя замок готовым к обороне, они обложили его и взяли приступом за три дня безо всяких осадных машин. Людям из замка, которых было больше ста, они выкололи глаза и отрезали носы, оставив одному из них один глаз, чтоб тот отвел остальных в [замок] Кабаре для ума наших врагов».
Минерв, июль 1210 года «Аббат [папский легат Арно] приказал, чтобы сеньор замка и все, кто в замке был, хотя бы даже еретики, если они желают примириться с церковью и подчиниться ей, были отпущены живыми; а замок останется графу [Симону де Монфору]. Даже «законченные люди», коих там было превеликое множество, могли бы быть отпущены, если хотят обратиться в католическую веру. Услышав такое, один благородный рыцарь, католик с головы до ног, де Мальвуазен понял, что еретики, для уничтожения которых крестоносцы пришли, могут быть отпущены на свободу. Испугавшись, как бы страх не заставил их выполнить то, что от них требовали наши, — ибо еретики, почитай, уже были в наших руках, — он воспротивился аббату и сказал в лицо, что наши на такое ни за что не согласятся. Аббат ему в ответ: «Не бойся, тех, кто захочет обратиться, я думаю, найдется очень немного».
Лавор, май 1211 года «Вскоре из замка [Лавор] вывели сказанного Аймерика, который был сеньором Монреаля, и человек восемьдесят других рыцарей. Благородный граф [Симон де Монфор] предложил их всех повесить. Но когда вешали Аймерика, самого главного среди них, виселица обрушилась, так как из-за чрезмерной спешки ее плохо вкопали в землю. Граф, видя, какая отсюда может выйти заминка, велел перебить остальных. Крестоносцы набросились на них с превеликой охотой и, не сходя с места, перебили всех так быстро, как только у них получилось. Хозяйку замка, которая приходилась Аймерику сестрой и была наихудшей еретичкой, бросили в колодец и по воле графа забросали камнями. Несметное число еретиков наши крестоносцы сожгли с большой радостью».
Новые лики церкви

С ересью катаров сопряжена, наверное, самая значительная новация в истории монашества со времен его распространения на Западе, а именно — создание нищенствующих орденов. Один из хронистов пишет: «Нужно было, чтобы в нашей стране имелись ереси, дабы этот край и весь мир узрели славу и пользу братьев-проповедников». Нищенствующая братия не просто походила на «добрых людей», а фактически перенимала пастырский опыт еретических сект. Говоря без обиняков, она балансировала на грани между впадением в ересь и возвратом к первоначальной христианской бедности с самоизоляцией от мира зла. Только так могла быть услышана проповедь нищенствующих братьев. Святой Доминик, основатель ордена братьев-проповедников, или иначе доминиканцев, начал действовать в Лангедоке. Именно под Тулузой были устроены первые доминиканские монастыри.

«Где не действует благословение, подействует палка», — будто бы говорил святой Доминик. Святая инквизиция — другой оригинальный продукт той среды и эпохи. Она развилась в чрезвычайный церковный трибунал по делам о ереси. Чтобы этого достигнуть, то есть изъять предмет из компетенции традиционного суда епископа, в 1233 году Папа Римский Григорий IX доверил розыск еретиков доминиканцам. Даже по прошествии стольких веков нельзя не сочувствовать людям, угодившим в лапы инквизиции. Но как ни страшно такое сказать, она явилась для христианской церкви чем-то вроде требования времени. Старый епископский суд был всем хорош, но для решения новой задачи он не годился. В гуманном и благородном судебном поединке состязающихся сторон ереси было не одолеть. Поиск новых форм увенчался изобретением тайного следствия и тайного судопроизводства, налаженной системы доносов, расставленных подследственным ловушек, провокаций, пытки как средства исторгнуть признание и имена соучастников в преступлении против веры.

Чтобы лишить силы и уничтожить конкурирующую Церковь, требовалось найти и уничтожить ее главарей. Но еще важнее было их запугать и терроризировать, насадить новую религиозную атмосферу — взаимное недоверие и доносительство. Для раскаявшихся еретиков наказанием было временное или пожизненное заключение в крепости, покаянные паломничества или же ношение особого знака — желтого креста. Стоит заметить, что инквизиция обрекала на смерть немногих. Никакого сравнения со страшными временами альбигойских походов! Сжечь побольше норовили лишь светские власти, поскольку им переходило имущество жертв. Около 1255 года тулузский инквизитор, доминиканский монах Рено Шартрский в отчаянии обращается к Альфонсу де Пуатье по поводу самовольно сожженных еретиков, кому суд инквизиции назначил наказанием тюремный застенок. И это лишь один пример.

Кажется, никакая другая ересь Средних веков не стала причиной столь значительного развития церковных институтов. Никакой еретической секте не были знакомы такая приспособляемость и динамизм. Церковь же выигрывала тем, что обнаруживала способность и волю к масштабным переменам, даже если многим авторитетным людям церковной епархии таковые представлялись весьма рискованными. Учреждение той же инквизиции, скандально нарушавшей каноническую форму церковного суда, многими католическими прелатами было встречено прохладно или неодобрительно. Ересь прошла — инквизиция осталась. Что же касается катаров, то повлиять на облик католической Европы они так и не смогли. Зато усилия по их изоляции и истреблению имели без преувеличения масштабные последствия: несмотря на то что крестовый поход в целом был архаической затеей, он стал своего рода рубежом мировоззренческих эпох и предопределил путь в новую религиозную жизнь позднего Средневековья.
Из посланий Папы Иннокентия III
Папскому легату Арно, архиепископу Нарбоннскому, 18 января 1213 года «Приведя крестоносцев в землю графа Тулузского, вы захватили не только те места, которые населяли еретики. Ваши загребущие руки дотянулись и до тех краев, где ереси не было в помине… Идя против справедливости, вы так беззастенчиво и нагло присваиваете чужое, что упомянутому графу только и осталось, что замок Монтобан да город Тулуза».
Хроника альбигойского похода

1095 год
18—25 ноября, Клермонский церковный собор, положивший начало практике крестовых походов

1145 год
Проповедь Бернара Клервоского в Тулузе и Альби; появление названия «альбигойские еретики»

1184 год
Октябрь, декреталия Папы Луция III, утвержденная в качестве постановления Веронского церковного собора и ставшая началом создания инквизиции

1204 год
28 мая, обращение Папы Иннокентия III к французскому королю Филиппу Августу с просьбой о военном вмешательстве в Окситании
31 мая, Арно Амори, аббат монастыря Сито, монахи монастыря Фонфруад Пейре де Кастельноу и Рауль назначены специальными поверенными Папы Римского в Окситании — его легатами

1207 год
Май, отлучение, наложенное папским легатом Пейре де Кастельноу на Раймона VI, графа Тулузского

1208 год
15 января, убийство легата Пейре де Кастельноу в Сен-Жиле
10 марта, Иннокентий III объявляет организатором преступления графа Раймона Тулузского и вновь просит о вмешательстве французского короля Филиппа Августа

1209 год
8 июня, покаяние Раймона VI, графа Тулузского, в Сен-Жиле
22 июля, взятие крестоносцами города Безье
1—15 августа, осада и взятие Каркасона. Симон де Монфор принимает власть над землями дома Транкавелей, виконтов Безье и Каркасона Сентябрь, новое отлучение Раймона VI
10 ноября, смерть 15-летнего виконта Раймона Роджьера, заключенного в одной из башен Каркасонской крепости

1210 год
В марте были искалечены крестоносцами сто пленников замка Брам
17 июня — 22 июля, осада и взятие Минерва; сожжение ста сорока человек Август — 11 ноября, осада и взятиеТерма

1211 год
Апрель, Раймон Роджьер, граф Фуа, в сражении при Монже истребляет от полутора до пяти тысяч немецких и фламандских крестоносцев
1 апреля — 5 мая, осада и взятие Лавора. Казнь восьмидесяти пленных рыцарей, сожжение четырехсот еретиков. Владелица замка Лавор брошена в ко лодец и засыпана камнями

1213 год
Январь, Папа Иннокентий III пытается объявить крестовый поход оконченным. Церковный собор в Лаворе, провоцируя продолжение борьбы, фактически отказывает графу Раймону Тулузскому в возможности примирения
12 сентября — битва при Мюре, решающая победа крестоносцев. Гибель выступившего на стороне графа Тулузского короля Арагона Педро II

1215 год
1 июня, наследник французского престола принц Людовик и Симон де Монфор торжественно вступают в Тулузу
11—30 ноября, Четвертый Латеранский собор провозглашает Симона де Монфора графом Тулузским

1216 год
Май — 28 августа, осада и взятие Бокера Раймоном VII

1218 год
25 июня, при осаде Тулузы Симон де Монфор убит камнем, брошенным из катапульты. Его сын Амори становится во главе крестоносцев

1224 год
Февраль, граф Амори передает свои права новому французскому королю Людовику VIII

1226 год
Сентябрь — октябрь, королевский крестовый поход. Взятие крестоносцами Безье, Каркасона, Памье, Альби, Родеза и других городов
8 ноября, французский король Людовик VIII внезапно умирает от дизентерии

1229 год
Январь и апрель, договоры в Мо и Париже. Создание в Нижнем Лангедоке двух королевских сенешальств с центрами в Бокере и Каркасоне. Дочь и наследница графа Раймона VII Тулузского Жанна должна выйти замуж за Альфонса де Пуатье, брата нового французского короля Людовика IX

1233 год
Папа Римский Григорий IX вручает розыск еретиков ордену доминиканцев. Фактическое создание инквизиции

1240 год
7 августа — 11 октября, неудачная осада Каркасона Раймоном Транкавелем

1242 год
28 мая, убийство инквизиторов в Авиньоне в ходе военной вылазки из замка Монсегюр

1244 год
16 марта, падение Монсегюра («синагоги Сатаны») и сожжение двухсот еретиков

1249 год
27 сентября, кончина Раймона VII, последнего графа Тулузского из дома де Сен-Жиль

1255 год
Весна, взятие последнего оплота открытого военного сопротивления еретиков — замка Керибюс в горах Корбьер

1271 год
21 и 22 августа, кончина бездетных Альфонса де Пуатье и его жены Жанны. Верхний Лангедок переходит во владение французской короны по праву наследования
Дмитрий Тушинский

To view the link Register


Пюилоран - один из последних оплотов катаров, наряду с Монсегюром и Керибюсом.




П.С.: смотрю у нас тема Средневековой Франции особо не затронута! А так может народ подтянется. Сам я по этой теме читал не особо много, кроме указанных авторов, еще может несколько монографий наберётся. Всего что-то около 15 штук. И при чём все исключительно по на русском.
-Добавлено-Статья во французской вики.
To view the link Register

И в английской.
To view the link Register
-Добавлено-И в испанской.
To view the link Register

[Аспарух]

Чисто по русскоязычному созвучию! А так конечно между ними ничего общего нет! Абсолютно!

[Аспарух]

Одним из ключевых моментов Альбигойских войн, была битва при Мюре. Произошедшая 12 сентября 1213 года.

Spoiler (expand)

Осада Мюрэ одновременно открылась на всех пунктах 10 сентября 1213 года. Король арагонский продолжал начальствовать над всею армией. Первое предместье было взято штурмом на следующий же день. Альбигойские колонны в чаду успеха кинулись на второе. Они уже врывались с победными криками на улицы предместья, уже дон Педро приписывал себе полное торжество, как на другом берегу Гаронны показались знамена крестоносцев. Известно, какое влияние на самых храбрых альбигойцев производило одно имя Монфора. В тулузских рядах произошло замеша тельство, лишь только узнали, что Монфор близко. Присутствие духа, которое дает победа, было потеряно, и началось отступление. Теперь все старания короля направлены были на то, чтобы не допустить сообщений Монфора с гарнизоном. Но дон Педро обладал талантами рыцаря, а не полководца, чтобы искусно совершить такой маневр. Ему следовало бы встать между замком и движениями Монфора, немедленно разрушив мост на Гаронне, но дон Педро или боялся, или не успел на то решиться.

Лишь только крестоносцы перешли мост, они становились победителями своим нравственным влиянием. Король не только допустил их до того, но сам отступил. Из-за этого недостатка смелости и решительности, даже робости было проиграно будущее. При первом столкновении Монфора и короля, еще без пролития капли крови, Симон уже торжествовал.

Открыв крестоносцам дорогу и добровольно предоставив им возможность соединиться с гарнизоном Мюрэ, дон Педро не распорядился даже занять Дефиле, лежащего по пути, около Савердена. Он сосредоточил свой лагерь с противоположной стороны и надеялся взять город отсюда, хотя бы то требовало отчаянной храбрости.

Между тем Монфор поспешно приближался на выручку города; с ним была вся армия. Его не останавливали ни помехи, ни предчувствия жены. Еще перед началом экспедиции графине Алисе приснился сон, сильно напугавший ее: она видела свои руки обагренными кровью. Она предостерегала Симона, но он отвечал ей так:

— Вы говорите, графиня, как женщина. Неужели мы — испанцы, которые верят всяким снам и гаданиям? Если бы я увидел во сне, что в эту ночь буду убит в экспедиции, которую начинаю, и то не стал бы остерегаться, чтобы посмеяться над глупостями испанцев и провансальцев, которые верят всяким предчувствиям и сновидениям.

Путь лежал на Саверден. Монфор свернул с дороги и заехал в ближайшее цистерцианское аббатство Больбон. Здесь настоятель стал пугать его королевскими силами.

— Ваши силы недостаточны в сравнении с королевскими, — говорил он ему. — Сам король арагонский предводительствует ими, а он человек опытный и искусный. С нимвсе графы.

Вместо ответа Симон вынул записку и показал ее собеседнику.

— Прочтите, — сказал он.

Это было письмо короля к одной даме, жене тулузского дворянина. Дон Педро писал, что из любви к ней он выгонит французов из Лангедока.

— Что же из того? — спросил монах.

— А то, что Бог будет помощником моим и что не следует мне бояться человека, который из-за прелестницы идет разрушить дело Божье.

Вероятно, кто-нибудь из домашних той дамы снял копию с королевского письма. Оно оказало большую услугу истории; благодаря ему можно судить о различии нравов и рыцарского тона во Франции и Лангедоке.

Уединение аббатства больбонского, его лесистые окрестности располагали к молитве. Монфор вошел в церковь и преклонил колена пред алтарем. Он долго молился молча, потом, вынув свой меч и положив его на алтари, сказал:

— Великий Боже, Ты избрал меня, недостойного, воевать за Тебя. В этот день я кладу оружие свое на Твой алтарь. Сражаясь за тебя, я хочу, чтобы меч сей вел меня во славу Твою 53.

Уезжая из монастыря, он поручил себя и своих воином молитвам больбонских иноков.

Ночлег был в Савердене. Здесь подоспел к армии легат Арнольд; он был противником этой экспедиции. Она, по его мнению, началась слишком рано, когда еще не закончились дипломатические переговоры. Видимо, он был напуган неблаговолением папы. Монфор не чувствовал усталости и хотел в эту же ночь быть в Мюрэ, но спуч ники его требовали отдыха. С рассветом следующего дин (11 сентября) Симон призвал к себе священника, исповедовался и приобщился. Приору больбонскому он велел передать свое завещание и приказал обнародовать его только в случае смерти. Все рыцарство с духовенством отправилось в церковь. После мессы было громогласно произнесено отлучение графов де Фуа, Комминга и Раймонда Тулузского со всеми их сообщниками, покровителями и защитниками.

Армия крестоносцев была выстроена на полях Савердена. Она двинулась в бой в то самое время, когда в арагонском лагере было приказано штурмовать крепость. Минуя Готрив, крестоносцам оставалось только лье до Мюрэ; здесь дорога, уже сама по себе узкая и гористая, была размьпа дождем. Альбигойцы не догадались сделать засаду. Монфор же, рискуя собою, не упустил случая заехать в уединенную часовню. Лил проливной дождь; небо было мрачно. Когда Симон вышел из часовни, небо прояснилось, дожди перестал. Фанатики приписывали это чуду, явному покровительству неба над «апостолом господним».

Крестоносцы появились в виду неприятеля именно тогда, когда второе предместье было уже занято тулузцами и когда передовые отряды готовы были ринуться через стены. Появление крестовых знамен и Монфоровой орифламмы заставило победителей отступить назад в лагерь и очистить предместье. Легат для формальности, а частью по причине не совсем решительного настроения папской политики, хотел предварительно объясниться с королем. Он посылал к королю, заклиная его отказаться от еретикок, но дон Педро благородно не покидал своих вассалов и друзей. Самые рьяные из рыцарей между тем требовали у Монфора позволения теперь же ринуться на арагонцев. Назначен был военный совет в замке Мюрэ. Мнения разделились; военная партия требовала боя, духовная хотела переговоров, опасаясь взять на себя ответственность за войну с королем, считавшимся так долго другом Церкви и вассалом папы; припоминали его путешествие в Рим и его присягу. Не прошло еще десяти лет, а на этого самого государя, католического из католических, призывается меч Христова воинства.

Между тем к крестоносцам стали прибывать отставшие, наконец показались подкрепления, не успевавшие нагнать армию на походе и теперь прибывшие в самую важную минуту. Надежды пылких рыцарей увеличивались, но прелаты твердо стояли на своем. Они сказали, что скорее пойдут босыми и, отложив в сторону свой сан, униженно, на коленях, станут молить короля не восставать против Церкви, чем допустят крестоносцев обнажить меч на него, не получив прямых повелений папы.

Тем и кончилось это бурное заседание, где впервые светский и клерикальный элемент крестоносной армии не нашли взаимопонимания, впоследствии этот разлад стал еще большим. Прелаты не шутили и хотели было уже привести в исполнение свое обещание, но, лишь только мост был спущен, передовые каталонские пикеты с такой быстротой кинулись на него, что едва не прорвались в крепость.

— Видите! Ничего вам не удается сделать, — сказал Монфор легатам. — И будет еще не то, довольно оскорблений мы перенесли, пора дать позволение воинству сразиться.

— Лучше умереть со славой, чем жить опозоренным! — чикнул рыцарь Балдуин, и слова его повторили все французы 54.

Легаты согласились. Мост был поднят. Войско начало готовиться к бою. На открытом воздухе была совершена последняя месса. Симон стоял на коленях и усердно молился, два дурных предзнаменования не смутили вождя, при всем его суеверии. Во время молитвы его наплечники лопнули и кираса упала, но он спокойно велел принести другую. Когда он встал и садился на лошадь, конь взвился и опрокинул всадника на землю. При колоссальной фигуре Монфора это могли видеть из неприятельского лагеря — они подумали, что атлет погиб, и воздух огласили крики радости.

Это обстоятельство послужило только на пользу Монфору.

— Вы видите, — говорил он своим, оправляясь, — я остался жив. Значит Богу угодно даровать мне победу. А вы, — указал он на тулузцев, — вы кричите и радуетесь, но, клянусь Господом-победителем, я оглашу воздух криком, который настигнет вас у самых стен Тулузы 55.

Ему предлагали сосчитать крестоносцев.

— Не надо, — отвечал он. — Нас достаточно, чтобы с Божьей помощью победить неприятеля.

Действительно, силы были далеко не равны. Надо отметить, что на бурном заседании тулузского капитула решено было идти всем владеющим оружие в лагерь королевский; многие последовали этому зову, как ни пугали их оробевшие, что французы страшны на войне, что у них «львиные сердца». Таким образом, в альбигойской армии вместе с пехотой собралось более пятидесяти тысяч. У Монфора же не было и одной тысячи рыцарей, пеших он вообще не вводил в дело, да и было их очень мало — нескольку сотен; им приказано было охранять мост.

Епископ тулузский Фулькон благословил крестовых рыцарей, каждого отдельно. Но епископ Комминга прервал его и, осеняя крестом все воинство, воскликнул громким голосом:

— Грядите во имя Христа, я порукой вам, что в день последнего суда грехи каждого, павшего в этом бою, буду прощены, глава его покроется венцом мученическим, а сам он причастится жизни вечной.

Рыцари начали обниматься, как в предсмертный час, и поклялись помогать друг другу во время боя. Ворота растворились, и крестоносцы, распустив знамена, встали против альбигойцев.

А там, на совете, благодаря настояниям короля, ибо он прекрасно умел говорить, решено было немедленно дать сражение. Предложение Раймонда окопаться не было уважено.

В это время в арагонском стане совершалась необычная сцена. Какая-то неодолимая сила увлекла дона Педро в решительные часы; он хотел сражаться как простой всадник и не узнанным померять свои силы с Симоном Монфором, который стал так ненавистен ему. Потому он предложил своему приближенному рыцарю Гомесу обменяться мантией, броней и оружием?1.

— Я найду тебя, Монфор! — воскликнул он, с обнаженным мечом поскакав к своим благородным рядам, блестящим сталью шлемов и доспехов.

По примеру крестоносцев король разделил ряды своей кавалерии на три части: в авангарде стал граф де Фуа, в центре сам король, а в резерве Раймонд Тулузский. На возвышении, за рядами войск, виднелась стройная фигура еще очень молодого человека, но уже в рыцарских доспехах, окруженного небольшой свитой с тулузскими гербами; это был сын графа тулузского, будущий Раймонд VII. Он на-за ходом битвы, нетерпеливо ожидая начала боя.

Монфор же, как опытный полководец, встал в арьергарде своей армии, дабы контролировать ход боя. Впереди крестоносных знамен носился Верль д'Энконтр, в центре командовал изменник Букхард де Марли.

Вот подан сигнал, и альбигойцы, предводимые графом де Фуа, уверенные в многочисленности своих войск, заранее рассчитывавшие на успех боя, атаковали французов; за ними неслись каталонцы. С привычным искусством встретили крестоносцы этот налет и отразили его. Граф де Фуа повторил атаку, но крестоносцы, точно испуганные, не допустили его до рядов, повернули коней и понеслись назад в предместья Мюрэ. По тесным улицам города они выехали в поле и помчались в тыл атакующим. Прежде чем альбигойцы въехали в предместье, они были уже отрезаны. Сперва де Фуа не мог понять, кто и откуда сражается с ним. «Как пыль, гонимая ветром на широких полянах» рассеялись крайние ряды альбигойцев от стремительного удара крестоносцев, налетавших с флангов. Смешение началось и между альбигойцами, которые скоро были вытеснены из предместья; победители, преследуя их, помчались к арагонскому центру, где по знамени можно было приметить короля.

Здесь их встретило сильное сопротивление. Началась беспощадная сеча. Гром оружия, стук и шум ударов был столь же силен, рассказывает летописец, слышавший об этом бое от очевидцев, как шум, производимый падением целого леса под ударами множества топоров56.

Сопротивление альбигойцев и арагонцев было отчаянным; прорвать неприятельский центр крестоносцы не могли, но де Марли успел произвести смятение на левом крыле. Король примчался на поддержку своим, он хотел сомкнуть разорванные ряды; началась борьба насмерть. Сражающиеся знали, что от этого момента зависит успех и слава битвы, а может быть, и судьба крестового похода. Под стук мечей и ржание коней раздавались крики: «Аrаgon, Тоulouse, Foiz, Comminges!»; девизом их противников было страшное слово «Montforte». Скоро все перемешалось. Бились один на один, не думая о товарищах. Облака пыли не позволяли различать предметов и сражающихся.

В густых толпах арагонцев, которые спешили поддержать своих, виднелась статная фигура воина в золотых доспехах, с позолоченным щитом; на шлеме его сверкала корона из драгоценных камней. По всему вероятно, думали французы, это был король. Два рыцаря, Ален де Руси и Флоран де Билль, давно прорывались к нему, одолевая все препятствия. Ударом палицы мнимый король был вышиблен из седла. Легкая победа и упавший шлем вывели рыцарей из заблуждения. Дон Педро был близко: он искал Монфора, но не находил его между сражающимися. Увидав своего друга в опасности, он поспешил ему на выручку.

— Король перед вами! — воскликнул он, поднимая забрало и вызывая противников. Но, попав в самое жаркое место боя, он со свитой был увлечен в сторону.

Два рыцаря между тем не переставали следить за ним. Лишь только свита его отделилась, несколько всадников с опущенными забралами приблизились к нему. Между ними были Руси и де Билль. Король не смутился перед столькими мечами, занесенными над его головой. Скоро центр боя оказался в этом месте. Сюда съехались храбрейшие французы и славнейшие арагонцы. Король отбивался спокойно и удачно; броня его была непробиваема. Он изрубил нескольких человек, но в самую решительную минуту, когда удары ожесточенных врагов стали учащаться, меч и истомленные силы короля отказались служить ему; секира выпала из его рук. Острием меча хотел он заколоть де Билля, однако Руси положил его насмерть. Король упал на трупы крестоносцев. Знатнейшие арагонцы дрались за своего короля, давно лишались они товарищей; теперь остальные дрались из-за его трупа.

Смятение начало распространяться между альбигойцами еще с той минуты, как пронесся слух, что всадник с короной опрокинут. Не все в армии знали, что дон Педро переодет, и альбигойцы не могли утешать себя этою мыслью. Когда погиб король и когда вокруг его трупа пали храбрейшие рыцари, думавшие защитить его, альбигойская армия была поражена. Раймонд Тулузский и Роже де Фуа оказались неспособны оживить дух войска.

Они скрылись, за ними бросилась бежать вся альбигойская армия. Всякий спешил спастись, никто не заши щался. Французы ожесточились до того, что альбигойцы, оставшиеся в живых, приписывали свое спасение чуду. Арагонцы, тулузцы, каталонцы, рыцари пиренейских графcтв представляли пеструю смесь бегущих 57.

В Тулузе с нетерпением считали каждую минуту; галеры и лодки стояли на Гаронне. Те, которые были догадлп вее, укладывали на них свое имущество. Вот беглецы стали показываться — и в городе начались плач, стоны, ужас.

Между тем тулузская пехота, отделенная от остальной армии, делала напрасные попытки овладеть замком Мюрэ. Два штурма было отбито, и тулузцы готовились к третьему. Тогда епископ Фулькон из-за крепостных стен стал увещевать свою бывшую паству обратиться ко Христу, для чего прислал свою епитрахиль. Еретики отослали ее назад, исколов копьями. Третий приступ был также отражен. Вдруг прискакали гонцы с роковой вестью о поражении, а следом за ними показались конные отряды крестоносцев. Альбигойская пехота в паническом страхе пустилась бежать без оглядки, минуя город.

Многие в отчаянии думали найти спасение только за Гаронной и, не дожидаясь переправы, хотели теперь же переплыть реку, большая часть таких смельчаков утонула. Едва удалось восстановить некоторый порядок и начать переправу на судах. Но всякий порядок исчез, когда подоспели крестоносцы. Остатки армии сдались в плен. Немногие успели достигнуть благополучно стен столицы.

Во время сражения сам Монфор едва избежал опасности. Какой-то арагонский рыцарь нанес ему такой тяжелый удар, что чуть не вышиб из седла. В то же мгновение один альбигоец рассек его шлем, но секира не задела голову. Какая титаническая сила была у этого человека, видно из того, что Монфор, отбиваясь мечом, зажатым в правой руке, латной перчаткой левой раздробил челюсть нападавшего альбигойца 58. Вождь показался во главе крестоносцев, когда победа уже была решена. Лагерь и обоз тулузский остались на поле сражения. То была не победа, а разгром. Монфор отдал неприятельский лагерь на разграбление пилигримам.

Заглянул в вики (До Марвина пока руки не дошли - звыняйте камрады. Пусть те кто читал, процитируют нам. Мне можно и на аглицком, а вот большинство форума думаю этому не сильно обрадуется!?), так там цифры "альбигойцев" вообще какие-то неимоверные!?

Quote

2,5 тыс. рыцарей и более 40 тыс. пехотинцев - альбигоцы

Quote

1 тыс. рыцарей и ок. 600 пехотинцев - крестоносцы

. Ну по рыцарям всё же небольшой перевес.
-Добавлено-Вот кстати ссылки на вики:
To view the link Register

To view the link Register

To view the link Register

To view the link Register

To view the link Register

[Аспарух]

Мы здесь занимаемся любительским изучением темы. А вот исчерпывающий пост камрада Magnusа_Maximusа на форуме xlegio, ещё от 21.4.2004 года.

Spoiler (expand)

Quote

СОСТАВ И ЧИСЛЕННОСТЬ АРМИЙ В БИТВЕ ПРИ МЮРЕ

А. ИСТОЧНИКИ С ФРАНЦУЗСКОЙ СТОРОНЫ.

1. Хроника Пьера, монаха из Во-де-Сернэ.

Автор был капелланом Симона де Монфора, ярым фанатиком и приверженцем католической церкви (“ультракатолик”), ненавидел альбигойцев. Соответственно, в своей хронике он всячески возвеличивал Монфора как борца с ересью, особенно его христианские добродетели, видя везде чудеса и веря во все эти нелепости. Безусловно, Пьер писал панегирик своему сеньору, но все же он – свидетель битвы и знал о ней из первых уст, поскольку получал информацию и от самого Монфора, и от его рыцарей и клириков.
Однако, если изложенным в хронике Пьера событиям битвы при Мюре верить, как правило, можно (иное дело, их оценка), то этого никак нельзя сказать о приведенных им в хронике численных оценках потерь участников сражения – из “ста тысяч” (PVS, 86), было будто бы “около 20 тысяч убитых” (PVS, 87). О потерях крестоносцев Пьер умалчивает.
С другой стороны, по изложенным выше причинам, приведенным в этой хронике сведениям о численности армии Монфора можно довериться, особенно в сравнении с этих данных другими источниками. Итак, по словам Пьера, армию Монфора составили:
• гарнизон Мюре: 30 рыцарей и немного пехотинцев (PVS??84).
• отряд Симона IV, сеньора де Монфора: “около 30 рыцарей” (PVS??85). В их числе был единоутробный брат Симона, Гийом III (IV) де ла Барр (1185-1250).
• французский отряд Пайена, виконта де Корбея (остальные рыцари) (PVS????).
Итого, по словам Пьера де Во-де-Сернэ, “всех же наших, среди рыцарей и сержантов на конях, было не больше чем 800”, причем “у наших не было почти ни одного пехотинца” (PVS, 86).
Таким образом, численность конницы крестоносцев, по этому источнику, равнялась 800 рыцарям и конным сержантам. Сержанты, при этом, явно преобладали – хронист говорит прямо только о 60 рыцарях в гарнизоне и с Симоном, подчеркивая, что у виконта Корбея рыцарей было немного (PVS??84).
Однако, другое его заявление, а именно, что у крестоносцев quasi nullos pedites, вызывает ряд сомнений. Во-первых, в описании сражения тот же Пьер упоминает пехотинцев, что, “видя победу, вышли из замка”, добивая раненых и обирая трупы (PVS??87). Далее, по логике вещей крайне сомнительно, чтобы хоть сколько-нибудь пехоты не было в крепости Мюре, о чем проговаривается и сам хронист (см. выше). Наконец, другой источник прямо указывает, что пехота у крестоносцев была и приводит ее численность (около 700 человек). Несомненно, эти пехотинцы входили в состав гарнизона – с Монфором и Пайеном явились одни только конники (Chanson, 161).

2. Послание клириков.

Это послание было написано 13 сентября 1213 г. семью епископами и тремя клириками, явившимися вместе с Симоном в Мюре (PVS, 85) и наблюдавшими за ходом битвы из-за стен крепости. Цель составления этого документа – разнести по всему христианскому миру весть об успехе Монфора и, соответственно, католической веры и поражении еретиков. Отсюда понятно, что от пропагандистского послания ждать каких-либо полностью достоверных сведений не приходится.
То же самое относится и к сведениям о потерях крестоносного воинства (о его численности, а равно численности и потерях противников ничего не говорится): “Из рыцарей же Христовых пал в бою только один, и (с ним) горсточка сержантов” (PVS, 89). Это “конечно же, неправда” (Осокин, 872). “Еще можно поверить, что французская конница перерезала тулузское пешее ополчение как стадо баранов. Цифра в 15-20 тысяч погибших явно преувеличена, но с другой стороны, гибель значительной части мужского населения Тулузы в сражении при Мюре является объективным и впоследствии многократно проявлявшимся фактом. Однако в то, что король Педро II и его придворные рыцари позволили так задешево перебить себя, поверить невозможно” (Д. Уваров).

3. Хроника Гийома Бретонца.

Как хроника Пьера де Во-де-Сернэ – панегирик Симону де Монфору, так и сочинения Гийома Бретонца (тоже, кстати, капеллана, но королевского) – хвалебная ода “добродетельному и славному” французскому монарху, Филиппу-Августу. Безусловно, автор стоит на стороне французских крестоносцев и конкретно.
В хронике Гийома встречаем вторую версию оценки численности армии Монфора при Мюре: “Он же, имея при себе лишь 260 рыцарей и около 500 конных satellites и почти 700 безоружных пехотинцев-крестоносцев…, вышел из замка и сразился с ними” (GA, 92).
Итак:
• рыцарей: 260 (в другом манускрипте – 250). – Соотношение один рыцарь на два сержанта, в целом, выглядит привычным, но все же настораживает слишком высокая численность французских шевалье у Монфора – скорее, их было порядка 90-100 человек, остальные – сержанты.
• конных сержантов: около 500. – Довольно странно, что хронист использовал выражение satellites (“телохранители, спутники”) вместо более привычного servientes.
• пехотинцев: около 700. – “Безоружные” – явно риторический оборот. Пехота крестоносцев явно представляла собой спешно зачисленных в ряды гарнизона крестоносцев из Франции или же рыцарских слуг, и оружие у них, конечно же, имелось. Гийом, видимо, имеет в виду, что, в сравнении с рыцарями, пехотинцы, безусловно, вооружены были плохо, поэтому пехота Монфора (“только пехота”, как выразился однажды Симон) играла только вспомогательную роль в ходе сражения.
Таким образом, согласно этому источнику, Монфор выставил 760 всадников (что близко к цифре 800, встречающейся в двух других источниках) и 700 пехотинцев.
Численность противника не указывается, но о потерях сказано буквально следующее: “17 тысяч” пали в войске короля, Симон же лишился “восьми крестоносцев” (GA, 92). Ни та, ни другая, смехотворно низкая, цифры не внушают доверия, причем источником Гийома относительно последней оценки стало, очевидно, полученное при французском дворе послание епископов (источник № 2).

4. Хроника Бодуэна, графа д’Авеня.

Эта хроника была написана 30-40 лет спустя события, и достоверность приводимых здесь сведений оценивается исследователями весьма невысоко – скажем, “добрых сто тысяч” воинов, якобы явившихся с королем Арагона (Dieulafoy, 18, n.2). Однако, хронист подтверждает оценку конницы Монфора в 800 человек (Dieulafoy, 19, n.3).
Среди участников сражения здесь также названы: Флоран де Виль и Гийом д’Эр с братьями.

Б. ИСТОЧНИКИ С ОКСИТАНСКОЙ СТОРОНЫ.

5. “Песнь о крестовом походе против альбигойцев”.

(Соответствующий отрывок недавно был опубликован на русском языке.)

До нас дошли две версии Песни – оригинал в стихах и прозаическое резюме, составленное в XIV веке. Резюме не содержит никаких численных данных, но перечисляет командиров трех баталий Монфора (CP, 153).
Сама же Песня была написана (в этой части) Гийомом из Туделы, хотя есть мнение, что отрывок о кампании 1213 года относится уже к работе его анонимного продолжателя, писавшего в конце 1218-начале 1219 года на территории Тулузского диоцеза. В любом случае, автор, если и не был участником или очевидцем сражения, то получал информацию о нем от ополченцев Тулузы, сражавшихся при Мюре. Направленность Песни легко угадывается – автор стоит на стороне графа Тулузского, в связи с чем иногда даже преувеличивает ошибки Педро II, оправдывая своего сеньора.
Именно в Песни приводится численность арагонского войска. По словам автора, Педро обещал выставить 1000 наемных рыцарей (Chanson, 150). Это сообщение находит параллели в двух других источниках.
Во-первых, провансальское жизнеописание одного из трубадуров, Района де Мираваля, сообщает, что король Арагона привел под Мюре 1000 рыцарей, но далее говорит, что все они пали в битве (Chanson, 157, n.1) – заведомое преувеличение. Однако, в сочетании со вторым источником, свидетельство анонимного провансальского автора приобретает совершенно иной смысл.
Каталонская хроника сообщает, что в битве при Лас-Навас-де-Толоса (1212 г.) участвовали 1000 арагонских и каталонских рыцарей (Dieulafoy, 19, n.4). В других источниках встречается цифра 3000 рыцарей (Huici, 270). Однако, вряд ли из этого количества всадников все были рыцарями (возможно, в соотношении один рыцарь на два сержанта), и отсталая экономика страны не могла позволить себе содержать большое количество их. К тому же, арагоно-каталонская знать в прошлом добилась от королей значительных вольностей и привилегий, а потому сама решала в случае похода, какие войска выставить. (Хайме в своей хронике жалуется, что “я призвал всего 2000 рыцарей, но из Арагона прибыл только один…, так что из 2000 рыцарей на моем жалованье у меня с собой было только 600”.) Даже созвав “всех, кто держал фьефы от нас”, максимум, чего удавалось добиться – 1300 рыцарей и оруженосцев Хайме I на Майорке в 1229 году. (С другой стороны, если исходить из подсчета раздела территории острова на доли согласно размеру контингентов, участвовавших в его покорении, то на Майорке могли высадиться примерно 2700 латников.)
Поэтому цифра в 1000 всадников для похода, направленного за пределы страны, выглядит вполне реальной. Часть воинов составляли рыцари королевского двора (mesnada; 130-150 рыцарей в 1238 г., около 120 рыцарей в 1233 г.), “что были под рукой”, а также контингенты примерно полутора десятков светских магнатов, выступавших с королем в поход. Сколько воинов из этой тысячи были сержантами, неясно – возможно, треть.
Итак, численность арагонского контингента – 1000 всадников. С другой стороны, неизвестно, сколько воинов привели окситанские сеньоры, союзники Педро II. Это были Раймунд VI, граф Тулузский, Бернар IV, граф де Комминж (сеньор Мюре, вассал Педро II) и Раймунд-Роже, граф де Фуа (Chanson, 158, 161). Из прочих сеньоров Песнь называет только “сенешаля Юго” (Chanson, 161) – Юг д’Альфаро, сенешаль Ажена и шурин Раймунда VI.
Неизвестно и сколько ополченцев выставила Тулуза. Сомнительно, чтобы цифры, с помощью которых источники отражают количество убитых (15, 17 и 20 тысяч человек), обозначали количество тулузских ополченцев – вряд ли столько жителей вообще обитало в этом городе. Умилительно читать о том, как А. Дельпек “насчитал” в армии союзников 100000 человек. Ж. Барбье, рецензируя его работу, провел не менее оригинальные вычисления относительно лангедокской пехоты при Мюре: взяв (неизвестно откуда) цифру в 20000 человек, он ее удвоил, заявив, что “ополченцев феодальных” и “ополченцев городских” было всего 40000, поровну тех и тех (Barbier, 272). Откровенно говоря, от того, что Монфор разбил не 100, а 30 или 40 тысяч врагов (Dieulafoy, 18; Люшер, 231), положение не меняется. Г. Дельбрюк в свое время ехидно (но справедливо) прошелся относительно подобных вычислений (Дельбрюк, 258).

6. Хроника Гийома Пюилоранского.

Как и Песнь, хроника Гийома отражает интересы провансальской стороны. Любопытно, что оба автора могли пользоваться одними и теми же источниками. Известно, что Гийом писал по воспоминаниям Раймунда VI, Раймунда VII (капелланом которого он был) и Фулька, епископа Тулузы. Первый лично участвовал в битве при Мюре, два других были ее очевидцами с той и с другой стороны.
Гийом приводит уже третью оценку потерь побежденной стороны – “15 тысяч” (GPL, 209) – и, уделив внимание составу войска Монфора, говорит, что там было “до 1000 вооруженных (armatorum)” (GPL, 209). Таким образом, по его версии, конница Монфора насчитывала не 800, а 1000 всадников. В этом он расходится с оценкой французских источников (800 человек), но, видимо, опирается на сведения из арагоно-лангедокского лагеря, поскольку арагонская хроника приводит сходную цифру.
Относительно состава отряда Монфора, Гийом называет имена Ги де Монфора (брата Симона), “графа” Бодуэна Тулузского (брат Раймунда VI) и Алена де Руси, а также подтверждает присутствие на поле боя Гийома де ла Барра (GPL, 208-209).
Другие источники приводят еще имена “Букара” (CP, 153 – Бушар I, сеньор де Марли), “Верля д’Анконтра” (CP, 153 – бургундец Гийом де Контр, или Анконтр; оба были “капитанами” двух баталий Монфора) и Матфра де Бельбеза (источник – Praeclara francorum fascinora за 1200-1311 гг.).

В. ИСТОЧНИКИ С АРАГОНСКОЙ СТОРОНЫ.

7. “Книга деяний короля эн Хайме”.

Автором этой книги считается один из крупнейших полководцев Реконкисты Хайме I (Жауме I) “Завоеватель” (1208-76), король Арагона и граф Барселонский. Педро II был его отцом, а сам Хайме тогда находился в плену у Монфора и был освобожден только в мае 1214 г.
Хайме приводит последнюю, третью, версию численности французской конницы Монфора при Мюре – “от 800 до 1000 всадников” (Chronicle, 18). Его версия – нечто среднее между полярными оценками в 800 (760) всадников во французских источниках и в 1000 всадников в хронике Гийома Пюилоранского.
Также в “Книге деяний” приводится (Chronicle, 18) перечень арагонских сеньоров и рыцарей, участвовавших в битве при Мюре (здесь он цитируется в более точной транскрипции):
• рыцари двора (de sa maynade): дон Мигель де Лусия (Луэсия; также упомянут в Песни – Chanson, 162), дон Бласко де Алагон, дон Родриго де Ликана, дон Ладрон, дон Гомес де Луна (убит), дон Мигель де Рада (убит), дон Гильем де Пуйо, дон Аснар Пардо (убит) и другие.
• из Каталонии: эн Дальмау (Дальмат) де Крейксель (упомянут в Песни – Chanson, 166 – как “д’Энтейсель”), эн Юго де Матаплана, эн Гильем д’Орта, эн Берна де Кастельбисбал.
• дон Нуньо Санчес (кузен короля, позднее граф Руссильона, ум.1241) и сенешаль Каталонии эн Гильем-Рамон Сенешаль (Гильем-Рамон III де Монкада, зять короля, ум.1228) не успели присоединиться к армии Педро до битвы. Однако, кузен (Гильем III де Монкада) и старший брат (Рамон II де Монкада) сенешаля могли быть при Мюре (Shideler, 136, n.100).
Любопытно, что Нуньо Санчес, Мигель де Лусия и Аснар Пардо сражались вместе с Педро II при Лас-Навас-де-Толоса годом ранее (Huici, 255), а у поздних авторов находим подтверждение участия в кампании 1212 года Бласко де Арагона (sic) и Юго де Матапланы (Huici, 256). Сенешаль Гильем-Рамон де Монкада, вероятно, тоже отправился в поход 1212 г. (Shideler, 131). Наконец, Гильем (Гильен) де Сервера был и при Лас-Навас (Huici, 255), и при Мюре. Это обстоятельство лишний раз подтверждает гипотезу о том, что в 1213 году при Мюре сражалось в основном то же самое войско, которое в 1212 году одержало победу над маврами в Испании.
Таким образом, из французских, тулузских и арагонских источников можно извлечь следующую информацию:
• Монфор вступил в бой, имея от 800 (эта оценка встречается чаще всего и, видимо, является наиболее точной) до 1000 конных рыцарей и сержантов. Стоит заметить, что часто появляющаяся в работах по истории Альбигойских войн цифра в 900 всадников (Ольденбург, 152) ни на чем не основана. Это среднее арифметическое число восходит к работам историков еще конца XIX столетия (Barbier, 272; Dieulafoy, 19).
• Пехота Монфора не превышала 700 человек (из гарнизона Мюре).
Для армии союзников определить численность гораздо сложнее.
• Арагонский король привел под Мюре 1000 всадников – рыцарей и, очевидно, сержантов, видимо, без пехоты (как и в 1212 году).
• Количество союзных рыцарей и конных сержантов в отрядах трех окситанских графов неизвестно. Предположительно, оно равнялось численности арагонского войска, т. е. 1000 всадников, возможно, даже несколько превышало его.
• Тулузское ополчение, конечно, насчитывало не 40000, и не 15000-20000 человек, а значительно меньше – в качестве гипотезы можно предложить цифру 8000-9000 пехотинцев.
Таким образом, в сражении при Мюре армия крестоносцев насчитывала 1500 человек (800 всадников и 700 пеших воинов), а в союзной армии, предположительно, было 2000 всадников и 8000-9000 пехотинцев. Т. е. у Педро II было не менее чем шестикратное превосходство в силах.

[Аспарух]

МЮРЕ: ДВА ВЗГЛЯДА НА СРАЖЕНИЕ (сентябрь 1213 г.)

Quote

Два приведенных ниже отрывка представляют нам противоположные точки зрения на битву при Мюре, крупное сражение, в котором король Арагонский, союзник графа Тулузского, выступил против крестоносцев Симона де Монфора. Первый из отрывков взят из «Хроники» Гильома де Пюилорана, Тулузского католического клирика, благосклонного к крестоносцам; второй — из сочинения анонимного автора, создателя второй части «Песни о крестовом походе против альбигойцев», сочувствующего скорее еретикам и графу Тулузскому.

Spoiler (expand)

ХРОНИКА ГИЛЬОМА ДЕ ПЮИЛОРАНА

В самом деде, в это же самое время король Арагонский, которому сопутствовала удача в битвах с сарацинами, захотел попытать счастья и в борьбе против христиан. В конце лета он прибыл в Тулузу и, посовещавшись с графами, знатью и горожанами, вышел оттуда с войсками и начал осаду замка Мюре, где граф де Монфор разместил гарнизон, сильно стеснявший Тулузу. К нему пришло большое подкрепление из окрестных краев, так что войско его увеличилось. Узнав об этом, граф Симон тотчас поспешил на помощь своим. Однако вот что я слышал много лет назад от преподобного дона Морена, аббата из Памье, человека достойного веры и уважаемого во всех отношениях, который, будучи тогда всего лишь ризничим, присматривал за замком Памье. Выйдя из Бульбонна навстречу графу и узнав из его уст о том, что он пришел помочь осажденным, и даже сражаться с осаждавшими, если те ждут его на равнине, он ответил: «У вас мало людей в сравнении с вашими врагами, среди которых находится король Арагонский, человек весьма искусный и испытанный в сражениях, а с ним и графы, и многочисленное войско; стало быть, если вы с таким малым войском вступите в бой против короля и его столь обильного войска, силы будут неравны». Но граф, выслушав эти слова, достал из сумы у своего пояса письмо. «Прочтите это письмо», — сказал он, и ризничий узнал из него, что король Арагонский обращался к некоей знатной даме, супруге знатного дворянина из Тулузского диоцеза, уверяя ее, что из любви к ней хочет изгнать французов из своего края, и присовокупляя к этому прочий вздор. Прочитав письмо, ризничий спросил графа: «И что вы хотите этим сказать?» — «Что я хочу сказать? — вскричал граф. — Что Господь придет мне на помощь и что я мало испытываю страха перед человеком, способным ради женщины разрушить Божие дело». Сказав это, он поспешно убрал письмо. Может быть, кто-либо из слуг или секретарь названной знатной дамы сделал с него копию для графа, считая письмо достойным внимания, и граф носил его при себе как свидетельство перед Господом против того, кто, изнежившись, не думал и не опасался, что даже и положившись на Бога кто-то может с ним сразиться.

И вот граф и его люди, продолжив путь, вошли в Мюре; и когда они шли через мост, враги могли бы, если бы захотели, без труда счесть их всех до одного. И там, после того, как явились сопровождавшие графа преподобные отцы, а именно Фульк, епископ Тулузский, Ги, епископ Каркассонский, и Бедез, епископ Агдский, они принялись, памятуя о злополучиях войны, совещаться с целью добиться мира или перемирия; но, поскольку король не соглашался ни на то, ни на другое, кроме как на позорных и причиняющих ущерб Церкви условиях, граф Симон, полагая, что, если он оставит этот замок врагам, весь край поднимется против него, дабы к ним присоединиться, так что новые бедствия будут хуже прежних, а кроме того, зная, что защищает дело Бога и веры, тогда как другие шли против и были связаны узами отлучения от Церкви, предпочел подвергнуться кратковременной опасности, но не способствовать медлительностью и бездействием нарастанию дерзости своих врагов. Чего же еще? Крестоносные воины избрали для сражения день, следующий за праздником Воздвижения Креста Господня; и тогда, исповедавшись в своих грехах и, как обычно, прослушав мессу, получив спасительный хлеб от алтаря и подкрепившись скудной пищей, они облачились в доспехи и приготовились к сражению. Однако в миг, когда граф собирался сесть верхом, у его коня лопнула подпруга, он спешился, и подпругу тотчас починили; но, когда он снова стал садиться в седло, конь с такой силой ударил его головой в лоб, что некоторое время он пребывал совершенно оглушенным, так что, если бы он верил, как делают многие, скитающимся по стране бродячим гадателям, ему следовало бы опасаться, как бы с ним в бою не приключилось чего-либо недоброго.

Словом, они решили не выступать прямо против войска осаждающих, дабы не подвергать коней граду стрел, и направились к воротам, расположенным с восточной стороны, тогда как лагерь был разбит, напротив, с западной, так что враги, не разгадав их умысла, решили поначалу, будто они обратились в бегство, но, пройдя немного в этом направлении, они, наконец, перешли через ручей и вышли на поле боя. Там были, с графом де Монфором, Ги, его брат, Бодуэн, брат графа Тулузского, Гильом де Барр, Алан де Руси и многие другие, общим числом около тысячи воинов.

Король Арагонский стал готовиться к бою, хотя граф Тулузский, напротив, советовал остаться в лагере, чтобы осыпать стрелами и дротиками кавалерию осажденных, с тем, чтобы потом, ослабив их таким образом, вернее на них напасть и с большею легкостью изрубить или обратить в бегство, ибо они, за неимением съестных припасов, не могли оставаться в замке; но король не пожелал к нему прислушаться, приписав этот совет страху, и назвал графа трусом. И потому, выстроив свои войска в боевом порядке, он вступил в битву, и первый натиск был поручен графу де Фуа, за которым следовали каталонцы и множество солдат. С другой стороны, как мне известно от сеньора Раймонда, последнего графа Тулузского (который, в силу своей тогдашней неспособности сражаться из-за своего возраста, был препровожден верхом на коне, взятом под уздцы, на вершину холма, откуда мог наблюдать за сражением), выступил граф Симон со своими людьми, выстроенными в три отряда, согласно порядку и обычаю воинского искусства, как он его понимал, таким образом, что последние ряды, ускорив шаг, могли атаковать одновременно с первыми, и зная наверное, что удар, нанесенный всеми вместе, приводит к победе; и они с первого же натиска так потеснили врага, что гнали его перед собой по равнине подобно тому, как ветер гонит пыль по земле, и бегущие старались как могли укрыться за последними рядами своего войска. Затем победители повернулись в ту сторону, где был король, чей стяг они различили, и устремились на него с такой яростью, что звон оружия и грохот битвы долетели по воздуху до места, где находился тот, от кого я услышал этот рассказ, так, как если бы лес рушился под ударами множества топоров. Там был убит король со множеством знатных арагонских сеньоров, которые полегли вокруг него. Остальные обратились в бегство, и многие во время этого были убиты. Сам граф Тулузский и граф де Фуа, равно как прочие, обязаны своим спасением лишь поспешному отступлению...

Однако жители Тулузы, укрывшиеся в лагере за повозками и в прочих укрытиях, не знали, на чьей стороне победа, до тех пор, пока, разглядев наконец отличительные знаки тех, кто возвращался, гоня перед собой бегущих, они не устремились беспорядочно к судну, стоявшему у них на Гаронне; те, кому удалось подняться на борт, спаслись, остальные же утонули или погибли от меча в поле, так что число убитых достигло пятнадцати тысяч. Тело короля братья госпитальеры-иоанниты попросили разрешения забрать, и, найдя его, как говорили, нагим на поле битвы, унесли.

Пока там и здесь на равнине шла резня, многие люди упрекали его за его обращение с пленными, некогда убитыми им в Тулузе. Впрочем, многие попавшие в этом бою в плен, умерли в тюрьме или же были выкуплены, однако ни один человек, воевавший на стороне Церкви, не погиб. Вот чем обернулись в этом сражении гордыня и несдержанность для короля, которому всегда сопутствовала удача в сражениях с сарацинами и которого даже отеческая любовь не смогла отвратить от его безрассудных намерений; ибо он передал сына в руки врага как заложника при заключенном между ними перемирии, и тот, если бы пожелал, вполне мог бы его убить, чтобы отомстить за попранную веру. Но жалко было видеть и слышать, как тулузцы оплакивали своих погибших, ибо не было ни одного дома, в котором некого было бы оплакивать, или где не думали бы, будто кто-то из родных убит или, по крайней мере, взят в плен. Причина всех этих бед была в том, что люди, утратив разум от чрезмерной дерзости, взялись за оружие, объятые единой яростью и полагаясь на человеческие силы, а не на небесное покровительство, тогда как их противника, исполненного веры в Бога, сама его малочисленность хранила от подобного самомнения; и, благоговейно отпраздновав Воздвижение Креста Господня, они в этот день этим самым крестом победили врага, как достойные поборники Христа, коими они и были. Вернувшись с победой в свой лагерь, они возблагодарили Господа нашего Иисуса Христа за то, что он помог им победить, несмотря на малое их число, столь превосходящего их врага.

(Гильом де Пюилоран, «История альбигойской войны», Документы, связанные с историей Франции и опубликованные Франсуа Гизо; Guillome de Puylaurens, Histoire de la guerre des albigeois, M?moires relatifs ? l'histoire de France publi?s par Fran?ois Guizot, tome 15, J — L. Bri?re, 1824, pp. 242—248.)

Spoiler (expand)

ПЕСНЬ О КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ ПРОТИВ АЛЬБИГОЙЦЕВ

Король встал первым, ведь с людьми он говорить умел.

«Сеньоры, — людям рек король, — граф де Монфор посмел

Наш вызов рыцарский принять, войти в Мюре рискнул.

Так примем меры, чтобы враг от нас не ускользнул!

Еще до ночи грянет бой. Мир злее сеч не знал!

Так бейте ж грозного врага, валите наповал,

Дабы в бою и ваш отряд от вас не отставал,

И час победы над врагом быстрее наставал».

И так сказал Тулузский граф, когда черед настал:

«О сир! Коль вы хотите знать, что скажет Ваш вассал,

То вот что я бы в этот час исполнить приказал.

Не нужно долго говорить, коль враг свиреп и зол,

Давайте вкруг своих шатров поставим частокол,

Когда бы недруг одолеть преграду захотел,

То стали б воины врага добычей наших стрел

И мы бы гнали остальных по грудам мертвых тел».

«О граф! — воскликнул дон Мигель. — Да кто Вам право дал

Столь сомневаться в короле? Коль скоро миг предстал

Сойтись с врагом лицом к лицу, Господь бы не простил,

Когда б из трусости король победу упустил».

«Что я могу еще сказать? — вновь граф заговорил. —

Когда мы грянем на врага, являя ратный пыл,

Весь мир увидит, кто из нас презренным трусом был!»

«К оружью!» — тут раздался крик. И всяк свой меч схватил;

Бароны шпоры в скакунов вонзили что есть сил,

Спеша в погоню за врагом, что в город уходил.

Сдается мне, что хитрый враг сию атаку ждал.

Войти в ворота за собой как будто приглашал.

И створ распахнутых ворот сраженью не мешал.

Тот бил противника копьем, тот тяжкий дрот метал;

И с той, и с этой стороны никто не уступал,

Покрылась кровью вся земля и створ ворот стал ал.

Но дело кончилось ничем, никто не победил.

Тулузцы в лагерь отошли. Враг в город отступил.

Настало время отдыхать, баронов зной томил,

Но тут тулузцев граф Монфор в ловушку заманил,

Он повелел седлать коней, к атаке дал сигнал,

И каждый рыцарь скакуна взнуздал и оседлал.

Граф недостаток сил и средств коварством возместил,

Он войско вывел из ворот и с Богом отпустил,

Однако прежде вот о чем баронам возвестил:

«Внемлите, рыцари мои. Враг нас врасплох застал.

Какой могу я дать совет? Ведь я вас всех призвал

Затем, чтоб каждый шел вперед и жизнью рисковал!

Глаз не смыкая ни на миг, я в эту ночь не спал,

О деле думал до зари, до света размышлял,

И вот, сеньоры и друзья, какой я план избрал.

Спешите к лагерю врага, пересекая дол,

Дабы тулузцы, увидав сих копий частокол,

Все разом бросились на вас, ища себе похвал,

И будь что будет, а не то для нас весь край пропал»,

«Бароны, надо рисковать, — граф Бодуэн сказал, —

Не тот плох рыцарь, кто в бою на землю мертвым пал,

А тот, что век свой в нищете позорно прозябал!»

Епископ рыцарей Креста на бой благословил,

На три отряда граф де Бар баронов разделил,

Оруженосцев и пажей сеньорам ставя в тыл.

И по тропинке через топь враг тайно поспешил

К палаткам и шатрам.

Враги к палаткам и шатрам пошли по хлябям блат,

Свои знамена развернув, сверкая сталью лат,

И был отделкой золотой украшен каждый щит,

И так сияли те мечи, будто заря горит.

Король, кого за доброту я здесь восславить рад,

Увидев рыцарей Креста, скажу не наугад,

Сам поспешил навстречу им, взяв небольшой отряд.

Толпой валил за королем и весь тулузский люд,

Безумцам детскою игрой казался ратный труд,

Никто не слушался старшин, не знал, что делать тут.

Когда в делах порядка нет, то плох и результат.

Король воскликнул: «Все ко мне!» — но был сметен и смят,

И не нашелся ни один сеньор или солдат,

Кем бы услышан был король и под защиту взят.

Уж ранен доблестный король, уж он в крови лежит,

Та кровь струится по земле и, как ручей, бежит.

У тех, кто видел ту резню, померк от горя взгляд,

Народ решил, что тут виной измена и разлад,

Все в страхе бросились бежать куда глаза глядят,

Никто себя не защищал и не глядел назад,

Бегущих в спину враг разил тем больше во сто крат,

Вплоть до Ривеля шла резня, как люди говорят.

Далмат спасенье от меча искал средь бурных вод.

Он крикнул: «Горе и беда, спасайте свой живот:

Погиб наш доблестный король, опора и оплот,

И пало Рыцарство во прах, как перегнивший плод,

И тех, кого оставил Бог, сегодня гибель ждет».

Когда же реку пересек отважный рыцарь тот,

Тулузцы, рыцари и знать, и весь простой народ

Всем скопом бросились к реке, ища надежный брод.

Счастливец, реку перейдя, тем самым жизнь спасет,

Но многих бурная река в могилу унесет!

Достался рыцарям Креста весь лагерь, скарб и кладь,

И весть по свету разнеслась, что арагонцев рать

Погибла, столько храбрецов, что и не сосчитать,

Досталось воронью.

(«Песнь о крестовом походе против альбигойцев», цит. по: Ж. Брюнель-Лабришон, К. Дюамель-Амадо. «Повседневная жизнь во времена трубадуров. XII—XIII века». М., «Молодая гвардия», «Палимпсест», 2003, сс. 383—386. Перевод со староокситанского И. Белавина)

Цитаты из Роже Каратини "Катары".

[Magnus_Maximus]

Мюре, конечно, классика. Крупнейшее полевое сражение Альбигойских войн, да и в истории средневекового военного дела занимает далеко не последнее место, о чем свидетельствуют масса статей и монографий о нем. Наиболее объемное исследование принадлежит, конечно, Альвира Кабреру:
To view the link Register
(Методика Дюби, конечно, полный отстой, но к нашему счастью книга в реальности ее и не придерживается.)


Кстати, "Песнь..." теперь есть в полном переводе на русский.

[Аспарух]

Роже Каратини "Катары" - Боевой путь Альбигойской ереси
Описание: Катарская ересь, распространившаяся во Франции в Средние века, едва не стада причиной самого драматичного раскола христианской церкви. Альбигойский крестовый поход, предпринятый католиками против Окситании, по территории которой победоносно шествовало учение катаров, стал самой масштабной и кровопролитной междоусобицей в средневековой Европе. Огромное количество людей было вырезано и погибло на кострах инквизиции из-за разночтений в тексте Святого Писания, некогда цветущий край Южной Франции был обращен в дымящуюся пустыню.
Один из крупнейших ученых-энциклопедистов нашего времени, автор множества исторических исследований Роже Каратини предлагает свою версию войны Церкви с катарами, основанную на документах, хрониках и свидетельствах современников этих кровавых событий. По мнению французского исследователя, невероятная бойня альбигойского крестового похода стала результатом не только религиозного рвения, но и более приземленных причин — алчности, глупости и жестокости средневековых феодалов.
Содержание:

Spoiler (expand)

Роже Каратини Катары
ПРЕДИСЛОВИЕ
1 ЗАРОЖДЕНИЕ КАТАРСКОЙ ЕРЕСИ (II век по Р.Х. — 1179 год)
2 УЧЕНИЕ КАТАРОВ
3 ОТНОШЕНИЕ РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ К КАТАРСКОЙ ЕРЕСИ
4 КРОВАВОЕ ЛЕТО 1209 ГОДА И ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ЗАВОЕВАНИЕ АЛЬБИГОЙСКОГО КРАЯ
5 ОТ КАСТРА ДО ПАМЬЕ: ПУТЬ СИМОНА ДЕ МОНФОРА (1209-1212)
1. КАСТР
( весна 1210 г.)
2. МИНЕРВ
( июнь — июль 1210 г.)
3. МОНРЕАЛЬ И ТЕРМ
( август — ноябрь 1210 г.)
4. СОБОР В СЕН-ЖИЛЕ
( декабрь 1210 г.) [77]
И СОВЕЩАНИЕ В НАРБОННЕ
( январь 1211 г.)
5. КАБАРЕ И ЛАВОР
( март — май 1211 г.)
6. КАССЕС: ГРАФ ТУЛУЗСКИЙ СБРАСЫВАЕТ МАСКУ
( май 1211 г.)
7. МОНФЕРРАН
( май — июнь 1211 г.)
8. «НЕУДАВШАЯСЯ» ОСАДА ТУЛУЗЫ
( вторая половина июня 1211 г.)
9. ОСАДА КАСТЕЛЬНОДАРИ
( начало июля 1211 г.)
10. ВЗЯТИЕ КАЮЗАКА
( весна 1212 г.)
11. ЗАВОЕВАНИЕ АЖЕНЕ, ОТ СЕНТ-АНТОНЕНА ДО МУАССАКА
( май — сентябрь 1212 г.)
А) ПЕНИ ДАЖЕНЕ
( июнь — июль 1212 г.)
Б) БИРОН И МУАССАК
( конец июля — 8 сентября 1212 г.)
12. ЗАВОЕВАНИЕ ГАСКОНИ И СОБРАНИЕ В ПАМЬЕ
А) МОНФОР ВОЗВРАЩАЕТ СЕБЕ ГОРОД САВЕРДЕН
( осень 1212 г.)
Б) ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ В ПАМЬЕ
( ноябрь 1212 г.)
6 ВСТУПЛЕНИЕ В БИТВУ КОРОЛЯ ПЕДРО II АРАГОНСКОГО ( начало января 1213 г. — 12 сентября 1213 г.)
7 СОБОР В МОНПЕЛЬЕ И ЛАТЕРАНСКИЙ СОБОР ( январь 1215 г. — январь 1216 г.)
8 ФЕОДАЛЬНАЯ ВОЙНА: ПЕРВЫЕ ЖЕРТВЫ, ПРОВАНС И ТУЛУЗА ( февраль 1216 г. — сентябрь 1217 г.)
1. АВИНЬОН
( март 1216 г.)
2. БОКЕР
( начало июня 1216 г.)
3. ТУЛУЗА
( начало сентября — ноябрь 1216 г.)
4. ВИЛЬНЕВСКАЯ ЗАПАДНЯ
( ноябрь 1216 г.)
5. МОНФОР НАКАЗЫВАЕТ ТУЛУЗУ
( конец 1216 г. — начало 1217 г.)
6. ВОЗВРАЩЕНИЕ РАЙМОНДА VI
( сентябрь 1216 г. — сентябрь 1217 г.)
9 БИТВА ЗА ТУЛУЗУ ( октябрь 1217 г. — 25 июня 1218 г.)
10 КРЕСТОВЫЙ ПОХОД КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА (1218-1249 гг.)
11 МОНСЕГЮР (1240-1244 гг.)
Приложения
ПРИЛОЖЕНИЕ I
КАТАРСКИЕ ТЕКСТЫ
НАЧАЛО ЕВАНГЕЛИЯ ОТ ИОАННА
ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ
ИСТИННАЯ БОЖИЯ ЦЕРКОВЬ И CONSOLAMENTUM, ИЛИ ДУХОВНОЕ КРЕЩЕНИЕ (ОКСИТАНСКИЙ ДУБЛИНСКИЙ РИТУАЛ)
CONSOLAMENTUM, ИЛИ ДУХОВНОЕ КРЕЩЕНИЕ (ОКСИТАНСКИЙ ЛИОНСКИЙ РИТУАЛ)
ПРОСЬБА О ПРОЩЕНИИ И ОБЯЗАТЕЛЬСТВО ПОКАЯНИЯ (ОКСИТАНСКИЙ ЛИОНСКИЙ РИТУАЛ)
ПРИЛОЖЕНИЕ II УЧЕНИЕ ЕРЕТИКОВ ИЗ ТУЛУЗСКОГО ГРАФСТВА
ПРИЛОЖЕНИЕ III ГИЛЬЯБЕРТ ДЕ КАСТР, КАТАРСКИЙ ЕПИСКОП
ПРИЛОЖЕНИЕ IV ОБЩАЯ ХРОНОЛОГИЯ
ПРИЛОЖЕНИЕ V НИЩЕНСТВУЮЩИЕ ОРДЕНА В ЛАНГЕДОКЕ В XIII ВЕКЕ
ПРИЛОЖЕНИЕ VI ПЛАН ТУЛУЗЫ В НАЧАЛЕ XIII ВЕКА
ПРИЛОЖЕНИЕ VII ОКСИТАНО-КАТАЛОНСКОЕ ГОСУДАРСТВО, СОЗДАННОЕ ПЕДРО II АРАГОНСКИМ В ЯНВАРЕ 1213 ГОДА
ПРИЛОЖЕНИЕ VIII ПЕРЕПИСКА АРАГОНСКОГО КОРОЛЯ С ПРЕЛАТАМИ, УЧАСТНИКАМИ ЛАВОРСКОГО СОБОРА
ПРИЛОЖЕНИЕ IX МЮРЕ: ДВА ВЗГЛЯДА НА СРАЖЕНИЕ (сентябрь 1213 г.)
ХРОНИКА ГИЛЬОМА ДЕ ПЮИЛОРАНА
ПЕСНЬ О КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ ПРОТИВ АЛЬБИГОЙЦЕВ
ПРИЛОЖЕНИЕ X МЯТЕЖ ТРЕНКАВЕЛЯ (1240 г.)
ПРИЛОЖЕНИЕ XI ПАДЕНИЕ МОНСЕГЮРА (1244 г.)
ПРИЛОЖЕНИЕ XII ОСНОВНЫЕ МЕСТА, СВЯЗАННЫЕ С КРЕСТОВЫМ ПОХОДОМ ПРОТИВ АЛЬБИГОЙЦЕВ
ПРИЛОЖЕНИЕ XIII ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ
Потомки Филиппа Августа
Графы Тулузские
Монфоры
Тренкавели
Виконты Нарбоннские
Семья Фуа, Комменж и Каркассон
Примечания

To view the link Register
To view the link Register

[Le Chevalier Noir]

В тему годовщины событий 16.03.1244.

Spoiler (expand)