НА ПУТИ К ИМПЕРИИ 794–800 ГОДЫ
ФРАНКФУРТСКИЙ СОБОР 794 ГОДА
-Добавлено-КОНЧИНА КОРОЛЕВЫ ФАСТРАДЫ
-Добавлено-ПОХОД КАРЛА В ОКРУГ БАРДЕН
-Добавлено-БОГАТЫЕ ТРОФЕИ: «КОЛЬЦО» АВАРОВ
-Добавлено-КОНЧИНА ПАПЫ АДРИАНА I
ФРАНКФУРТСКИЙ СОБОР 794 ГОДА
Spoiler (expand)
Чтобы восстановить покачнувшийся авторитет, вновь зару читься благосклонностью и помощью небесных сил, продемон стрировать всему миру свою харизму и мощь, королю франком потребовался качественно новый шаг вперед. В 794 году монарх должен был покончить с неудачами в политической сфере, с мятежниками и отступлениями, с озабоченностями и колебаниями, чтобы показать превосходство собственного созидательного подхода.
На имперское собрание, воспринимавшее себя одновременно и прежде всего как сейм, были приглашены представители всех провинций империи. Имперские хроники в подражание античным образцам называли Галлию, Германию и Италию. Представлена была и англосаксонская ученость во главе с одним из менторов Карла — Алкуином. Столь пестрое собрание было призвано решить актуальные политические вопросы и, как всегда, указать народу пути его развития, но прежде всего под председательством короля и в присутствии папских легатов рассмотреть и решить религиозно-политические и сугубо богословские проблемы.
Королевский двор государства франков формировался как оплот христианской ортодоксальности, поэтому он не мог не прислушиваться к озвученной мысли, не мог не вникать в письменное слово. Поэтому наряду с Алкуином всеобщее внимание привлекали вестгот Теодульф и лангобард Павлин, который уже в споре с Феликсом Уржельским принял на себя основное бремя аргументации. Это были самые яркие интеллектуальные авторитеты, размышления которых в обильных источниках по догматическим вопросам адоптианства и иконоборчества трудно отделить друг от друга.
Местом проведения церковного собора Карл выбрал Франкфурт, пфальц которого впервые привлек к себе внимание историков. Еще в конце 793 года король посетил виллу, где провел зиму, отмечал Пасху, а перед воротами Регенсбурга вручил грамоту монастырю Сен-Эммерама.
До Франкфурта легко можно было добраться не только водным путем. Старая римская дорога из Нидды в Майнц пересекала майнский выступ. К тому же значительная часть пфальца в Вормсе из-за пожара сгорела, поэтому Карлу пришлось искать другое удобно расположенное место для собраний. Оно должно было отвечать требованиям, предъявляемым к столь значительному событию, как собор государства франков. Не последнюю роль играл вопрос обеспечения столь широкого и представительного круга участников всем необходимым. Карл отдал предпочтение Франкфурту еще и потому, что сюда стекались финансовые средства, обеспечивавшие работу двенадцати крупных хозяйственных дворов и еще лесного хозяйства Драйайх на юге. Кроме того, благодаря своему особому положению на Майне город гарантировал получение любых необходимых товаров.
Местоположение виллы Франкфурт как центра этого экономического комплекса, видимо, привязано к холму, на котором расположен нынешний собор, в то время как пфальц, согласно последним археологическим исследованиям, располагался непосредственно на берегу Майна на более низком уступе. Четко прослеживается очертание королевской залы (аula regia) размером приблизительно 27x12 м, не вызывает сомнения и ее двух-этажность. Своего рода жилая башня на западной сторонне залы и капелла с восточной вместе с соответствующими соединительными переходами создают законченное впечатление ансамбля. Капелла пфалыда размером 17x7 м, спроектированная как призальная церковь, значительно уступает по основным показателям своему антиподу в Падерборне. Точное датирование этих элементов архитектурного стиля представляется весьма затруднительным делом, особенно королевской залы, построенной, видимо, лишь в 822 году.
Как бы то ни было, король мог использовать Франкфурт в качестве своей зимней резиденции: планировка города и рынок обеспечивали обширные возможности для совершения покупок, пополнения запасов провианта, а окружающие город леса привлекали любителей поохотиться. Пребывание монарха во Франкфурте по случаю Пасхи и сам факт проведения собора показывают, что, кроме таких представительных строений, как королевская зала и капелла, для знатных гостей имелись соответствующие возможности для размещения. В противном случае пришлось бы, как обычно, разбивать палатки.
На фоне значимости этого собора, большое количество именитых участников которого со всего Запада, за исключением Астурии, в те десятилетия еще только формировавшейся, производило на всех впечатление, летописных свидетельств об этом духовном собрании не так уж много. В имперских хрониках того времени и в записках из Лорша встречается неоднократное упоминание осуждения адоптианства в присутствии римских легатов. Лишь в более поздних официозных исторических произведениях, то есть в подкорректированных имперских хрониках и в хрониках Меца, вспоминают о Никейском «псевдособоре» 787 года под председательством Ирины и ее сына Константина, ставших инициаторами столь крупного собрания. Вопрос о Тассилоне, стоявший на видном месте повестки дня, почти все обходили молчанием. Документов собора, если они вообще совпадали с римскими соборными протоколами, не сохранилось. Так называемый франкфуртский капитулярий, содержащий весьма серьезную информацию о последовательности и содержании заседаний, донесло до нас предание всего в одном экземпляре, датированном первой четвертью IX века. Между прочим, этот единственный рукописный экземпляр послужил основой для двух других копий X века, а также для более поздних частичных копий. Речь идет о более чем скромных рассуждениях о действительно эпохальном событии.
Текст франкфуртского капитулярия состоит из не менее чем 56 параграфов, из которых, по классификации Вилфрида Гартмана, первые десять глав, а также 55-56-е главы представляют собой нечто вроде протокола о результатах работы, в то время как главы 11–54 возвращаются к «Общему призыву» 789 года и последовавшему за ним двойному указу королевским эмиссарам и тем самым к соблюдению старого канона и не в последнюю очередь положений считающегося нормативным устава бенедиктинцев для всех без исключения монастырей; а вот в главах 26–27 и 54, наоборот, формируется специальное церковное право.
Собор открылся 1 июня 794 года. Поначалу в центре обсуждения действительно значилось обстоятельное рассмотрение ереси Феликса Уржельского. Это выступление сопровождается массой всяких документов: послание испанских епископов их франкским коллегам и самому Карлу с соответствующими ответами; послание папы Адриана I испанским прелатам и письмо Карла архиепископу Элипанду из Толедо, составленное Алкуином и Павлином Аквилейским, главными действующими лицами этого диспута. Король принимал живое участие в богословских дискуссиях. Ведь в отличие от большинства его будущих преемников на троне Карл получил прекрасное образование и, если верить Эйнхарду, латынью владел как своим родным языком. В так называемых Libri Carolini (Орus Caroli) предание донесло до нас королевские пометки на полях с краткими комментариями к тексту, свидетельствующими о серьезных богословских познаниях монарха. Согласно одному посланию Павлина по проблематике адоптианства, даже во время синода Карл настаивал на том, чтобы детально по предложениям проанализировать все послание Элипанда из Толедо. В заключение король поднялся с трона и выступил с длинной речью, в которой изложил собственные аргументы. Монарх обратился к отцам с просьбой вынести свое суждение по данному вопросу. Тогда именитые участники попросили дать им три дня на обдумывание до вынесения окончательного вердикта. Карл согласился.
Давайте вспомним о том, что уже двумя годами раньше Феликса Уржельского в Регенсбурге вынудили отказаться от его заклейменного как ересь учения, которое, по сути дела, отстаивало, что Христос как человек является лишь приемным сыном своего отца. В заключение Феликс над криптой апостола Петра вторично, теперь уже письменно, отрекся от опасного заблуждения. И вот теперь в 794 году крупное собрание во Франкфурте предоставило во второй раз повод опровергнуть и осудить ересь Феликса и его испанских приспешников. Возникает вопрос: имело ли смысл проводить такое церковное собрание с участием именитых представителей всех провинций империи и, стало быть, всего западного христианства? А ведь на берега Майна среди прочих приехали и архиепископ Миланский Петр и папские легаты. Сама постановка этого вопроса предполагает отрицательный на него ответ. Хотя предваряющая эту тему речь и первая глава капитулярия со ссылкой на «апостольское дозволение» и «приказ нашего благочестивейшего господина, короля Карла», а также на его «мягкосердечнейшее присутствие» посвящены исключительно испанской ереси, ее опровержению и целенаправленному искоренению.
Фактически вся торжественность этого собрания имела иную направленность, о чем убедительно свидетельствует сам текст; уже во втором абзаце говорится о «последнем соборе греков», который «они провели в Константинополе о поклонении иконам». Там было принято решение, что «с помощью анафемы следует карать тех, кто служит ликам святых и поклоняется им не так, как Божественной Троице». Это якобы таким образом сформулированное решение «о поклонении и служении отвергли наши вышеназванные пресвятые отцы и единодушно осудили его». Таким образом, мы уже фактически разгадали тайну созыва Франкфуртского собора. Речь шла о вызвавшем широкий резонанс «контрмероприятии» в противовес второму Никейскому собору 787 года с его заключительным заседанием под председательством императрицы Ирины и императора Константина. Кстати сказать, по совокупности его считали даже седьмым Вселенским собором. Он, по сути дела, был посвящен умеренному обновлению культа икон в условиях формирования Восточной церкви. Это церковное собрание получило признание также патриарха Запада, Адриана I, предстоятельство которого вызывало всеобщее уважение, тем более что римский понтифик был представлен своими легатами и с похвалой отозвался о решениях собора. Франки, по мнению греков, варвары, подчиненные римскому папству в вопросах веры, приглашены не были. Да и Адриан I, как вытекает из его переписки с королем франков, даже не упомянул сам факт состоявшегося собора.
Видимо, благодаря своим отличным связям с церковными кругами по другую сторону Альп Карл был неплохо информирован обо всем происходящем. Поэтому он решил бросить вызов этому греческому собору или даже псевдособору, который ошибочно назвали седьмым. Разве могло это собрание на Босфоре считаться всеобщим, если оно не принимало во внимание мощь 3апада и его богословие? По примеру византийского императора Карл собрал собственный собор и со своего трона стал на нем председательствовать. Все происходившее и чисто психологически следует квалифицировать как весьма значительный шаг на пути к обладанию императорским титулом, поскольку соперничество с Восточным Римом в обновленном политическом союзе с папством получало зримое выражение и в официальном титуловании.
О чем же, по сути дела, шла речь в этом богословском и одновременно политическом споре, приведшем к длительному отчуждению между Востоком и Западом и обернувшемся церковным расколом, существующим до сих пор[55]? Спор между почитателями икон (Ikonodulen) и иконоборцами (Ikonoklasten) является продолжением диспута о разграничении Ветхозаветной церкви и иудейства, а впоследствии и ислама. Причем греческая философия и взгляд на искусство привнесли в этот спор свою специфическую тональность. Сторонники поклонения иконам и их противники занимали непримиримую позицию по вопросу, на который, если делать акцент на происхождение — Бог создал челове-по своему подобию — и на запрет в Десяти Заповедях, соответственно можно ответить по-разному. Далее противостояние разгорелось вокруг сложной проблемы: претендуют ли иконы только на часть святости изображаемого или они всего лишь знак, указывающий на нечто, заслуживающее почитания или поклонения? С этим спором переплелась христологическая проблема обеих сущностей Христа, из которых одна — человеческая — получила художественное воплощение, что опять-таки указывало на нссто-рианскую ересь. Следовательно, имеется внутренняя взаимосвязь между спором об иконах и адоптианством.
Если иудеи отвергали произведения пластики и образные изображения как образцы идолопоклонства (примером тому может служить поклонение золотому тельцу), то ислам отказывался даже от изображения зверей, ограничиваясь лишь образцами флоры. С одной стороны, христианство, находясь в русле греко-римской культуры, без сопротивления воспринимало изображение ликов. Но с другой — в процессе своей экспансии оно было вынуждено бороться с так называемым идолопоклонством, которое не в последнюю очередь опиралось на культовые фигуры. Для самих франков, эта проблема в основном носила теоретический характер, поскольку портретные изображения они заимствовали главным образом с римских мозаик, фресок позднеантичных храмов (Равенна) или с саркофагов. Оригинальными образцами франки просто не обладали.
В Константинополе в VIII веке культ священных для поклонения изображений пережил серьезный кризис при императорах Исаврийской (Сирийской) династии Льве III и Константине V. Лев видел в божественном гневе из-за культа иконопоклонения подлинную причину землетрясения 726 года и осады Никеи арабами в следующем году. В 730 году этот культ впервые оказался под запретом. Его цель заключалась в том, чтобы вызвать всеобщий катарсис и обосновать необходимость нового союза Бога с его народом. Преемник Льва Константин, который выражал собственную точку зрения по данному вопросу, с помощью постулированного Вселенского собора повелел запретить все художественно-религиозные изображения за исключением креста Иисусова как знака избавления. Эта жесткая позиция вызвала сопротивление восточных патриархатов; Римский собор 769 года в присутствии франкских эмиссаров также осудил решение Никейского собора. Политическое отчуждение между Римом и Византией под воздействием этого противоречия еще больше усугубилось. Впрочем, еще в 767 году византийские представители приняли участие в организованном франками коллоквиуме в Жаитийе и вели дискуссию об изображениях святых.
Политический поворот, наметившийся при императрице Ирине и ее сыне Константине VI в результате сближения с партией иконопочитателей и одновременно с Римом, был определен решениями Никейского собора, в котором принимали участие также папские легаты. Этот поворот стали называть «подлинной революцией» (veritable revolution). Хотя догматические принципы Никейского собора проводили грань между почитанием Бога и Троицы (latreia) и почитанием икон (рroskynesis), проявившимся в целовании и коленопреклонении, но неизвестный на Западе, особенно к северу от Альп, церемониал вызывал неловкость и богословскую озабоченность. Культ икон в его дифференцированной форме в любом случае оставался обязательной составной частью правоверности на Востоке после 787 года. Кто этому противился, тому грозило отлучение от церкви. Таким образом, оппозиция, проявившаяся на Франкфуртском соборе, основывается не только на антигреческих настроениях или даже на убогом переводе соборных документов, которые в более позднем издании составили не менее 700 колонок. Судя по всему, отвергнутая франкским двором версия культа икон с распространенным смешением «поклонения» и «почитания» ни в коей мере не соответствовала фактическим решениям собора, а оказалась сфальсифицированной сокращенной версией последних.
Хотя папа Адриан I, на взгляд Римской церкви, имел определенные возражения против принятых решений в контексте церковного единства и в ожидании последних благосклонных шагов со стороны Византии в связи с собственными юрисдикционными и территориальными притязаниями, в общем он признал значимость Никейского собора. Что касается богословской дискуссии с королем франков и его духовными советниками, дело до этого по воле папы пока не дошло.
Примерно в 790 году королевский двор получил латинский перевод соборных актов. Судя по всему, речь идет о копии перевода, который тогда Адриан I благословил сделать для архива собора Апостола Петра. Правда, эти архивные материалы не сохранились, так как в IX веке Анастасий Библиотекарь выполнил новый, видимо, более тщательный перевод. Хотя обычно хорошо информированные Йоркские хроники в отношении 792 года сообщают, что соборные акты в переводе были переправлены из Константинополя Карлу, свидетельство римского источника представляется более весомым, учитывая, что после расторгнутой по: молвки в отношениях Византии с Карлом никаких контактов не наблюдалось. Кроме того, работа придворных ученых Карла над указанным текстом, по-видимому, началась задолго до 792 года.
В 790 году был отмечен звездный час франкского богослова, «испанца» или вестгота, Теодульфа Орлеанского, которому при написании Libri Carolini, а именно последней его части, предположительно ассистировал Алкуин. Это обширное произведение посвящается исключительно опровержению греческого собора и его положений о культе икон, которые были разоблачены как ересь на основании обильного цитирования Священного Писания и отцов церкви. Данный действительно уникальный источник находится в Ватиканской библиотеке, правда, отсутствует его четвертая и заключительная часть. Это написанный от руки чистовой экземпляр Теодульфа, в языковом отношении несколько сглаженный. Данный автограф лишь в XVI веке попал из Германии в папскую библиотеку. Это, по-видимому, был проект или черновик единственной, но зато полной, без изъятий, копии, которую распорядился изготовить компетентный и в церковно-правовых вопросах особенно заинтересованный архиепископ Хинкмар Реймский примерно в 850 году. Вторая копия дошла до нашего времени из монастыря Корби.
Пометки на полях в стиле древнеримской стенографии часто воспроизводят одобрительные замечания типа «хорошо», «лучше всего», «очень хорошо» или «действительно так» читателя или слушателя, каковым, по-видимому, оказывался не кто иной, как сам король франков, который проявлял живейший интерес к этой богословской дискуссии. Подобно тому как король подключился к зачтению письма испанского архиепископа Элипанда, он, по свидетельству Парижского собора 825 года, настаивал на докладе по соборным актам Никейского собора и комментировал его решения. Хотя донесенные преданием пометки на полях не свидетельствуют о богословской глубине комментатора, придется умерить невольно возникающую при этом иронию относительно интеллектуальных всплесков Карла. Кто из его предшественников был бы в состоянии дорасти до такого понимания обсуждаемой проблематики? И как обстояло бы дело с его преемниками, если исключить из этого ряда его сына Людовика, внука Карла Лысого и еще, может быть, Отгона III?
Задолго до появления этого текста Карл посвятил папу Адриана I в усилия своих придворных богословов, с которых он не спускал глаз. Из многообразного материала была сделана «выжимка», содержавшая критическую оценку важнейших документов собора, общезначимость которого и без того была поставлена под сомнение. «Выжимка» была представлена на рассмотрение преемника апостола Петра. Все говорит за то, что близкий Карлу Ангильбер, аббат Сен-Рикье, держал материал при себе, когда после Регенсбургского собора 792 года сопровождал готового покаяться Феликса в Рим.
Во всеоружии богословских познаний, обладая дипломатическими навыками и вместе с тем остерегаясь крайних оценок в отношении своего важнейшего союзника, Адриан I, однозначно подчеркнув папский примат в вопросах вероучения, изыск франков отверг. Его особое возражение вызвал упрек богословов-франков, связанный с участием в соборе императрицы Ирины. Адриан I напомнил о матери Константина Елене и о ее присутствии на первом Никейском соборе 325 года. Затем папа взял под защиту отдельные решения собора, которые вовсе не шли вразрез с вроучением прежних церковных собраний, поскольку последние иконопочитание хоть и не предлагали, но и не запрещали. Папа помнил в этой связи об иконопочитании понтификом Сильвестром и императором Константином. Впрочем, Адриан I сослался на вероучительное послание своего выдающегося предшественника, папы Григория Великого, епископу Марсельскому; содержание этого документа прослеживалось и в отправленном извлечении в качестве папской декларации: «Иконы должны находиться в храмах, чтобы не умеющие читать могли воспринять со стен явления, которые не дошли бы до их сознания из книг». В этой цитате папе как бы слышится мнение самого короля франков, «ибо эта священная и достойная почтения глава полностью отличается от всех предшествующих; поэтому мы считаем ее вашей собственной, видим в ней выражение вашей сохраненной Богом правоверности и королевского совершенства».
В вопросе об иконопочитании Адриан I не отступил ни на один шаг назад, а вот в отрицании франкского богословия проявил максимальную умеренность. К тому же в конце своего послания он делает предложение, напоминающее крутой политический поворот, цель которого заключалась в том, чтобы ни в коем случае не нанести ущерб союзу с королем франков. Папа подчеркивает, что он еще не ответил королю, равным образом им нещ не получено ответа на настоятельное пожелание вновь подчинить своему влиянию отторгнутые у Священного престола в период иконоборчества епархии Истрия и Южная Италия, но прежде всего реституировать утраченные Римской церковью родовые владения (патримонии). Поэтому он может поблагодарить короля за обновление иконопочитания, не в последнюю очередь в интересах верующих, но вместе с тем отлучить его как еретика за упорство в заблуждении, то есть за лишение церкви ее прав и владений. В глазах Римской курии это предложение, несомненно, было крупным достижением папской дипломатии, которое, с одной стороны, не затронуло церковно-политических и богослон ских аспектов отношений с Византией, а с другой стороны, пригрозило тогдашнему правителю анафемой за юрисдикционные и территориальные притязания Рима. Как бы между прочим было указано на тесный политический союз между папой и королем франков, основой которого могло быть, правда, единомыслие и вероучительной сфере.
Этот документ в реальном положении дел папские эмиссары вскоре вручили королю вместе с «богатыми дарами» в Регенсбур-ге. После этого ревизия и пополнение «книг Карла» продолжились, но энтузиазм в связи с позицией Римской церкви явно иссяк, хотя, вернувшись с островов, Алкуин привез с собой другие сочинения англосаксонских епископов, а также собственные размышления по вопросу об отношении к сакральным изображениям. Последняя книга кодекса отличается меньшей строгостью формы. В любом случае это произведение не получило широкого распространения во избежание открытого конфликта с преемником апостола Петра.
Спор об иконопочитании, безусловно, имел ярко выраженные властно-политические аспекты, которые в ту эпоху нельзя было безболезненно вырывать из их религиозно-догматического контекста. Карл представал во всем блеске своего Божией милостью королевского достоинства. Сфера его правления распространялась на античные провинции — Галлия, Германия и Италия. Франкское государство охватывало весь географический регион формирующегося Запада; границы королевства упирались в Эльбу и Венский лес. Без политической благосклонности и военной поддержки Карла духовная власть Запада в лице римского папства едва ли устояла бы под ударами лангобардов и византийских притязаний на восстановление былого величия. Такой «широкомасштабный» король не мог считать собор всеобщим, а соборные решения обязательными для необъятной сферы его правления, тем более что на этот собор не были приглашены его епископы и богословы, а председательствовали на нем, по крайней мере па заключительном заседании в Константинополе, Ирина и ее сын Константин, в то время как король франков не был представлен даже эмиссарами.
Карл остро переживал это, настолько были оскорблена его эрдость и унижено чувство собственного достоинства. Между тем разрыв с папой, одобрившим основные положения Никей-ского собора, не вписывался в политическую доктрину, на которой зижделось королевское правление Карла. Поэтому негативная оценка собора в основном касалась вскрытия методических бизъянов, вроде бы увиденных франкскими богословами при толковании отцов церкви в соборных текстах. Они возмущались слабым знанием древнееврейского собравшимися на собор отцами церкви и непримиримо атаковали при этом заносчивость императрицы и императора, настаивавших, чтобы их именовали не иначе как «правители Божьи», а указы называли «божественными указаниями». Как особенно порочное преподносилось вмешательство женщины в Res sacrae[56]собора.
Что касается богословской стороны спора, королевский двор решительно отверг религиозную ценность иконопочитания. Иконы были призваны служить лишь напоминанием о спасительных деяниях и украшением церковных стен. Поэтому вовсе не обязательно настаивать на почитании икон или их уничтожении. Все дело в правильном вероубеждении, а не во внешних его атрибутах, к которым имели отношение иконы и их изготовление. Еще в епископском памфлете 825 года дает о себе знать гнев франкских богословов. Он ощущается в споре с ненавистными греками, но явно приглушенно, видимо, с оглядкой на римского понтифика.
Западный скепсис в отношении восточного культа иконопочитания целенаправленно проявился в мозаичном панно в апсиде домовой капеллы епископа Теодульфа Орлеанского в Сен-Жермен-де-Пре. Так вот, на этом панно в обрамлении исламско-флоральных мотивов изображены в центре лишь кивот завета Господня, херувим и ангел, которые в абстрактном виде представляют Новый Завет Божий в капелле Теодульфа.
Поэтому не вызывает удивления, что Франкфуртский собор, организованный как правоверное собрание из всех провинций Запада, своим острием был направлен против греческого псевдообора, а после получения папской оценки должен был изменить ориентацию и волей-неволей снова обратиться к в общем-то уже отвергнутой ереси Феликса и его покровителя Элипанда из Толедо. Решения по этому вопросу, не вызвавшие никакого удивления, соответственно были помещены в начале капитулярия. И скромном послесловии как в политическом, так и догматическом отношении более острая борьба за иконопочитание получила малоубедительное отражение и, кстати сказать, едва заметное освещение в официозной историографии. Вероучительныс принципы второго Никейского собора были сведены до одного краткого предложения, содержание которого даже присутствующие папские легаты (в их участии проявляется более чем яркая параллель с Никеей) восприняли с определенным противоречивым чувством. Здесь идет речь об обязательном почитании икон вплоть до угрозы отрешения от церкви, что возвращает нас к краткому высказыванию одного кипрского епископа, весьма созвучному разговорам на Никейском соборе, — культа и поклонения заслуживает только Святая Троица.
И все же этот публично не состоявшийся спор с Византией стал вехой на пути принятия Карлом императорского титула, чему к тому же в значительной мере способствовала мнимая «вакансия» на Востоке, под которой понимается пребывание на престоле императрицы Ирины после 797 года. О возрастании престижа Карла свидетельствует также специально для короля франков переписанный от руки и дошедший до нас, по преданию, экземпляр «книг Карла». Он, как и хроники, содержит ссылку на власть Карла над Галлией, Германией и Италией.
Этой сокращенной повесткой дня работа собора, представлявшего основу для общеимперского собрания, видимо, не была исчерпана. Поэтому его программа была расширена и обогащена другими актуальными вопросами, которые, правда, чаще всего заключались в назойливом повторении нескончаемых параграфов «Общего призыва» 789 года. Тем не менее мы встречаем уже на третьем месте заключительное рассмотрение дела Тассилона. Ассамблея стала подходящим поводом для поиска христианского примирения между враждовавшими кузенами.
Также в центре обсуждения оказалось решение Карла, связанное с ценовой и финансовой политикой в пределах его королевства. Это решение было объявлено как заповедь короля. Ее собору предстояло лишь одобрить. «Чтобы никому не было дозволено, будь он клириком или мирянином, когда-либо продавать зерно дороже, чем по недавно установленной общественном мере — шеффелю, будь то во времена излишков или дороговизны; а именно, за один шеффель овса- один денарий, за один шеффель ячменя — два денария, за один шеффель ржи — три денария и за один шеффель пшеницы — четыре денария. Кто же пожелает продавать в виде хлеба, тому придется за один денарий отдать 12 пшеничных хлебов по два фунта каждый; опять же за один денарий — 15 ржаных хлебов при том же весе и, наконец, 20 ячменных и 25 овсяных хлебов одинакового веса. Из общественного урожая зерновых господина короля (в случае его продажи) Гдва шеффеля овса стоят один денарий, один шеффель ячменя — один денарий, один шеффель ржи — два денария и один шеффель пшеницы — три денария. Тот же из нас, кто имеет привилегию в виде хозяйственного двора, должен строжайшим образом следить за тем, чтобы никто из лично зависимых крестьян, принадлежащих к этому поместью, не умер с голода; а что превосходит потребность своего хозяйства, он пусть продаст на свое усмотрение».
Еще в 789 году Карл со ссылкой на Священное Писание потребовал по всему королевству ввести единую систему мер и весов. Данное требование было повторено в 808 году и еще раз — год спустя. Судя по всему, это предписание с определенным успехом было введено в действие. Так, у одной виллы королевского двора Аннап (на территории современной Бельгии) были в запасе шеффели и четверики (старые меры зерна), какие уже и существовали в пфальце. Правда, единые меры не удалось ввести во Франции, несмотря на усилия Карла и Людовика. Региональное многообразие взяло верх над централизованным вмешательством. Этим же обстоятельством объясняется запрет возврата к прежней системе мер и весов, в том числе на этапе позднего средневековья.
Конечно, установленные цены 794 года, к которым, как видно из приводимого текста, в качестве фактора конкуренции добавляется демпинговое предложение из королевских зерновых Запасов с целью поддержания уровня цен, явно наводят па мысль о катастрофическом положении со снабжением, о голоде в последние два года. По сути дела, это — попытка проведения социальной политики в интересах обнищавших масс, хотя она извращает экономические законы, согласно которым нехватка товаров влечет за собой их удорожание, что не обязательно идентично ростовщичеству, однако в нравственном плане облегчает отказ от дополнительной прибыли. Особенно приказ Карла, адресованный управляющим поместьями на королевских или государственных земельных владениях, свидетельствует об ответственности монарха за низшие слои, а также о закономерном внимании Карла к материально-персональному обеспечению привилегий королевских владений.
Кроме того, установление цен является надежным показателем не только многообразного зерноводства на основе расширения интенсивного аграрного хозяйства, но и избытков, реализуемых на рынке. Частично их продажа осуществлялась даже обрабатывающими предприятиями, профессиональными пекарнями, что говорит о первых ростках хозяйствования в городах и предместьях монастырей на основе разделения труда. В этой связи нельзя недооценивать воздействие донесенного преданием взгляда, который, базируясь на библейских свидетельствах, святоотеческих высказываниях и соборных решениях, клеймил связанную с торговлей прибыль как позорное ростовщичество и, стало быть, делал вообще невозможным или по меньшей мере осложнял критический анализ данного вопроса.
Когда, реализуя свои избытки, король пытался стабилизировать цены, в основе этого не обязательно была сознательная демпинговая политика; не исключено, что в этом «заявлении о намерениях» король испытывал влияние устава бенедиктинцев, который также не рекомендует своим экономам продавать с несколько большей выгодой, чем миряне, чтобы тем самым прославить Бога.
Этому фрагменту в интересах потребителя созвучно предписание о монетном деле: «Нам эдикт в отношении денария надлежит исполнять самым добросовестным образом, с тем чтобы в каждом месте, в каждом городе и в каждом порту новые денарии имели одинаковое хождение и чтобы принимали к оплате их без ограничения. Если же монеты с нашим именем и из чистого серебра — полновесные, их следует принимать. Если где-либо отказываются их принять, при совершении сделки купли-продажи, пусть знают: если он — вольный, пусть платит 15 шиллингов во имя короля; если же он принадлежит к батракам, имея собственное дело, то утрачивает товары, предназначенные к продаже, или подлежит публичному стеганию плетью; если же он творит это по приказу своего господина, то господин должен заплатить 15 шиллингов в качестве возмещения, но если только это будет доказано».
Новые денарии с именем или монограммой короля ромбической формы монетные дворы стали чеканить начиная с 793–794 годов. В противоположность первой монетной реформе Карла в начале семидесятых годов эти серебряные пластинки диаметром 2 см весят приблизительно 1,7 г чистого серебра, в то время как их предшественники имели следующие характеристики: 1,7 см диаметром и всего 1,3 г весом. Из этого получается монетный фунт — 409 г серебра по 20 шиллингов или 240 отчеканенных денариев или пфеннигов. Любопытная гипотеза объясняет эту реформу обменом соответствующего зернового эквивалента для взвешивания. Так, 20 зерен крупы соответствовали по весу одному облегченному денарию, а вот 32 зерна пшеницы — одному новому пфеннигу 793 года. Эта гипотеза представляется достаточно вероятной и в том плане, что, согласно полиптехонам и инвентарным спискам Иль-де-Франса, Пикардии и Нижнего Рейна, в те годы и десятилетия именно производство пшеницы считалось процветающей отраслью зерноводства.
Много неясного и с проблемой отказа от приема монет как платежного средства. Не исключено, например, что после вхождения Баварии в состав государственной структуры, где главенствовали франки, из соображений главным образом практической политики вводилась в оборот единая и поэтому новая стандартизированная монета с именем и монограммой короля, как было предписано еще в 781 году в Мантуе для территории Италии. И здесь неприятие новых денег каралось штрафом.
Весьма вероятно, что Карл учитывал прежде всего рынки к востоку от Рейна, где из-за отсутствия монетных дворов в ходу было серебро в слитках.
Кроме того, следует принимать во внимание, что после монетной реформы короля Оффа примерно в 792 году, ориентиром ия которой служил теперь уже устаревший, франкский стандарт на вес и содержание металла в монете, Карл в целях повышения конкурентоспособности своих товаров собирался ввести в оборот более полноценное платежное средство. До сих пор не удалось разобраться в распространенных прежде теориях, объяснявших весовое утяжеление новых денег или возрастанием добычи серебра в Европе, или притоком арабских драгоценных металлов. Однако нам неизвестно о появлении новых месторождений на территории государства франков. Равным образом нет свидетельств импорта серебра сарацинами, что с учетом предполагаемого количества обязательно сказалось бы на ценности месторождений.
Может быть, комплекс этих мер за исключением шагов по унификации в пределах королевства франков в политическом и сугубо практическом плане следует считать опережающими свое время. Если всерьез относиться к активному стремлению Карла начиная с 789 года внести коррективы в культ, церковные песнопения, текстовое предание, шрифты и орфографию, приспособим их к единому, чаще всего римскому образцу, тогда становится понятным намеченная им стандартизация денежных единиц, системы мер и веса в условиях многонационального государства. Король как носитель богоугодного правления, заботящийся о праведном устройстве, охватывающем все сферы жизни, подчиняет и торговлю и житье-бытье единым, незыблемым и неколебимым стандартам. По-видимому, в этих изначальных намерениях следует искать корни той финансовой реформы, которая вплоть до XIII века, когда объемы деловых связей предопределили необходимость нового оживления золотовалютного обеспечения, привязала Запад к единой монетной системе, обеспечив тем самым единое торговое пространство на континенте.
В качестве монет в эпоху средневековья считались только денарий и обулюс, пфенниг и полупфенниг. Фунт и шиллинг остались лишь для арифметических подсчетов. Золотые монеты приказали долго жить еще во времена Мёровингов. В этом заключалось весьма существенное отличие от византийских и арабских золотых монет, определявших торговые отношения в бассейне Средиземного моря.
Некоторые другие параграфы Франкфуртского капитулярия бросают свет на события и происшествия тех лет в тесной связи с девятой главой, посвященной еще оставшемуся в памяти заговору Пипина Горбуна, когда епископ Верденский Петр был вынужден оправдываться перед собранием, подобным суду Божиему. В результате епископ обретает былые королевские милости и почести.
В конце относительно обширного капитулярия встречаются определения, следующие за актуальными выступлениями участников собора. Таковым является указание на то, что поклоняться Богу можно не только на трех священных языках — древнееврейском, греческом и латыни, но и на любом другом. Это соответствовало требованию миссионерской деятельности как основы для восприятия Евангелия. В завершение текста говорится о снятии обязанностей главного капеллана Карла — с Ангильрама, епископа Меца, который имел послушание при дворе далеко от своей епархии. Это был прецедент для всех прелатов, запрещавший им без нужды неоправданно долго оставлять паству или даже посто янно находиться в своих хозяйствах. Таких примеров накопилось предостаточно. В самом конце Карл просит принять в состав свя
336щенного собора и в их связанную общей молитвой братскую общину королевского советника Алкуина, «ученого во всех церковных доктринах». Не только Алкуина, но и его более других волновало прямо-таки зримое обеспечение ожиданий наступления иного мира. Король обеспечил англосаксу эти ожидания в кругу именитых прелатов, вероятно, чтобы выразить ему признательность за усилия по составлению и корректуре «книг Карла».
Ранее не упоминавшийся фрагмент заслуживает особого внимания, ибо речь идет о бедственном положении «собственных» церквей. Капитулярий содержит предписание, что церкви, «будучи учрежденные вольными», ими же могут быть проданы или подарены, однако «непозволительно их разрушать или использовать в светских целях». В этом запрете отражается все убожество нижнего этажа церковной жизни, которая к тому же держалась на плаву только благодаря десятине и девятине, не говоря уже о духовном уровне малопригодного к церковному служению и просто необразованного духовенства. На этом пути еще предстояло много поработать франкской церкви и направлявшему ее королю.
На имперское собрание, воспринимавшее себя одновременно и прежде всего как сейм, были приглашены представители всех провинций империи. Имперские хроники в подражание античным образцам называли Галлию, Германию и Италию. Представлена была и англосаксонская ученость во главе с одним из менторов Карла — Алкуином. Столь пестрое собрание было призвано решить актуальные политические вопросы и, как всегда, указать народу пути его развития, но прежде всего под председательством короля и в присутствии папских легатов рассмотреть и решить религиозно-политические и сугубо богословские проблемы.
Королевский двор государства франков формировался как оплот христианской ортодоксальности, поэтому он не мог не прислушиваться к озвученной мысли, не мог не вникать в письменное слово. Поэтому наряду с Алкуином всеобщее внимание привлекали вестгот Теодульф и лангобард Павлин, который уже в споре с Феликсом Уржельским принял на себя основное бремя аргументации. Это были самые яркие интеллектуальные авторитеты, размышления которых в обильных источниках по догматическим вопросам адоптианства и иконоборчества трудно отделить друг от друга.
Местом проведения церковного собора Карл выбрал Франкфурт, пфальц которого впервые привлек к себе внимание историков. Еще в конце 793 года король посетил виллу, где провел зиму, отмечал Пасху, а перед воротами Регенсбурга вручил грамоту монастырю Сен-Эммерама.
До Франкфурта легко можно было добраться не только водным путем. Старая римская дорога из Нидды в Майнц пересекала майнский выступ. К тому же значительная часть пфальца в Вормсе из-за пожара сгорела, поэтому Карлу пришлось искать другое удобно расположенное место для собраний. Оно должно было отвечать требованиям, предъявляемым к столь значительному событию, как собор государства франков. Не последнюю роль играл вопрос обеспечения столь широкого и представительного круга участников всем необходимым. Карл отдал предпочтение Франкфурту еще и потому, что сюда стекались финансовые средства, обеспечивавшие работу двенадцати крупных хозяйственных дворов и еще лесного хозяйства Драйайх на юге. Кроме того, благодаря своему особому положению на Майне город гарантировал получение любых необходимых товаров.
Местоположение виллы Франкфурт как центра этого экономического комплекса, видимо, привязано к холму, на котором расположен нынешний собор, в то время как пфальц, согласно последним археологическим исследованиям, располагался непосредственно на берегу Майна на более низком уступе. Четко прослеживается очертание королевской залы (аula regia) размером приблизительно 27x12 м, не вызывает сомнения и ее двух-этажность. Своего рода жилая башня на западной сторонне залы и капелла с восточной вместе с соответствующими соединительными переходами создают законченное впечатление ансамбля. Капелла пфалыда размером 17x7 м, спроектированная как призальная церковь, значительно уступает по основным показателям своему антиподу в Падерборне. Точное датирование этих элементов архитектурного стиля представляется весьма затруднительным делом, особенно королевской залы, построенной, видимо, лишь в 822 году.
Как бы то ни было, король мог использовать Франкфурт в качестве своей зимней резиденции: планировка города и рынок обеспечивали обширные возможности для совершения покупок, пополнения запасов провианта, а окружающие город леса привлекали любителей поохотиться. Пребывание монарха во Франкфурте по случаю Пасхи и сам факт проведения собора показывают, что, кроме таких представительных строений, как королевская зала и капелла, для знатных гостей имелись соответствующие возможности для размещения. В противном случае пришлось бы, как обычно, разбивать палатки.
На фоне значимости этого собора, большое количество именитых участников которого со всего Запада, за исключением Астурии, в те десятилетия еще только формировавшейся, производило на всех впечатление, летописных свидетельств об этом духовном собрании не так уж много. В имперских хрониках того времени и в записках из Лорша встречается неоднократное упоминание осуждения адоптианства в присутствии римских легатов. Лишь в более поздних официозных исторических произведениях, то есть в подкорректированных имперских хрониках и в хрониках Меца, вспоминают о Никейском «псевдособоре» 787 года под председательством Ирины и ее сына Константина, ставших инициаторами столь крупного собрания. Вопрос о Тассилоне, стоявший на видном месте повестки дня, почти все обходили молчанием. Документов собора, если они вообще совпадали с римскими соборными протоколами, не сохранилось. Так называемый франкфуртский капитулярий, содержащий весьма серьезную информацию о последовательности и содержании заседаний, донесло до нас предание всего в одном экземпляре, датированном первой четвертью IX века. Между прочим, этот единственный рукописный экземпляр послужил основой для двух других копий X века, а также для более поздних частичных копий. Речь идет о более чем скромных рассуждениях о действительно эпохальном событии.
Текст франкфуртского капитулярия состоит из не менее чем 56 параграфов, из которых, по классификации Вилфрида Гартмана, первые десять глав, а также 55-56-е главы представляют собой нечто вроде протокола о результатах работы, в то время как главы 11–54 возвращаются к «Общему призыву» 789 года и последовавшему за ним двойному указу королевским эмиссарам и тем самым к соблюдению старого канона и не в последнюю очередь положений считающегося нормативным устава бенедиктинцев для всех без исключения монастырей; а вот в главах 26–27 и 54, наоборот, формируется специальное церковное право.
Собор открылся 1 июня 794 года. Поначалу в центре обсуждения действительно значилось обстоятельное рассмотрение ереси Феликса Уржельского. Это выступление сопровождается массой всяких документов: послание испанских епископов их франкским коллегам и самому Карлу с соответствующими ответами; послание папы Адриана I испанским прелатам и письмо Карла архиепископу Элипанду из Толедо, составленное Алкуином и Павлином Аквилейским, главными действующими лицами этого диспута. Король принимал живое участие в богословских дискуссиях. Ведь в отличие от большинства его будущих преемников на троне Карл получил прекрасное образование и, если верить Эйнхарду, латынью владел как своим родным языком. В так называемых Libri Carolini (Орus Caroli) предание донесло до нас королевские пометки на полях с краткими комментариями к тексту, свидетельствующими о серьезных богословских познаниях монарха. Согласно одному посланию Павлина по проблематике адоптианства, даже во время синода Карл настаивал на том, чтобы детально по предложениям проанализировать все послание Элипанда из Толедо. В заключение король поднялся с трона и выступил с длинной речью, в которой изложил собственные аргументы. Монарх обратился к отцам с просьбой вынести свое суждение по данному вопросу. Тогда именитые участники попросили дать им три дня на обдумывание до вынесения окончательного вердикта. Карл согласился.
Давайте вспомним о том, что уже двумя годами раньше Феликса Уржельского в Регенсбурге вынудили отказаться от его заклейменного как ересь учения, которое, по сути дела, отстаивало, что Христос как человек является лишь приемным сыном своего отца. В заключение Феликс над криптой апостола Петра вторично, теперь уже письменно, отрекся от опасного заблуждения. И вот теперь в 794 году крупное собрание во Франкфурте предоставило во второй раз повод опровергнуть и осудить ересь Феликса и его испанских приспешников. Возникает вопрос: имело ли смысл проводить такое церковное собрание с участием именитых представителей всех провинций империи и, стало быть, всего западного христианства? А ведь на берега Майна среди прочих приехали и архиепископ Миланский Петр и папские легаты. Сама постановка этого вопроса предполагает отрицательный на него ответ. Хотя предваряющая эту тему речь и первая глава капитулярия со ссылкой на «апостольское дозволение» и «приказ нашего благочестивейшего господина, короля Карла», а также на его «мягкосердечнейшее присутствие» посвящены исключительно испанской ереси, ее опровержению и целенаправленному искоренению.
Фактически вся торжественность этого собрания имела иную направленность, о чем убедительно свидетельствует сам текст; уже во втором абзаце говорится о «последнем соборе греков», который «они провели в Константинополе о поклонении иконам». Там было принято решение, что «с помощью анафемы следует карать тех, кто служит ликам святых и поклоняется им не так, как Божественной Троице». Это якобы таким образом сформулированное решение «о поклонении и служении отвергли наши вышеназванные пресвятые отцы и единодушно осудили его». Таким образом, мы уже фактически разгадали тайну созыва Франкфуртского собора. Речь шла о вызвавшем широкий резонанс «контрмероприятии» в противовес второму Никейскому собору 787 года с его заключительным заседанием под председательством императрицы Ирины и императора Константина. Кстати сказать, по совокупности его считали даже седьмым Вселенским собором. Он, по сути дела, был посвящен умеренному обновлению культа икон в условиях формирования Восточной церкви. Это церковное собрание получило признание также патриарха Запада, Адриана I, предстоятельство которого вызывало всеобщее уважение, тем более что римский понтифик был представлен своими легатами и с похвалой отозвался о решениях собора. Франки, по мнению греков, варвары, подчиненные римскому папству в вопросах веры, приглашены не были. Да и Адриан I, как вытекает из его переписки с королем франков, даже не упомянул сам факт состоявшегося собора.
Видимо, благодаря своим отличным связям с церковными кругами по другую сторону Альп Карл был неплохо информирован обо всем происходящем. Поэтому он решил бросить вызов этому греческому собору или даже псевдособору, который ошибочно назвали седьмым. Разве могло это собрание на Босфоре считаться всеобщим, если оно не принимало во внимание мощь 3апада и его богословие? По примеру византийского императора Карл собрал собственный собор и со своего трона стал на нем председательствовать. Все происходившее и чисто психологически следует квалифицировать как весьма значительный шаг на пути к обладанию императорским титулом, поскольку соперничество с Восточным Римом в обновленном политическом союзе с папством получало зримое выражение и в официальном титуловании.
О чем же, по сути дела, шла речь в этом богословском и одновременно политическом споре, приведшем к длительному отчуждению между Востоком и Западом и обернувшемся церковным расколом, существующим до сих пор[55]? Спор между почитателями икон (Ikonodulen) и иконоборцами (Ikonoklasten) является продолжением диспута о разграничении Ветхозаветной церкви и иудейства, а впоследствии и ислама. Причем греческая философия и взгляд на искусство привнесли в этот спор свою специфическую тональность. Сторонники поклонения иконам и их противники занимали непримиримую позицию по вопросу, на который, если делать акцент на происхождение — Бог создал челове-по своему подобию — и на запрет в Десяти Заповедях, соответственно можно ответить по-разному. Далее противостояние разгорелось вокруг сложной проблемы: претендуют ли иконы только на часть святости изображаемого или они всего лишь знак, указывающий на нечто, заслуживающее почитания или поклонения? С этим спором переплелась христологическая проблема обеих сущностей Христа, из которых одна — человеческая — получила художественное воплощение, что опять-таки указывало на нссто-рианскую ересь. Следовательно, имеется внутренняя взаимосвязь между спором об иконах и адоптианством.
Если иудеи отвергали произведения пластики и образные изображения как образцы идолопоклонства (примером тому может служить поклонение золотому тельцу), то ислам отказывался даже от изображения зверей, ограничиваясь лишь образцами флоры. С одной стороны, христианство, находясь в русле греко-римской культуры, без сопротивления воспринимало изображение ликов. Но с другой — в процессе своей экспансии оно было вынуждено бороться с так называемым идолопоклонством, которое не в последнюю очередь опиралось на культовые фигуры. Для самих франков, эта проблема в основном носила теоретический характер, поскольку портретные изображения они заимствовали главным образом с римских мозаик, фресок позднеантичных храмов (Равенна) или с саркофагов. Оригинальными образцами франки просто не обладали.
В Константинополе в VIII веке культ священных для поклонения изображений пережил серьезный кризис при императорах Исаврийской (Сирийской) династии Льве III и Константине V. Лев видел в божественном гневе из-за культа иконопоклонения подлинную причину землетрясения 726 года и осады Никеи арабами в следующем году. В 730 году этот культ впервые оказался под запретом. Его цель заключалась в том, чтобы вызвать всеобщий катарсис и обосновать необходимость нового союза Бога с его народом. Преемник Льва Константин, который выражал собственную точку зрения по данному вопросу, с помощью постулированного Вселенского собора повелел запретить все художественно-религиозные изображения за исключением креста Иисусова как знака избавления. Эта жесткая позиция вызвала сопротивление восточных патриархатов; Римский собор 769 года в присутствии франкских эмиссаров также осудил решение Никейского собора. Политическое отчуждение между Римом и Византией под воздействием этого противоречия еще больше усугубилось. Впрочем, еще в 767 году византийские представители приняли участие в организованном франками коллоквиуме в Жаитийе и вели дискуссию об изображениях святых.
Политический поворот, наметившийся при императрице Ирине и ее сыне Константине VI в результате сближения с партией иконопочитателей и одновременно с Римом, был определен решениями Никейского собора, в котором принимали участие также папские легаты. Этот поворот стали называть «подлинной революцией» (veritable revolution). Хотя догматические принципы Никейского собора проводили грань между почитанием Бога и Троицы (latreia) и почитанием икон (рroskynesis), проявившимся в целовании и коленопреклонении, но неизвестный на Западе, особенно к северу от Альп, церемониал вызывал неловкость и богословскую озабоченность. Культ икон в его дифференцированной форме в любом случае оставался обязательной составной частью правоверности на Востоке после 787 года. Кто этому противился, тому грозило отлучение от церкви. Таким образом, оппозиция, проявившаяся на Франкфуртском соборе, основывается не только на антигреческих настроениях или даже на убогом переводе соборных документов, которые в более позднем издании составили не менее 700 колонок. Судя по всему, отвергнутая франкским двором версия культа икон с распространенным смешением «поклонения» и «почитания» ни в коей мере не соответствовала фактическим решениям собора, а оказалась сфальсифицированной сокращенной версией последних.
Хотя папа Адриан I, на взгляд Римской церкви, имел определенные возражения против принятых решений в контексте церковного единства и в ожидании последних благосклонных шагов со стороны Византии в связи с собственными юрисдикционными и территориальными притязаниями, в общем он признал значимость Никейского собора. Что касается богословской дискуссии с королем франков и его духовными советниками, дело до этого по воле папы пока не дошло.
Примерно в 790 году королевский двор получил латинский перевод соборных актов. Судя по всему, речь идет о копии перевода, который тогда Адриан I благословил сделать для архива собора Апостола Петра. Правда, эти архивные материалы не сохранились, так как в IX веке Анастасий Библиотекарь выполнил новый, видимо, более тщательный перевод. Хотя обычно хорошо информированные Йоркские хроники в отношении 792 года сообщают, что соборные акты в переводе были переправлены из Константинополя Карлу, свидетельство римского источника представляется более весомым, учитывая, что после расторгнутой по: молвки в отношениях Византии с Карлом никаких контактов не наблюдалось. Кроме того, работа придворных ученых Карла над указанным текстом, по-видимому, началась задолго до 792 года.
В 790 году был отмечен звездный час франкского богослова, «испанца» или вестгота, Теодульфа Орлеанского, которому при написании Libri Carolini, а именно последней его части, предположительно ассистировал Алкуин. Это обширное произведение посвящается исключительно опровержению греческого собора и его положений о культе икон, которые были разоблачены как ересь на основании обильного цитирования Священного Писания и отцов церкви. Данный действительно уникальный источник находится в Ватиканской библиотеке, правда, отсутствует его четвертая и заключительная часть. Это написанный от руки чистовой экземпляр Теодульфа, в языковом отношении несколько сглаженный. Данный автограф лишь в XVI веке попал из Германии в папскую библиотеку. Это, по-видимому, был проект или черновик единственной, но зато полной, без изъятий, копии, которую распорядился изготовить компетентный и в церковно-правовых вопросах особенно заинтересованный архиепископ Хинкмар Реймский примерно в 850 году. Вторая копия дошла до нашего времени из монастыря Корби.
Пометки на полях в стиле древнеримской стенографии часто воспроизводят одобрительные замечания типа «хорошо», «лучше всего», «очень хорошо» или «действительно так» читателя или слушателя, каковым, по-видимому, оказывался не кто иной, как сам король франков, который проявлял живейший интерес к этой богословской дискуссии. Подобно тому как король подключился к зачтению письма испанского архиепископа Элипанда, он, по свидетельству Парижского собора 825 года, настаивал на докладе по соборным актам Никейского собора и комментировал его решения. Хотя донесенные преданием пометки на полях не свидетельствуют о богословской глубине комментатора, придется умерить невольно возникающую при этом иронию относительно интеллектуальных всплесков Карла. Кто из его предшественников был бы в состоянии дорасти до такого понимания обсуждаемой проблематики? И как обстояло бы дело с его преемниками, если исключить из этого ряда его сына Людовика, внука Карла Лысого и еще, может быть, Отгона III?
Задолго до появления этого текста Карл посвятил папу Адриана I в усилия своих придворных богословов, с которых он не спускал глаз. Из многообразного материала была сделана «выжимка», содержавшая критическую оценку важнейших документов собора, общезначимость которого и без того была поставлена под сомнение. «Выжимка» была представлена на рассмотрение преемника апостола Петра. Все говорит за то, что близкий Карлу Ангильбер, аббат Сен-Рикье, держал материал при себе, когда после Регенсбургского собора 792 года сопровождал готового покаяться Феликса в Рим.
Во всеоружии богословских познаний, обладая дипломатическими навыками и вместе с тем остерегаясь крайних оценок в отношении своего важнейшего союзника, Адриан I, однозначно подчеркнув папский примат в вопросах вероучения, изыск франков отверг. Его особое возражение вызвал упрек богословов-франков, связанный с участием в соборе императрицы Ирины. Адриан I напомнил о матери Константина Елене и о ее присутствии на первом Никейском соборе 325 года. Затем папа взял под защиту отдельные решения собора, которые вовсе не шли вразрез с вроучением прежних церковных собраний, поскольку последние иконопочитание хоть и не предлагали, но и не запрещали. Папа помнил в этой связи об иконопочитании понтификом Сильвестром и императором Константином. Впрочем, Адриан I сослался на вероучительное послание своего выдающегося предшественника, папы Григория Великого, епископу Марсельскому; содержание этого документа прослеживалось и в отправленном извлечении в качестве папской декларации: «Иконы должны находиться в храмах, чтобы не умеющие читать могли воспринять со стен явления, которые не дошли бы до их сознания из книг». В этой цитате папе как бы слышится мнение самого короля франков, «ибо эта священная и достойная почтения глава полностью отличается от всех предшествующих; поэтому мы считаем ее вашей собственной, видим в ней выражение вашей сохраненной Богом правоверности и королевского совершенства».
В вопросе об иконопочитании Адриан I не отступил ни на один шаг назад, а вот в отрицании франкского богословия проявил максимальную умеренность. К тому же в конце своего послания он делает предложение, напоминающее крутой политический поворот, цель которого заключалась в том, чтобы ни в коем случае не нанести ущерб союзу с королем франков. Папа подчеркивает, что он еще не ответил королю, равным образом им нещ не получено ответа на настоятельное пожелание вновь подчинить своему влиянию отторгнутые у Священного престола в период иконоборчества епархии Истрия и Южная Италия, но прежде всего реституировать утраченные Римской церковью родовые владения (патримонии). Поэтому он может поблагодарить короля за обновление иконопочитания, не в последнюю очередь в интересах верующих, но вместе с тем отлучить его как еретика за упорство в заблуждении, то есть за лишение церкви ее прав и владений. В глазах Римской курии это предложение, несомненно, было крупным достижением папской дипломатии, которое, с одной стороны, не затронуло церковно-политических и богослон ских аспектов отношений с Византией, а с другой стороны, пригрозило тогдашнему правителю анафемой за юрисдикционные и территориальные притязания Рима. Как бы между прочим было указано на тесный политический союз между папой и королем франков, основой которого могло быть, правда, единомыслие и вероучительной сфере.
Этот документ в реальном положении дел папские эмиссары вскоре вручили королю вместе с «богатыми дарами» в Регенсбур-ге. После этого ревизия и пополнение «книг Карла» продолжились, но энтузиазм в связи с позицией Римской церкви явно иссяк, хотя, вернувшись с островов, Алкуин привез с собой другие сочинения англосаксонских епископов, а также собственные размышления по вопросу об отношении к сакральным изображениям. Последняя книга кодекса отличается меньшей строгостью формы. В любом случае это произведение не получило широкого распространения во избежание открытого конфликта с преемником апостола Петра.
Спор об иконопочитании, безусловно, имел ярко выраженные властно-политические аспекты, которые в ту эпоху нельзя было безболезненно вырывать из их религиозно-догматического контекста. Карл представал во всем блеске своего Божией милостью королевского достоинства. Сфера его правления распространялась на античные провинции — Галлия, Германия и Италия. Франкское государство охватывало весь географический регион формирующегося Запада; границы королевства упирались в Эльбу и Венский лес. Без политической благосклонности и военной поддержки Карла духовная власть Запада в лице римского папства едва ли устояла бы под ударами лангобардов и византийских притязаний на восстановление былого величия. Такой «широкомасштабный» король не мог считать собор всеобщим, а соборные решения обязательными для необъятной сферы его правления, тем более что на этот собор не были приглашены его епископы и богословы, а председательствовали на нем, по крайней мере па заключительном заседании в Константинополе, Ирина и ее сын Константин, в то время как король франков не был представлен даже эмиссарами.
Карл остро переживал это, настолько были оскорблена его эрдость и унижено чувство собственного достоинства. Между тем разрыв с папой, одобрившим основные положения Никей-ского собора, не вписывался в политическую доктрину, на которой зижделось королевское правление Карла. Поэтому негативная оценка собора в основном касалась вскрытия методических бизъянов, вроде бы увиденных франкскими богословами при толковании отцов церкви в соборных текстах. Они возмущались слабым знанием древнееврейского собравшимися на собор отцами церкви и непримиримо атаковали при этом заносчивость императрицы и императора, настаивавших, чтобы их именовали не иначе как «правители Божьи», а указы называли «божественными указаниями». Как особенно порочное преподносилось вмешательство женщины в Res sacrae[56]собора.
Что касается богословской стороны спора, королевский двор решительно отверг религиозную ценность иконопочитания. Иконы были призваны служить лишь напоминанием о спасительных деяниях и украшением церковных стен. Поэтому вовсе не обязательно настаивать на почитании икон или их уничтожении. Все дело в правильном вероубеждении, а не во внешних его атрибутах, к которым имели отношение иконы и их изготовление. Еще в епископском памфлете 825 года дает о себе знать гнев франкских богословов. Он ощущается в споре с ненавистными греками, но явно приглушенно, видимо, с оглядкой на римского понтифика.
Западный скепсис в отношении восточного культа иконопочитания целенаправленно проявился в мозаичном панно в апсиде домовой капеллы епископа Теодульфа Орлеанского в Сен-Жермен-де-Пре. Так вот, на этом панно в обрамлении исламско-флоральных мотивов изображены в центре лишь кивот завета Господня, херувим и ангел, которые в абстрактном виде представляют Новый Завет Божий в капелле Теодульфа.
Поэтому не вызывает удивления, что Франкфуртский собор, организованный как правоверное собрание из всех провинций Запада, своим острием был направлен против греческого псевдообора, а после получения папской оценки должен был изменить ориентацию и волей-неволей снова обратиться к в общем-то уже отвергнутой ереси Феликса и его покровителя Элипанда из Толедо. Решения по этому вопросу, не вызвавшие никакого удивления, соответственно были помещены в начале капитулярия. И скромном послесловии как в политическом, так и догматическом отношении более острая борьба за иконопочитание получила малоубедительное отражение и, кстати сказать, едва заметное освещение в официозной историографии. Вероучительныс принципы второго Никейского собора были сведены до одного краткого предложения, содержание которого даже присутствующие папские легаты (в их участии проявляется более чем яркая параллель с Никеей) восприняли с определенным противоречивым чувством. Здесь идет речь об обязательном почитании икон вплоть до угрозы отрешения от церкви, что возвращает нас к краткому высказыванию одного кипрского епископа, весьма созвучному разговорам на Никейском соборе, — культа и поклонения заслуживает только Святая Троица.
И все же этот публично не состоявшийся спор с Византией стал вехой на пути принятия Карлом императорского титула, чему к тому же в значительной мере способствовала мнимая «вакансия» на Востоке, под которой понимается пребывание на престоле императрицы Ирины после 797 года. О возрастании престижа Карла свидетельствует также специально для короля франков переписанный от руки и дошедший до нас, по преданию, экземпляр «книг Карла». Он, как и хроники, содержит ссылку на власть Карла над Галлией, Германией и Италией.
Этой сокращенной повесткой дня работа собора, представлявшего основу для общеимперского собрания, видимо, не была исчерпана. Поэтому его программа была расширена и обогащена другими актуальными вопросами, которые, правда, чаще всего заключались в назойливом повторении нескончаемых параграфов «Общего призыва» 789 года. Тем не менее мы встречаем уже на третьем месте заключительное рассмотрение дела Тассилона. Ассамблея стала подходящим поводом для поиска христианского примирения между враждовавшими кузенами.
Также в центре обсуждения оказалось решение Карла, связанное с ценовой и финансовой политикой в пределах его королевства. Это решение было объявлено как заповедь короля. Ее собору предстояло лишь одобрить. «Чтобы никому не было дозволено, будь он клириком или мирянином, когда-либо продавать зерно дороже, чем по недавно установленной общественном мере — шеффелю, будь то во времена излишков или дороговизны; а именно, за один шеффель овса- один денарий, за один шеффель ячменя — два денария, за один шеффель ржи — три денария и за один шеффель пшеницы — четыре денария. Кто же пожелает продавать в виде хлеба, тому придется за один денарий отдать 12 пшеничных хлебов по два фунта каждый; опять же за один денарий — 15 ржаных хлебов при том же весе и, наконец, 20 ячменных и 25 овсяных хлебов одинакового веса. Из общественного урожая зерновых господина короля (в случае его продажи) Гдва шеффеля овса стоят один денарий, один шеффель ячменя — один денарий, один шеффель ржи — два денария и один шеффель пшеницы — три денария. Тот же из нас, кто имеет привилегию в виде хозяйственного двора, должен строжайшим образом следить за тем, чтобы никто из лично зависимых крестьян, принадлежащих к этому поместью, не умер с голода; а что превосходит потребность своего хозяйства, он пусть продаст на свое усмотрение».
Еще в 789 году Карл со ссылкой на Священное Писание потребовал по всему королевству ввести единую систему мер и весов. Данное требование было повторено в 808 году и еще раз — год спустя. Судя по всему, это предписание с определенным успехом было введено в действие. Так, у одной виллы королевского двора Аннап (на территории современной Бельгии) были в запасе шеффели и четверики (старые меры зерна), какие уже и существовали в пфальце. Правда, единые меры не удалось ввести во Франции, несмотря на усилия Карла и Людовика. Региональное многообразие взяло верх над централизованным вмешательством. Этим же обстоятельством объясняется запрет возврата к прежней системе мер и весов, в том числе на этапе позднего средневековья.
Конечно, установленные цены 794 года, к которым, как видно из приводимого текста, в качестве фактора конкуренции добавляется демпинговое предложение из королевских зерновых Запасов с целью поддержания уровня цен, явно наводят па мысль о катастрофическом положении со снабжением, о голоде в последние два года. По сути дела, это — попытка проведения социальной политики в интересах обнищавших масс, хотя она извращает экономические законы, согласно которым нехватка товаров влечет за собой их удорожание, что не обязательно идентично ростовщичеству, однако в нравственном плане облегчает отказ от дополнительной прибыли. Особенно приказ Карла, адресованный управляющим поместьями на королевских или государственных земельных владениях, свидетельствует об ответственности монарха за низшие слои, а также о закономерном внимании Карла к материально-персональному обеспечению привилегий королевских владений.
Кроме того, установление цен является надежным показателем не только многообразного зерноводства на основе расширения интенсивного аграрного хозяйства, но и избытков, реализуемых на рынке. Частично их продажа осуществлялась даже обрабатывающими предприятиями, профессиональными пекарнями, что говорит о первых ростках хозяйствования в городах и предместьях монастырей на основе разделения труда. В этой связи нельзя недооценивать воздействие донесенного преданием взгляда, который, базируясь на библейских свидетельствах, святоотеческих высказываниях и соборных решениях, клеймил связанную с торговлей прибыль как позорное ростовщичество и, стало быть, делал вообще невозможным или по меньшей мере осложнял критический анализ данного вопроса.
Когда, реализуя свои избытки, король пытался стабилизировать цены, в основе этого не обязательно была сознательная демпинговая политика; не исключено, что в этом «заявлении о намерениях» король испытывал влияние устава бенедиктинцев, который также не рекомендует своим экономам продавать с несколько большей выгодой, чем миряне, чтобы тем самым прославить Бога.
Этому фрагменту в интересах потребителя созвучно предписание о монетном деле: «Нам эдикт в отношении денария надлежит исполнять самым добросовестным образом, с тем чтобы в каждом месте, в каждом городе и в каждом порту новые денарии имели одинаковое хождение и чтобы принимали к оплате их без ограничения. Если же монеты с нашим именем и из чистого серебра — полновесные, их следует принимать. Если где-либо отказываются их принять, при совершении сделки купли-продажи, пусть знают: если он — вольный, пусть платит 15 шиллингов во имя короля; если же он принадлежит к батракам, имея собственное дело, то утрачивает товары, предназначенные к продаже, или подлежит публичному стеганию плетью; если же он творит это по приказу своего господина, то господин должен заплатить 15 шиллингов в качестве возмещения, но если только это будет доказано».
Новые денарии с именем или монограммой короля ромбической формы монетные дворы стали чеканить начиная с 793–794 годов. В противоположность первой монетной реформе Карла в начале семидесятых годов эти серебряные пластинки диаметром 2 см весят приблизительно 1,7 г чистого серебра, в то время как их предшественники имели следующие характеристики: 1,7 см диаметром и всего 1,3 г весом. Из этого получается монетный фунт — 409 г серебра по 20 шиллингов или 240 отчеканенных денариев или пфеннигов. Любопытная гипотеза объясняет эту реформу обменом соответствующего зернового эквивалента для взвешивания. Так, 20 зерен крупы соответствовали по весу одному облегченному денарию, а вот 32 зерна пшеницы — одному новому пфеннигу 793 года. Эта гипотеза представляется достаточно вероятной и в том плане, что, согласно полиптехонам и инвентарным спискам Иль-де-Франса, Пикардии и Нижнего Рейна, в те годы и десятилетия именно производство пшеницы считалось процветающей отраслью зерноводства.
Много неясного и с проблемой отказа от приема монет как платежного средства. Не исключено, например, что после вхождения Баварии в состав государственной структуры, где главенствовали франки, из соображений главным образом практической политики вводилась в оборот единая и поэтому новая стандартизированная монета с именем и монограммой короля, как было предписано еще в 781 году в Мантуе для территории Италии. И здесь неприятие новых денег каралось штрафом.
Весьма вероятно, что Карл учитывал прежде всего рынки к востоку от Рейна, где из-за отсутствия монетных дворов в ходу было серебро в слитках.
Кроме того, следует принимать во внимание, что после монетной реформы короля Оффа примерно в 792 году, ориентиром ия которой служил теперь уже устаревший, франкский стандарт на вес и содержание металла в монете, Карл в целях повышения конкурентоспособности своих товаров собирался ввести в оборот более полноценное платежное средство. До сих пор не удалось разобраться в распространенных прежде теориях, объяснявших весовое утяжеление новых денег или возрастанием добычи серебра в Европе, или притоком арабских драгоценных металлов. Однако нам неизвестно о появлении новых месторождений на территории государства франков. Равным образом нет свидетельств импорта серебра сарацинами, что с учетом предполагаемого количества обязательно сказалось бы на ценности месторождений.
Может быть, комплекс этих мер за исключением шагов по унификации в пределах королевства франков в политическом и сугубо практическом плане следует считать опережающими свое время. Если всерьез относиться к активному стремлению Карла начиная с 789 года внести коррективы в культ, церковные песнопения, текстовое предание, шрифты и орфографию, приспособим их к единому, чаще всего римскому образцу, тогда становится понятным намеченная им стандартизация денежных единиц, системы мер и веса в условиях многонационального государства. Король как носитель богоугодного правления, заботящийся о праведном устройстве, охватывающем все сферы жизни, подчиняет и торговлю и житье-бытье единым, незыблемым и неколебимым стандартам. По-видимому, в этих изначальных намерениях следует искать корни той финансовой реформы, которая вплоть до XIII века, когда объемы деловых связей предопределили необходимость нового оживления золотовалютного обеспечения, привязала Запад к единой монетной системе, обеспечив тем самым единое торговое пространство на континенте.
В качестве монет в эпоху средневековья считались только денарий и обулюс, пфенниг и полупфенниг. Фунт и шиллинг остались лишь для арифметических подсчетов. Золотые монеты приказали долго жить еще во времена Мёровингов. В этом заключалось весьма существенное отличие от византийских и арабских золотых монет, определявших торговые отношения в бассейне Средиземного моря.
Некоторые другие параграфы Франкфуртского капитулярия бросают свет на события и происшествия тех лет в тесной связи с девятой главой, посвященной еще оставшемуся в памяти заговору Пипина Горбуна, когда епископ Верденский Петр был вынужден оправдываться перед собранием, подобным суду Божиему. В результате епископ обретает былые королевские милости и почести.
В конце относительно обширного капитулярия встречаются определения, следующие за актуальными выступлениями участников собора. Таковым является указание на то, что поклоняться Богу можно не только на трех священных языках — древнееврейском, греческом и латыни, но и на любом другом. Это соответствовало требованию миссионерской деятельности как основы для восприятия Евангелия. В завершение текста говорится о снятии обязанностей главного капеллана Карла — с Ангильрама, епископа Меца, который имел послушание при дворе далеко от своей епархии. Это был прецедент для всех прелатов, запрещавший им без нужды неоправданно долго оставлять паству или даже посто янно находиться в своих хозяйствах. Таких примеров накопилось предостаточно. В самом конце Карл просит принять в состав свя
336щенного собора и в их связанную общей молитвой братскую общину королевского советника Алкуина, «ученого во всех церковных доктринах». Не только Алкуина, но и его более других волновало прямо-таки зримое обеспечение ожиданий наступления иного мира. Король обеспечил англосаксу эти ожидания в кругу именитых прелатов, вероятно, чтобы выразить ему признательность за усилия по составлению и корректуре «книг Карла».
Ранее не упоминавшийся фрагмент заслуживает особого внимания, ибо речь идет о бедственном положении «собственных» церквей. Капитулярий содержит предписание, что церкви, «будучи учрежденные вольными», ими же могут быть проданы или подарены, однако «непозволительно их разрушать или использовать в светских целях». В этом запрете отражается все убожество нижнего этажа церковной жизни, которая к тому же держалась на плаву только благодаря десятине и девятине, не говоря уже о духовном уровне малопригодного к церковному служению и просто необразованного духовенства. На этом пути еще предстояло много поработать франкской церкви и направлявшему ее королю.
-Добавлено-КОНЧИНА КОРОЛЕВЫ ФАСТРАДЫ
Spoiler (expand)
В разгар обсуждения обширной тематики в рамках собора (богословские конфликты, церковные проблемы, экономические и финансовые вопросы и отказ Тассилона) Карла настиг еще один удар судьбы: 10 августа 794 года во Франкфурте скончалась его четвертая супруга — Фастрада. Вскоре она была предана земле недалеко от монастыря Святого Албана близ Майнца в противоположность ее предшественнице Гильдегарде, похороненной вместе с умершими дочерьми в старой гробнице династии в Сен-Арнульфе неподалеку от Меца. Предположительно, это соответствовало пожеланию архиепископа Майнца и архитектора обители Сен-Албан — Рикульфа, которого можно считать близким родственником покойной. Не исключено, что в разгар лета оказалось невозможным доставить прах умершей по реке Мозель. Согласно ничего не говорящей надписи на памятнике, автор которой Теодульф Орлеанский, Фастрада умерла в самом расцвете лет. Она долгое время хворала, о чем свидетельствует искреннее послание Карла из военного лагеря на реке Энс. Особенно ее мучили страшные зубные боли. Об этом поз- воляет судить описание одного из чудес святого Гора в записи 839 года Вандалберта Прюмского. Автор этого источника сообщает о посещении Фастрадой места захоронения святого и о ее лечении. В благодарность монастырь удостоился ценного дара от имени короля. Правда, в упомянутой грамоте 790 года ни о каком исцелении речи не идет.
Карлу Фастрада родила двух дочерей — Гильтруду и Теодраду. Их имена напоминают имя Гедена (оно было распространено на землях франков, примыкающих к реке Майн) и имя тетки Карла Гильтруды. Последняя благодаря брачным узам с Агилоль-фингом Одилоном стала матерью Тассилона. Возможно, такая связь действительно имела место, но между Карлом и Тассило-ном в момент рождения дочери Карла Гильтруды после 783 года существовали весьма неприязненные отношения. О дальнейшей судьбе Гильтруды нам мало что известно. А вот Теодрада впоследствии становится аббатисой монастыря Аржентёй под Парижем, переданного ею в 828 году с условием пожизненного пользования монастырю Сен-Дени. Кроме того, она была первой аббатисой возникшего позже Вюрцбургского монастыря Мюнстер-шварцах, который, вероятно, учредила на средства из семейного владения. Этот факт снова дает основание сделать вывод о тесных связях Фастрады с франкскими матронами. Тем не менее из этих немногих мозаичных стеклышек складывается намерение Карла через брак с Фастрадой подчинить своему влиянию франкский клан на Майне и привязать его к собственной политической линии. По-видимому, этой же цели служило назначение Рикульфа архиепископом Майнца.
Последним заметным событием 794 года, прошедшим в основном под знаком Франкфуртского собора, наши источники считают то, что королю франков пришлось обратить внимание на масштабные волнения саксов, начавшиеся еще два года назад в нижнем течении Везера. Если в 793 году Карл был занят в основном возведением Фосса Каролина[57] и готовился к военной операции против аваров, то, видимо, объявленные в 792 году в Регенсбурге планы проведения имперского собрания по изложенным причинам предстали как абсолютно приоритетные, хотя его результаты на поверку оказались более чем скромные.
Не позже сентября 794 года один отряд под командованием Карла вторгся на земли саксов с юга, в то время как второй контингент под началом уже набравшегося зрелости сына короля — Карла — форсировал Рейн неподалеку от Кёльна. Используя привычную тактику, франкские войска окружили изготовившихся к бою саксов, сосредоточившихся к югу от Падерборна и к северу от превращенного в крепость Эресбурга. Перед лицом превосходившего вдвое их по численности и изготовившегося к сражению противника саксы дрогнули и сдались на милость франков без боя. Они «обещали, пустив в ход свое лукавство, быть христианами и соблюдать верность королю». Как и в прежние времена, порукой благонамеренного поведения была предоставленная саксами группа заложников. В этот союз были включены и бывшие с саксами заодно фризы. Снова на земли саксов были направлены священнослужители. Работавший среди фризов миссионер вернулся на прежнее место, где беспрепятственно продолжил свои усилия по евангелизации аборигенов.
Король форсировал Рейн и, как почти всегда прежде, перезимовал в том пфальце, «который именуется Ахен». Там Карл провел Рождество и Пасху, которая пришлась на 12 апреля 795 года. Зимнюю паузу в политической активности король посвятил отдыху, охоте и дальнейшим планам в кругу приближенных ему лиц.
Карлу Фастрада родила двух дочерей — Гильтруду и Теодраду. Их имена напоминают имя Гедена (оно было распространено на землях франков, примыкающих к реке Майн) и имя тетки Карла Гильтруды. Последняя благодаря брачным узам с Агилоль-фингом Одилоном стала матерью Тассилона. Возможно, такая связь действительно имела место, но между Карлом и Тассило-ном в момент рождения дочери Карла Гильтруды после 783 года существовали весьма неприязненные отношения. О дальнейшей судьбе Гильтруды нам мало что известно. А вот Теодрада впоследствии становится аббатисой монастыря Аржентёй под Парижем, переданного ею в 828 году с условием пожизненного пользования монастырю Сен-Дени. Кроме того, она была первой аббатисой возникшего позже Вюрцбургского монастыря Мюнстер-шварцах, который, вероятно, учредила на средства из семейного владения. Этот факт снова дает основание сделать вывод о тесных связях Фастрады с франкскими матронами. Тем не менее из этих немногих мозаичных стеклышек складывается намерение Карла через брак с Фастрадой подчинить своему влиянию франкский клан на Майне и привязать его к собственной политической линии. По-видимому, этой же цели служило назначение Рикульфа архиепископом Майнца.
Последним заметным событием 794 года, прошедшим в основном под знаком Франкфуртского собора, наши источники считают то, что королю франков пришлось обратить внимание на масштабные волнения саксов, начавшиеся еще два года назад в нижнем течении Везера. Если в 793 году Карл был занят в основном возведением Фосса Каролина[57] и готовился к военной операции против аваров, то, видимо, объявленные в 792 году в Регенсбурге планы проведения имперского собрания по изложенным причинам предстали как абсолютно приоритетные, хотя его результаты на поверку оказались более чем скромные.
Не позже сентября 794 года один отряд под командованием Карла вторгся на земли саксов с юга, в то время как второй контингент под началом уже набравшегося зрелости сына короля — Карла — форсировал Рейн неподалеку от Кёльна. Используя привычную тактику, франкские войска окружили изготовившихся к бою саксов, сосредоточившихся к югу от Падерборна и к северу от превращенного в крепость Эресбурга. Перед лицом превосходившего вдвое их по численности и изготовившегося к сражению противника саксы дрогнули и сдались на милость франков без боя. Они «обещали, пустив в ход свое лукавство, быть христианами и соблюдать верность королю». Как и в прежние времена, порукой благонамеренного поведения была предоставленная саксами группа заложников. В этот союз были включены и бывшие с саксами заодно фризы. Снова на земли саксов были направлены священнослужители. Работавший среди фризов миссионер вернулся на прежнее место, где беспрепятственно продолжил свои усилия по евангелизации аборигенов.
Король форсировал Рейн и, как почти всегда прежде, перезимовал в том пфальце, «который именуется Ахен». Там Карл провел Рождество и Пасху, которая пришлась на 12 апреля 795 года. Зимнюю паузу в политической активности король посвятил отдыху, охоте и дальнейшим планам в кругу приближенных ему лиц.
-Добавлено-ПОХОД КАРЛА В ОКРУГ БАРДЕН
Spoiler (expand)
После политического зимнего затишья король, проведший Пасху 795 года, а до того Рождество в Ахене, вновь направился на земли в среднем течении Рейна. В Костхсйме на южном берегу Майна, как раз напротив Майнца, он решил провести традиционное имперское собрание. Монарха снова беспокоили вести из Саксонии, которые, вероятно, мешали ему продолжить осуществление планов в отношении аваров. Саксы, в любом случае представители этого «дикого народа», по привычке нарушили свои обещания. Они «не сохранили ни христианский дух, ни верность королю, вновь взбунтовавшись таким образом против двойного иноземного господства».
Центр нового сопротивления в отличие от прошлого года был расположен не в Вестфалии, а южнее Эльбы вокруг Бардовика.
Так или иначе, осенью Карл со своими отрядами вторгся в этот северо-восточный регион Саксонии, предварительно заручившись поддержкой союзников-ободритов на противоположном берегу пограничной реки. Источники сообщают о серьезной воен- пой мощи франков, черпавших моральную и духовную силу в спасительных и благостных святых мощах. По некоторым данным, их возил с собой во время похода аббат Фардульф, тот самый сосланный лангобард, который в 792 г. сообщил Карлу о готовящемся против него заговоре во главе с Пипином. Этой концентрацией военной мощи с помощью своих союзников-язычников Карл собирался нанести решающий удар по саксонской оппозиции, тем более что немалая часть аборигенов перешла на сторону франков.
Едва достигнув местечка Люни-на-Ильменау (правда, подкор-ректированные имперские хроники называют более известный пригород округа Барден — Бардовик), монарх узнал, что при переправе через Эльбу в засаду, устроенную нордальбингами, злейшими врагами, вместе с воинами попал и погиб его союзник, и «вассал», «король» ободритов Витцин. Легко представить, что «ненависть короля к вероломному народу» достигла точки кипения и душа его переполнилась боевым задором. Перед лицом военного превосходства, которое, как всегда, проявлялось в оперативных действиях кавалерийских эскадронов, большинство населения округа Барден предпочло подчиниться королю франков. Пунктом бегства противника вновь стал треугольник Нижняя Эльба — Нижний Везер, Вихмодия и болотистая местность в долине Эльбы, не говоря уже о Трансальбингии.
В отличие от прежних времен на этот раз Карл не стал добиваться признания вины желавшими подчиниться его воле, требовать подтверждения присяги верности и предоставления заложников. Он не колеблясь использовал свое испытанное средство — депортация населения. Как свидетельствует прекрасно информированный хронист из Лорша, «Карл взял такое число заложников, какого никогда не брал за все годы своего правления, какого никогда не брали ни его отец, ни короли франков вообще». Это сообщение дополняется другими записями о том, что франки забрали каждого третьего мужчину для переселения на земли франков. Называется число депортированных — 7070 человек, но это явное преувеличение в целях демонстрации жесткой линии. Стоит особо подчеркнуть, что эта мера затронула главным образом аристократические, руководящие слои саксонского общества. Биограф Карла Эйнхард уже десятилетие спустя отмечает, что переселению с обоих берегов Эльбы на земли франков подверглись 10 000 саксов. Это шаг из целого ряда других, закончивших 804 год.
Миссионерство, низовое звено церковного устройства и состояние графств на завоеванных территориях, несомненно, находились в зародышевом состоянии и не располагали инфраструктурой для всеобщего умиротворения и интеграции. Обезглавлеп-ность руководящего политического слоя после крещения Видукинда в 785 году также способствовала вспышкам мятежей, часто удавалось, особенно в болотистых и непроходимых местностях, избегать столкновений с франками благодаря тактическому чередованию вылазок с отходами. В эффективности таких действий на своем горьком опыте убедились еще римские легионы, а рыцарским орденам начиная с XIII века это еще предстояло познать в Пруссии и Прибалтике. Поэтому переселение людей из мятежных регионов оставалось последним средством длительного умиротворения. Одновременно опустевшие земли заселялись франками.
То, что эти мероприятия бросали вызов и естественному и современному международному праву и даже нашей восприимчивой совести, в комментарии не нуждается, хотя все без исключения современники воздерживались от критического или негативного суждения по этому поводу. Даже Алкуин, весьма щепетильный в вопросах миссионерства и решительный противник «проповедничества железным языком», в своих посланиях поддерживает все действия короля в целях подавления безбожного народа, призванные среди прочего обеспечить приобщение к пра-; ведной вере. Нашему якобы просвещенному и нравственно очищенному веку, ставшему всего несколько десятилетий назад в старой матушке Европе не только свидетелем изгнаний и массовых депортаций, по и мирившемуся с последними, стоило бы воздержаться от оценки тех эпох, которые мы не без основания считаем как минимум полуархаичными, из-за чего их стандарты не могли соответствовать нашим.
Несмотря на эти «перемещения», потребовалось еще почти десять лет до преодоления открытого противоборства между Эльбой и Везером, с чем было связано возрождение церковной жизни в округе Вихмодия и епископской резиденции в Бремене.
Центр нового сопротивления в отличие от прошлого года был расположен не в Вестфалии, а южнее Эльбы вокруг Бардовика.
Так или иначе, осенью Карл со своими отрядами вторгся в этот северо-восточный регион Саксонии, предварительно заручившись поддержкой союзников-ободритов на противоположном берегу пограничной реки. Источники сообщают о серьезной воен- пой мощи франков, черпавших моральную и духовную силу в спасительных и благостных святых мощах. По некоторым данным, их возил с собой во время похода аббат Фардульф, тот самый сосланный лангобард, который в 792 г. сообщил Карлу о готовящемся против него заговоре во главе с Пипином. Этой концентрацией военной мощи с помощью своих союзников-язычников Карл собирался нанести решающий удар по саксонской оппозиции, тем более что немалая часть аборигенов перешла на сторону франков.
Едва достигнув местечка Люни-на-Ильменау (правда, подкор-ректированные имперские хроники называют более известный пригород округа Барден — Бардовик), монарх узнал, что при переправе через Эльбу в засаду, устроенную нордальбингами, злейшими врагами, вместе с воинами попал и погиб его союзник, и «вассал», «король» ободритов Витцин. Легко представить, что «ненависть короля к вероломному народу» достигла точки кипения и душа его переполнилась боевым задором. Перед лицом военного превосходства, которое, как всегда, проявлялось в оперативных действиях кавалерийских эскадронов, большинство населения округа Барден предпочло подчиниться королю франков. Пунктом бегства противника вновь стал треугольник Нижняя Эльба — Нижний Везер, Вихмодия и болотистая местность в долине Эльбы, не говоря уже о Трансальбингии.
В отличие от прежних времен на этот раз Карл не стал добиваться признания вины желавшими подчиниться его воле, требовать подтверждения присяги верности и предоставления заложников. Он не колеблясь использовал свое испытанное средство — депортация населения. Как свидетельствует прекрасно информированный хронист из Лорша, «Карл взял такое число заложников, какого никогда не брал за все годы своего правления, какого никогда не брали ни его отец, ни короли франков вообще». Это сообщение дополняется другими записями о том, что франки забрали каждого третьего мужчину для переселения на земли франков. Называется число депортированных — 7070 человек, но это явное преувеличение в целях демонстрации жесткой линии. Стоит особо подчеркнуть, что эта мера затронула главным образом аристократические, руководящие слои саксонского общества. Биограф Карла Эйнхард уже десятилетие спустя отмечает, что переселению с обоих берегов Эльбы на земли франков подверглись 10 000 саксов. Это шаг из целого ряда других, закончивших 804 год.
Миссионерство, низовое звено церковного устройства и состояние графств на завоеванных территориях, несомненно, находились в зародышевом состоянии и не располагали инфраструктурой для всеобщего умиротворения и интеграции. Обезглавлеп-ность руководящего политического слоя после крещения Видукинда в 785 году также способствовала вспышкам мятежей, часто удавалось, особенно в болотистых и непроходимых местностях, избегать столкновений с франками благодаря тактическому чередованию вылазок с отходами. В эффективности таких действий на своем горьком опыте убедились еще римские легионы, а рыцарским орденам начиная с XIII века это еще предстояло познать в Пруссии и Прибалтике. Поэтому переселение людей из мятежных регионов оставалось последним средством длительного умиротворения. Одновременно опустевшие земли заселялись франками.
То, что эти мероприятия бросали вызов и естественному и современному международному праву и даже нашей восприимчивой совести, в комментарии не нуждается, хотя все без исключения современники воздерживались от критического или негативного суждения по этому поводу. Даже Алкуин, весьма щепетильный в вопросах миссионерства и решительный противник «проповедничества железным языком», в своих посланиях поддерживает все действия короля в целях подавления безбожного народа, призванные среди прочего обеспечить приобщение к пра-; ведной вере. Нашему якобы просвещенному и нравственно очищенному веку, ставшему всего несколько десятилетий назад в старой матушке Европе не только свидетелем изгнаний и массовых депортаций, по и мирившемуся с последними, стоило бы воздержаться от оценки тех эпох, которые мы не без основания считаем как минимум полуархаичными, из-за чего их стандарты не могли соответствовать нашим.
Несмотря на эти «перемещения», потребовалось еще почти десять лет до преодоления открытого противоборства между Эльбой и Везером, с чем было связано возрождение церковной жизни в округе Вихмодия и епископской резиденции в Бремене.
-Добавлено-БОГАТЫЕ ТРОФЕИ: «КОЛЬЦО» АВАРОВ
Spoiler (expand)
Еще в военном лагере к королю франков явилось целое посольство из аварской империи, которое в значительной мере приглушило опасения Карла и его советников относительно масштабного реванша — контрнаступления со стороны в общем-то не окончательно поверженного в 791 году восточного соседа, одновременно доказывавшего наличие противоположных взглядов среди аварских руководителей. По свидетельству имперских хроник, у аваров в районе Карпат в ходе вспыхнувшей гражданской войны иссякли силы, их высшие вожди Каган и Югурр, видимо, в 795 году погибли, в результате чего заявили о себе новые главари. Возникшая таким образом сложная ситуация в некогда могущественной империи аваров исключала возможность крупных военных операций на землях в верхнем течении Дуная с пересечением пограничной линии, тем более что политическая раздробленность не допускала единой стратегии против главного противника на Западе.
В этом переплетении отношений, о котором нам мало что известно, всплывает фигура вождя аваров Тудуна, обладавшего «огромной властью в народе и империи аваров». Теперь он, после распада прежних правящих структур, был готов служить победителю успешной кампании 791 года. Об этом свидетельствовало его посольство, появление которого на землях франков выражало, кроме того, готовность приобщиться к христианской религии. Тем самым вновь открылась перспектива расширения границ ойкумены и глобального влияния франков. Не об этих ли успехах короля франков многократно упоминал папа Адриан в благодарность за верность преемнику апостола Петра и Римской церкви? В русле такой перспективы желали действовать теперь неожиданно представшие перед Карлом аварские эмиссары.
Вместе с тем важно заметить, что, судя по поступающим из Паннонии сообщениям, причина войны и ее цель быстро менялись. Поскольку закат прежнего могущества уже не вызывал сомнения, а один из вождей аваров был готов подчиниться франкам да еще принять христианскую веру, привлекала перспектива богатого трофея. На этом фоне отходили на задний план соображения насчет войны с язычниками, санкций из-за союза с Тассилоном или расширения пограничной зоны за рекой Энс.
Ожидания не должны были обмануть. После долгих лет изнурительных войн с саксами, нескончаемой внутренней фронды и догматических споров королевская казна срочно нуждалась в пополнении. Чем же король собирался отблагодарить сторонников, как намеревался привлечь на свою сторону колеблющихся? Количество доходных мест, например аббатств или графств, было весьма ограниченным. Королевские распоряжения о церковном владении дискредитировали уже деда короля (тоже Карла) в духовных кругах. Раздача же государственной и королевской собственности, особенно крупных хозяйств, из-за плохой собираемости налогов и ползучего отчуждения объектов, имеющих привилегии, не могла не подрывать экономический базис королевства и практиковалась лишь как вынужденный шаг. Разве не сам Карл совсем недавно настаивал на возвращении отчужденного государственного владения в Аквитании, чтобы его сын по крайней мере в годичном ритме мог распоряжаться четырьмя королевскими пфальцами в качестве зимней резиденции?
Доступ к аварским богатствам мог одним махом избавить королевство от надвигающихся трудностей, продемонстрировав всему миру бесконечную щедрость и несравненную мощь короля франков. Организуя походы за трофеями в этом и следующем году, Карл хотел добыть легендарное «кольцо» аваров, где, согласно летописям Лорша, «имели обыкновение сиживать короли со своими князьями», между Дунаем и Тисой. Это пространство, как свидетельствуют лангобардские источники, называли еще «Сатриз», то есть «поле». По мнению Вальтера Поля, этой цели можно было достичь «оперативным образом», путем вторжения со стороны соседнего Фриуля, а не посредством развертывания крупных боевых отрядов в нижнем течении Дуная, как это было в 791 году, тем более что противник отступал, уклоняясь от любого соприкосновения.
Хорошие новости из района Карпат, возможно, подкрепленные указаниями из регионов, заселенных франками, наверное, побудили герцога Эрика Фриульского направить отряд под командованием славянина по имени Войнимир, по-видимому, лучше других знавшего аварские земли и населявших их людей, непосредственно в Паннонию. Он вторгся в пределы «кольца, в котором долгое время царило спокойствие», и стал обладателем богатых трофеев. Впрочем, в руки Эрику попали не все сокровища, остальная их часть досталась через год сыну Карла Пипину, королю Италийскому. Согласно сильно преувеличенным рассказам Ноткера из монастыря Сен-Галлен на излете IX века, который описывает страну гуннов как состоящую из девяти кольцеобразных укреплений, усиленных защитными валами, она якобы раскинулась на просторах от Цюриха до Констанцы. Утверждалось, что несметные богатства хранятся в самом недоступном укреплении. Чтобы приблизиться к нему, сегодня надо ориентироваться по единственному кольцеобразно расположенному селению, дворец в его центре и считался центром империи.
Отряд под командованием знающего местные края славянина практически не встретил серьезного сопротивления и стал обладателем накопленных за многие годы сокровищ. Эти богатства с конца VI века складывались главным образом из византийской дани. По имеющимся сведениям, она с 574 по 584 год составляла ежегодно (!) по 80 000 римских золотых монет, с 585 по 597 год соответственно по 100 000, с 598 по 603 год — по 120 000, с 604 по 619 (?) год предположительно по 150 000, а с 619 по 626 год — от 180 000 до 200 000 золотых монет в год. В одном кратком стихотворении неизвестного романского автора, прославлявшего одержанную чуть позже победу Пипина над аварами, к сокровищам ханства были отнесены также уникальная церковная утварь, алтарные покрывала и церковная парча.
Хотя ценность захваченного трудно определить конкретными цифрами, у биографа Эйнхарда дух захватывает от воспоминания о трофеях: «Все деньги и сокровища, накапливавшиеся долгое время, оказались в руках победителя. Трудно припомнить другой такой случай, чтобы франки от войны, которая велась против них (!), обогатились в большей степени и в большей степени умножили свое влияние в округе. До того времени гуннов считали просто бедными. И вот теперь, когда в королевском дворце оказалось столько серебра и злата, а в военных столкновениях были захвачены столь ценные трофеи, логично было поведать, что франкам по праву досталось от гуннов все то, что гунны ранее противозаконно похитили у других народов». Относительно количества награбленного из места хранения традиционно хорошо информированные умбрийские хронисты скорее всего не преувеличивают, упоминая «груженные серебром, златом и ценными облачениями пятнадцать подвод, в которые были впряжены четыре вола». По приказу Эрика Фриульского они держали путь в Ахен. Остальную часть сокровищ после недолгого военного похода туда же, в отцовскую резиденцию, доставил король Пипин, за что удостоился второго хвалебного стихотворения. Его автором скорее всего был придворный, дипломат и возлюбленный дочери Карла Берты — аббат монастыря Сен-Рикье Ангильбер, явно обладавший поэтическими способностями. Трофеи, монеты из благородных металлов, мечи, шлемы и браслеты, а также прочие ценные предметы Карл в знак особой расположенности раздавал королям и высоким прелатам, причем положенную долю получил и папа римский.
Щедрость короля добавила блеска его харизме, он еще больше возвысился как влиятельный монарх Запада над восточно-римскими кесарями.
Ведь захваченные трофеи состояли прежде всего из дани, выплаченной императорами, а также литургической утвари, которой теперь распоряжался король Карл. Превращение Ахена в королевскую резиденцию благодаря этим трофейным поступлениям приобрело весомый смысл и одновременно материальный фундамент. Едва ли случайно хроники Муассака (в развитие хроник Лорша) к исходу 796 года констатируют: «Ибо здесь [в пфальце Ахена] он укрепил свою резиденцию; воздвиг удивительный по размерам храм, в котором двери и решетки были сделаны из бронзы. В меру возможностей и как это приличествовало, он исполнил весь декор храма с необыкновенной тщательностью и достоинством. Также построил там дворец, который назвал Латеранским, и приказал доставить в Ахен сокровища из покоренных империй. В этом месте он воздвиг и многие другие великие строения». Немалая доля из этих богатейших сокровищ досталась циркам королевства в виде пожертвований во имя укрепления душеспасительного авторитета храмов Божьих. Самыми знатными пучателями даров были епископы и аббаты, но не стали ис-пючением светские люди, графы и придворные. «Кроме того, он шкодушно отблагодарил дарами из этих сокровищ верных ему», — свидетельствует один хронист.
Из посланий и поэтических произведений мы узнаем, что особо ценные дары достались митрополитам, которым впоследствии Карл уделил особое внимание в завещании. Архиепископ из рук Лиутгарды, тогда еще не повенчанной с королем, получил серебряное блюдо и кадильницу; Павлин, ученый патриарх Аквилейский, удостоился двух золотых браслетов. Даже королю Оффе, с которым еще несколько лет назад Карл вел своего рода торговую и таможенную войну, были отправлены, по свидетельству Алкуина, перевязи и две шелковые мантильи — для прославления Бога и распространения имени его.
От тех пожертвований почти ничего не сохранилось. Исключение, пожалуй, составляет ценная дароносица в форме кувшина бургундского аббатства Сен-Морис д'Агон в Валлисе (Вале); эмалевое украшение обязано не степному искусству, а, по наблюдениям Андреаса Алфелди, скорее всего представляет собой булавовидный скипетр аварского происхождения.
В этом переплетении отношений, о котором нам мало что известно, всплывает фигура вождя аваров Тудуна, обладавшего «огромной властью в народе и империи аваров». Теперь он, после распада прежних правящих структур, был готов служить победителю успешной кампании 791 года. Об этом свидетельствовало его посольство, появление которого на землях франков выражало, кроме того, готовность приобщиться к христианской религии. Тем самым вновь открылась перспектива расширения границ ойкумены и глобального влияния франков. Не об этих ли успехах короля франков многократно упоминал папа Адриан в благодарность за верность преемнику апостола Петра и Римской церкви? В русле такой перспективы желали действовать теперь неожиданно представшие перед Карлом аварские эмиссары.
Вместе с тем важно заметить, что, судя по поступающим из Паннонии сообщениям, причина войны и ее цель быстро менялись. Поскольку закат прежнего могущества уже не вызывал сомнения, а один из вождей аваров был готов подчиниться франкам да еще принять христианскую веру, привлекала перспектива богатого трофея. На этом фоне отходили на задний план соображения насчет войны с язычниками, санкций из-за союза с Тассилоном или расширения пограничной зоны за рекой Энс.
Ожидания не должны были обмануть. После долгих лет изнурительных войн с саксами, нескончаемой внутренней фронды и догматических споров королевская казна срочно нуждалась в пополнении. Чем же король собирался отблагодарить сторонников, как намеревался привлечь на свою сторону колеблющихся? Количество доходных мест, например аббатств или графств, было весьма ограниченным. Королевские распоряжения о церковном владении дискредитировали уже деда короля (тоже Карла) в духовных кругах. Раздача же государственной и королевской собственности, особенно крупных хозяйств, из-за плохой собираемости налогов и ползучего отчуждения объектов, имеющих привилегии, не могла не подрывать экономический базис королевства и практиковалась лишь как вынужденный шаг. Разве не сам Карл совсем недавно настаивал на возвращении отчужденного государственного владения в Аквитании, чтобы его сын по крайней мере в годичном ритме мог распоряжаться четырьмя королевскими пфальцами в качестве зимней резиденции?
Доступ к аварским богатствам мог одним махом избавить королевство от надвигающихся трудностей, продемонстрировав всему миру бесконечную щедрость и несравненную мощь короля франков. Организуя походы за трофеями в этом и следующем году, Карл хотел добыть легендарное «кольцо» аваров, где, согласно летописям Лорша, «имели обыкновение сиживать короли со своими князьями», между Дунаем и Тисой. Это пространство, как свидетельствуют лангобардские источники, называли еще «Сатриз», то есть «поле». По мнению Вальтера Поля, этой цели можно было достичь «оперативным образом», путем вторжения со стороны соседнего Фриуля, а не посредством развертывания крупных боевых отрядов в нижнем течении Дуная, как это было в 791 году, тем более что противник отступал, уклоняясь от любого соприкосновения.
Хорошие новости из района Карпат, возможно, подкрепленные указаниями из регионов, заселенных франками, наверное, побудили герцога Эрика Фриульского направить отряд под командованием славянина по имени Войнимир, по-видимому, лучше других знавшего аварские земли и населявших их людей, непосредственно в Паннонию. Он вторгся в пределы «кольца, в котором долгое время царило спокойствие», и стал обладателем богатых трофеев. Впрочем, в руки Эрику попали не все сокровища, остальная их часть досталась через год сыну Карла Пипину, королю Италийскому. Согласно сильно преувеличенным рассказам Ноткера из монастыря Сен-Галлен на излете IX века, который описывает страну гуннов как состоящую из девяти кольцеобразных укреплений, усиленных защитными валами, она якобы раскинулась на просторах от Цюриха до Констанцы. Утверждалось, что несметные богатства хранятся в самом недоступном укреплении. Чтобы приблизиться к нему, сегодня надо ориентироваться по единственному кольцеобразно расположенному селению, дворец в его центре и считался центром империи.
Отряд под командованием знающего местные края славянина практически не встретил серьезного сопротивления и стал обладателем накопленных за многие годы сокровищ. Эти богатства с конца VI века складывались главным образом из византийской дани. По имеющимся сведениям, она с 574 по 584 год составляла ежегодно (!) по 80 000 римских золотых монет, с 585 по 597 год соответственно по 100 000, с 598 по 603 год — по 120 000, с 604 по 619 (?) год предположительно по 150 000, а с 619 по 626 год — от 180 000 до 200 000 золотых монет в год. В одном кратком стихотворении неизвестного романского автора, прославлявшего одержанную чуть позже победу Пипина над аварами, к сокровищам ханства были отнесены также уникальная церковная утварь, алтарные покрывала и церковная парча.
Хотя ценность захваченного трудно определить конкретными цифрами, у биографа Эйнхарда дух захватывает от воспоминания о трофеях: «Все деньги и сокровища, накапливавшиеся долгое время, оказались в руках победителя. Трудно припомнить другой такой случай, чтобы франки от войны, которая велась против них (!), обогатились в большей степени и в большей степени умножили свое влияние в округе. До того времени гуннов считали просто бедными. И вот теперь, когда в королевском дворце оказалось столько серебра и злата, а в военных столкновениях были захвачены столь ценные трофеи, логично было поведать, что франкам по праву досталось от гуннов все то, что гунны ранее противозаконно похитили у других народов». Относительно количества награбленного из места хранения традиционно хорошо информированные умбрийские хронисты скорее всего не преувеличивают, упоминая «груженные серебром, златом и ценными облачениями пятнадцать подвод, в которые были впряжены четыре вола». По приказу Эрика Фриульского они держали путь в Ахен. Остальную часть сокровищ после недолгого военного похода туда же, в отцовскую резиденцию, доставил король Пипин, за что удостоился второго хвалебного стихотворения. Его автором скорее всего был придворный, дипломат и возлюбленный дочери Карла Берты — аббат монастыря Сен-Рикье Ангильбер, явно обладавший поэтическими способностями. Трофеи, монеты из благородных металлов, мечи, шлемы и браслеты, а также прочие ценные предметы Карл в знак особой расположенности раздавал королям и высоким прелатам, причем положенную долю получил и папа римский.
Щедрость короля добавила блеска его харизме, он еще больше возвысился как влиятельный монарх Запада над восточно-римскими кесарями.
Ведь захваченные трофеи состояли прежде всего из дани, выплаченной императорами, а также литургической утвари, которой теперь распоряжался король Карл. Превращение Ахена в королевскую резиденцию благодаря этим трофейным поступлениям приобрело весомый смысл и одновременно материальный фундамент. Едва ли случайно хроники Муассака (в развитие хроник Лорша) к исходу 796 года констатируют: «Ибо здесь [в пфальце Ахена] он укрепил свою резиденцию; воздвиг удивительный по размерам храм, в котором двери и решетки были сделаны из бронзы. В меру возможностей и как это приличествовало, он исполнил весь декор храма с необыкновенной тщательностью и достоинством. Также построил там дворец, который назвал Латеранским, и приказал доставить в Ахен сокровища из покоренных империй. В этом месте он воздвиг и многие другие великие строения». Немалая доля из этих богатейших сокровищ досталась циркам королевства в виде пожертвований во имя укрепления душеспасительного авторитета храмов Божьих. Самыми знатными пучателями даров были епископы и аббаты, но не стали ис-пючением светские люди, графы и придворные. «Кроме того, он шкодушно отблагодарил дарами из этих сокровищ верных ему», — свидетельствует один хронист.
Из посланий и поэтических произведений мы узнаем, что особо ценные дары достались митрополитам, которым впоследствии Карл уделил особое внимание в завещании. Архиепископ из рук Лиутгарды, тогда еще не повенчанной с королем, получил серебряное блюдо и кадильницу; Павлин, ученый патриарх Аквилейский, удостоился двух золотых браслетов. Даже королю Оффе, с которым еще несколько лет назад Карл вел своего рода торговую и таможенную войну, были отправлены, по свидетельству Алкуина, перевязи и две шелковые мантильи — для прославления Бога и распространения имени его.
От тех пожертвований почти ничего не сохранилось. Исключение, пожалуй, составляет ценная дароносица в форме кувшина бургундского аббатства Сен-Морис д'Агон в Валлисе (Вале); эмалевое украшение обязано не степному искусству, а, по наблюдениям Андреаса Алфелди, скорее всего представляет собой булавовидный скипетр аварского происхождения.
-Добавлено-КОНЧИНА ПАПЫ АДРИАНА I
Spoiler (expand)
В сознании Карла это проявление милости Божией (в виде богатого трофея) стало возможным благодаря великодушному соучастию апостола Петра и его преемника в Риме — папы Адриана. В соответствии с этим из полученного трофея Карл велел отобрать немалое количество даров для высокочтимого святого отца. Однако королевские дары достигли Вечного города, когда папа уже отошел в мир иной. После долгого понтификата, одного из самых длительных за всю историю церкви, папа Адриан I скончался 25 декабря 795 года, и уже на следующий день состоялось его погребение в соборе Святого Петра.
Эта весть потрясла короля, который в начале нового года собирался отправить в Рим верного ему Гомера, уже неоднократно упоминавшегося аббата Ангильбера, чтобы передать собору Святого Петра соответствующую долю аварских сокровищ. Эйнхард свидетельствует, что по усопшему Адриану Карл «рыдал как по брату или сыну, который был для короля любимейшим другом». В послании Карла преемнику на престоле апостола Петра король говорит о мучительной боли, причиненной ему вестью о кончине папы. По свидетельству хроник Лорша, Карл распорядился отслужить молебны по умершему папе во всем королевстве и сделать многочисленные смиренные дары по этому поводу. Даже дары, отправленные в ту пору в Англию, не в последнюю очередь имели отношение к памяти усопшего Адриана I.
Объявленный траур ни в коем случае нельзя рассматривать как просто дипломатическое почтение или официальное проявление соболезнования в адрес Римской церкви. Несмотря на имевшие политический подтекст эпизодические трения между понтификом и королем франков, этот траур носил глубокий и искренний характер. Так, в шестидесятые и восьмидесятые годы Адриан I не раз испытал разочарование, ожидая от имени церкви широкую реституцию патримоний. Адриан I оказался обойденным и при переговорах короля с его внутрииталийскими врагами и противниками. Мало того, Адриана вообще сознательно изолировали от всякой информации. Король, в свою очередь, был чувствительно обижен и раздражен богословски обоснованной и церковно-по-литически выверенной линией на согласие папы со вторым Ни кейским собором 787 года как апофеозом нового сближения между Востоком и Западом. Тем не менее в обоих жила неистребимая уверенность, что только рассчитанный на перспективу и осно
346ванный на взаимном уважении и даже любви к ближнему союз между папой римским и королем франков мог обеспечить богоугодное благополучие в связке «государство и священпослужение, королевство и церковь». Разве не Карл над криптой апостола Петра подтвердил факт дарения своего отца Пипина, торжественно вручив соответствующую грамоту? Разве не сам римский понтифик произвел помазание сыновей Карла Людовика и Пипина на королевское правление, обновив духовное родство между преемником апостола Петра и новой королевской фамилией франков? Разве их личные встречи не были отмечены уважением и симпатией, а также все возрастающей сердечностью, когда Карл в 774, 781 и 787 годах посещал преемника апостола Петра в Риме? В своем известном послании 782 года Адриан I превозносил Карла как своего Константина, как щит Римской церкви и ее интересов, а в одном стихотворении с посвящением в предназначенном; для короля экземпляре предваряет «Дионисия-Адриана». Это был сборник канонов церковного права, принятых на предыдущих [соборах, и папский декреталий. В этих документах понтифик дает понять, что король франков может полагаться на неизменную поддержку князей апостолов, если он будет принимать к сведению правовые притязания Римской церкви и следовать ее заповедям.
Как и его отец, Карл полагается на ходатайство апостола Петра, которое обещает ему исполнение его предприятий. Эта «Петрова мистика», связывающая папу с королем франков, образует фунамент, являясь ориентиром в действиях Карла. Как сказано в политическом завещании Карла от 806 года, зашита Римской церкви и наместника Христа одновременно является задачей всей династии. Согласие с апостолом Петром и его викарием в Риме — существенная основа королевского правления. Она проявляется в непререкаемой верности обладателю престола апостола Петра. Нелегко было правоверному королю и в вопросе культа икон, учитывая мнение папы и его авторитет в области вероучения, прекратить публикацию Libri Carolini, одновременно подтверждавшую тогдашний уровень богословия франков или, точнее го-$оря, богословов и ученых при дворе короля Карла! В этой уступке римскому вероучению нельзя видеть поверхностный оппортунизм или даже боязнь духовного противостояния. Скорее всего было подтверждением мнения, что внутреннее несогласие с преемником апостолов серьезно поколеблет основы королевства франков, которое базировалось не только на своеобразном на- родном фундаменте, и вообще может поставить под сомнение преемственность правления династии Каролингов. Незабываемым осталось папское решение 751 года в пользу франкских мажордомов, одновременно покончившее с королевством последних Меровингов и указавшее на нарушенный богоугодный порядок.
С тех пор союз с Римом и внутреннее единомыслие с папой сделались сердцевиной политических убеждений Пипина и Карла в той мере, в какой в их эпоху вообще было возможно экстраполировать политический аспект в качестве отдельной категории действия из сферы общего сознания. Этой центральной директиве действий принципиально были подчинены все существенные шаги короля. Подобный взгляд, правда, не вытекает из биографии Карла в изложении Эйнхарда, поскольку он отводит решающую роль папе только в определенные моменты истории франков, прежде всего в житии своего героя, например, при переходе королевского правления к отцу Карла Пипину или в связи с принятием императорского титула. В этих случаях, кстати сказать, ощущался ярко выраженный негативный акцент. Эйнхард воспринимает Карла как преемника античных Августа и Цезаря. Пример такого подхода он видел главным образом в биографиях Светония; к этому его подталкивал собственный жизненный опыт, когда с треском рушился прежний баланс власти между церковью и королевством и дело шло уже к утрате властного статуса, сориентированного на языческую и христианскую античность, воплощенного самим Карлом и отразившегося в его жизни. Кстати сказать, этого опыта был начисто лишен его преемник Людовик. Со вступлением на трон Людовика Благочестивого явное и поначалу даже возраставшее влияние церкви явилось следствием проводимой долгие годы политики Карла. Всячески поощряемая и направляемая им христианизация общества почти неизбежно обеспечила религиозным силам в лице морально обновленной церковной иерархии преимущественное положение также при формировании и без того еще не полностью сложившегося государственного сектора, которому народные представления о правлении, особенно о королевском правлении, оказались не в состоянии противопоставить ничего равноценного. Собственные годы правления в значительной степени были свободны от этого напряжения. Только в эпоху Карла папство окончательно освободилось от восточноримских оков. В ходе противоборства с королевством лангобардов, чьим правопреемником стал правитель франков, и также с хозяевами соседних территорий Римская церковь создала 348 основу для последующего возникновения церковного государства, для формирования и расширения которого требовалась помощь Карла. В свою очередь, королевство франков, управляемое своим монархом, целеустремленно проводило политику экспансии в направлении южных земель бывшей Галлии, Северной и обширных регионов Центральной Италии. Карл присоединил Баварию, затем через Саксонию и примыкающие пустынные местности между рекой Энс и Венским лесом вторгся в некогда языческие территории, занявшись интенсивным миссионерством по крайней мере на землях между Рейном, Везсром и Эльбой. Эта экспансия ускорила процесс, обеспечивший в итоге возникновение Западной империи.
Очевидное превосходство королевства франков, ощущаемое и в известных словах, произнесенных Карлом в адрес преемника Адриана I вскоре после его интронизации, предотвратило возникновение противоречий между притязанием на духовное лидерство и королевской властью, «подпиравшей» папу и исходившей из внутренней необходимости. При всем различии характеров Карла и его сына Людовика, существенные черты которых проявляются также в разных концепциях и практике правления, оба воплощают преобладающие тенденции времени. Однако одному они как бы гарантировали успех, а другому — неудачу, по крайней мере на взгляд ретроспективно мыслящего пророка, каковым оказывается историк, по остроумному выражению Фридриха Ницше.
Свидетельством этих тесных уз между папой и королем франков является удивительная эпитафия, высеченная золотыми листерами на мраморной плите. Монарх вскоре после смерти понтифика отправил ее в Рим, чтобы украсить захоронение первосвященника Адриана; она и сегодня врыта в землю портика собора Святого Петра неподалеку от центрального портала. Сделанная из черного североальпийского мрамора размером 2,20x1,17 мм, обрамленная стилизованным орнаментом в виде вьющихся растений с позолоченными литерами так называемого каролингского шрифта, приближающегося к античным римским надписям, по своему внешнему облику напоминающего древние рукописи придворной школы с применением золотых литер на окрашенном пурпуром пергаменте.
Особенно это касается ценного образца старины, уже упоми-навшегося выше и вошедшего в историю в честь его автора как Псалтырь Дагелайфа. Листы этой рукописи, напоминающие чуть более поздний так называемый Евапгелистарий Годескалька, обрамлены фризом, украшенным орнаментом. Эта характеристика позволяет сделать вывод о том, что и рукописи и эпитафия выполнены в одной и той же мастерской, а текст надписи с высокой долей вероятности был составлен Алкуином, в то время как произведение на ту же тему его нередко более удачливого конкурента Теодульфа Орлеанского увековечено не в камне. Создание мемориальных знаков, призывающих к молитвенному поминовению усопших во имя сближения с их душами в потустороннем мире и смягчения привязанных ко времени наказаний за совершенные грехи, широко утвердилось в период понтификата Григория Великого, о чем свидетельствует появление списков умерших (в монастырях), метрических книг, поминальных списков и мемориальных реестров, учреждение «молитвенных союзов» и нанесение эпитафий на надгробные камни.
Цели сострадательного поминания служили и надписи, которые Карл велел сочинить в память о скончавшемся римском папе, а именно в поэтической конкуренции между Теодульфом и Алкуином. Епископ Орлеанский решил поставленную задачу традиционным образом. В своей эпитафии король выражает глубокую скорбь в связи с кончиной папы, «красы церкви», «светоча града и всей земли». В тот скорбный день, пишет поэт, Карлу вновь припомнились уход из жизни родителей, душевные страдания, связанные со смертью его отца Пипина, и страшные переживания из-за кончины его матери Бертрады. К посетителю собора Святого Петра обращена просьба пожелать «безмятежного покоя» душе отошедшего в мир иной Адриана. «Король и Бог, сохрани раба Твоего!» Теодульф в заключение дает волнующее Меmento mori[58]: «Кто бы ты ни был, читающий этот стих, знай, что однажды ты станешь тем же, что и он. Ибо всякой плоти уготован этот путь». Не случайно открытый саркофаг под известной фреской эпохи раннего Ренессанса с изображением Троицы во флорентийской церкви Мария Новелла содержит следующую приписку: «Fu qia che voi sete, e quellqui son voi ancor sarete»[59].
Если отставить эмоциональную форму обращения и чувственную интонацию высказывания, перекинувшего мостик между смертью собственных родителей и болью Карла по кончине понтифика, то остается сравнительно традиционная просьба молиться об умерших и помнить о них. Правда, это прошение особо выделяет инициатора, а также втягивает скончавшегося папу в эмоциональную орбиту, связывающую короля с его родителями. Этот, безусловно, самим королем заданный контекст приобретает реализацию в стихотворении Алкуина, которому выпала особая честь быть выбитым золотыми буквами на мраморе, — эпитафия Адриану — одновременно своеобразная дань памяти здравствующему Карлу. И в этой надписи сам король адресуется к потенциальному читателю и смиренному наблюдателю. Алкуин также вначале славит покойного папу и его благочестивых родителей; но значимость его определяется прежде всего заслугами, которые он стяжал, — «умножал привлекательность храмов, кормил бедных; силой своего учения он воздвиг твои стены, Римский град, известная глава и краса всей земли». Этот раздел заканчивается предложением: «Славу его не попрала даже смерть… она шире распахнула ему врата в жизнь».
Тем самым намечается новая тенденция в стилевом оформлении надписей, которые существенно отличаются от прошения Теодульфа о молитвенной памяти о скончавшемся папе.
Ходатайство об отошедшем в мир иной Адриане должно содержать молитву о жертвователе! «Наши имена Я [Карл] связываю одновременно со званиями: всеизвестный Адриан и король Карл, я и Ты, Отче. Пусть каждый читающий это поэтическое слово, смиренно попросит, переполняясь благостью в сердце: Боже, помилуй великодушно обоих». Когда прозвучит труба, возвещающая о начале Страшного суда, воскреснет Адриан с князем апостолов и «войдет в радость Господню». Тогда, честнейший Отче, прошу Тебя, помни сына Твоего, повторяя: вместе с отцом пусть ее обретет и сын мой». Вдвойне крепкие узы связывают здравствующего и усопшего: король еще при жизни хочет быть причастным к молитве, совершаемой у могилы Адриана в Соборе Святого Петра. Скончавшийся понтифик — «уже праведник, взошедший в селения блаженных, он вместе с апостолом Петром в день Воскресения и Страшного суда войдет в радость Господню; подобно святому у престола Всемогущего Бога он станет ходатаем за своего единородного, короля Карла». Не папа, а сам Карл особым образом нуждается в молитвенной поддержке и памяти. «Призыв, обращенный к скончавшемуся папе и читателям, молиться за Карла выделяет эпитафию Адриана из всех сохранившихся и дошедших до нас эпитафий и превращает ее в неповторимое свидетельство того времени» (согласно высказыванию Себастьяна Шольца). Недалеко от крипты князя апостолов Адриан I стал для короля Карла несравненным ходатаем и целителем души
Это основание специфическим образом материализует мистическое отношение к апостолу Петру и органичную связь с Римом, получившую эмоционально-правовое оправдание в духовном родстве и дружественном союзе между королем и папой. Прежде всего эти духовные и религиозные узы питали политику короля Карла, именно о них еще в эпоху мажордомов на одном епископском соборе было заявлено как об основе основ существования франков.
Эта весть потрясла короля, который в начале нового года собирался отправить в Рим верного ему Гомера, уже неоднократно упоминавшегося аббата Ангильбера, чтобы передать собору Святого Петра соответствующую долю аварских сокровищ. Эйнхард свидетельствует, что по усопшему Адриану Карл «рыдал как по брату или сыну, который был для короля любимейшим другом». В послании Карла преемнику на престоле апостола Петра король говорит о мучительной боли, причиненной ему вестью о кончине папы. По свидетельству хроник Лорша, Карл распорядился отслужить молебны по умершему папе во всем королевстве и сделать многочисленные смиренные дары по этому поводу. Даже дары, отправленные в ту пору в Англию, не в последнюю очередь имели отношение к памяти усопшего Адриана I.
Объявленный траур ни в коем случае нельзя рассматривать как просто дипломатическое почтение или официальное проявление соболезнования в адрес Римской церкви. Несмотря на имевшие политический подтекст эпизодические трения между понтификом и королем франков, этот траур носил глубокий и искренний характер. Так, в шестидесятые и восьмидесятые годы Адриан I не раз испытал разочарование, ожидая от имени церкви широкую реституцию патримоний. Адриан I оказался обойденным и при переговорах короля с его внутрииталийскими врагами и противниками. Мало того, Адриана вообще сознательно изолировали от всякой информации. Король, в свою очередь, был чувствительно обижен и раздражен богословски обоснованной и церковно-по-литически выверенной линией на согласие папы со вторым Ни кейским собором 787 года как апофеозом нового сближения между Востоком и Западом. Тем не менее в обоих жила неистребимая уверенность, что только рассчитанный на перспективу и осно
346ванный на взаимном уважении и даже любви к ближнему союз между папой римским и королем франков мог обеспечить богоугодное благополучие в связке «государство и священпослужение, королевство и церковь». Разве не Карл над криптой апостола Петра подтвердил факт дарения своего отца Пипина, торжественно вручив соответствующую грамоту? Разве не сам римский понтифик произвел помазание сыновей Карла Людовика и Пипина на королевское правление, обновив духовное родство между преемником апостола Петра и новой королевской фамилией франков? Разве их личные встречи не были отмечены уважением и симпатией, а также все возрастающей сердечностью, когда Карл в 774, 781 и 787 годах посещал преемника апостола Петра в Риме? В своем известном послании 782 года Адриан I превозносил Карла как своего Константина, как щит Римской церкви и ее интересов, а в одном стихотворении с посвящением в предназначенном; для короля экземпляре предваряет «Дионисия-Адриана». Это был сборник канонов церковного права, принятых на предыдущих [соборах, и папский декреталий. В этих документах понтифик дает понять, что король франков может полагаться на неизменную поддержку князей апостолов, если он будет принимать к сведению правовые притязания Римской церкви и следовать ее заповедям.
Как и его отец, Карл полагается на ходатайство апостола Петра, которое обещает ему исполнение его предприятий. Эта «Петрова мистика», связывающая папу с королем франков, образует фунамент, являясь ориентиром в действиях Карла. Как сказано в политическом завещании Карла от 806 года, зашита Римской церкви и наместника Христа одновременно является задачей всей династии. Согласие с апостолом Петром и его викарием в Риме — существенная основа королевского правления. Она проявляется в непререкаемой верности обладателю престола апостола Петра. Нелегко было правоверному королю и в вопросе культа икон, учитывая мнение папы и его авторитет в области вероучения, прекратить публикацию Libri Carolini, одновременно подтверждавшую тогдашний уровень богословия франков или, точнее го-$оря, богословов и ученых при дворе короля Карла! В этой уступке римскому вероучению нельзя видеть поверхностный оппортунизм или даже боязнь духовного противостояния. Скорее всего было подтверждением мнения, что внутреннее несогласие с преемником апостолов серьезно поколеблет основы королевства франков, которое базировалось не только на своеобразном на- родном фундаменте, и вообще может поставить под сомнение преемственность правления династии Каролингов. Незабываемым осталось папское решение 751 года в пользу франкских мажордомов, одновременно покончившее с королевством последних Меровингов и указавшее на нарушенный богоугодный порядок.
С тех пор союз с Римом и внутреннее единомыслие с папой сделались сердцевиной политических убеждений Пипина и Карла в той мере, в какой в их эпоху вообще было возможно экстраполировать политический аспект в качестве отдельной категории действия из сферы общего сознания. Этой центральной директиве действий принципиально были подчинены все существенные шаги короля. Подобный взгляд, правда, не вытекает из биографии Карла в изложении Эйнхарда, поскольку он отводит решающую роль папе только в определенные моменты истории франков, прежде всего в житии своего героя, например, при переходе королевского правления к отцу Карла Пипину или в связи с принятием императорского титула. В этих случаях, кстати сказать, ощущался ярко выраженный негативный акцент. Эйнхард воспринимает Карла как преемника античных Августа и Цезаря. Пример такого подхода он видел главным образом в биографиях Светония; к этому его подталкивал собственный жизненный опыт, когда с треском рушился прежний баланс власти между церковью и королевством и дело шло уже к утрате властного статуса, сориентированного на языческую и христианскую античность, воплощенного самим Карлом и отразившегося в его жизни. Кстати сказать, этого опыта был начисто лишен его преемник Людовик. Со вступлением на трон Людовика Благочестивого явное и поначалу даже возраставшее влияние церкви явилось следствием проводимой долгие годы политики Карла. Всячески поощряемая и направляемая им христианизация общества почти неизбежно обеспечила религиозным силам в лице морально обновленной церковной иерархии преимущественное положение также при формировании и без того еще не полностью сложившегося государственного сектора, которому народные представления о правлении, особенно о королевском правлении, оказались не в состоянии противопоставить ничего равноценного. Собственные годы правления в значительной степени были свободны от этого напряжения. Только в эпоху Карла папство окончательно освободилось от восточноримских оков. В ходе противоборства с королевством лангобардов, чьим правопреемником стал правитель франков, и также с хозяевами соседних территорий Римская церковь создала 348 основу для последующего возникновения церковного государства, для формирования и расширения которого требовалась помощь Карла. В свою очередь, королевство франков, управляемое своим монархом, целеустремленно проводило политику экспансии в направлении южных земель бывшей Галлии, Северной и обширных регионов Центральной Италии. Карл присоединил Баварию, затем через Саксонию и примыкающие пустынные местности между рекой Энс и Венским лесом вторгся в некогда языческие территории, занявшись интенсивным миссионерством по крайней мере на землях между Рейном, Везсром и Эльбой. Эта экспансия ускорила процесс, обеспечивший в итоге возникновение Западной империи.
Очевидное превосходство королевства франков, ощущаемое и в известных словах, произнесенных Карлом в адрес преемника Адриана I вскоре после его интронизации, предотвратило возникновение противоречий между притязанием на духовное лидерство и королевской властью, «подпиравшей» папу и исходившей из внутренней необходимости. При всем различии характеров Карла и его сына Людовика, существенные черты которых проявляются также в разных концепциях и практике правления, оба воплощают преобладающие тенденции времени. Однако одному они как бы гарантировали успех, а другому — неудачу, по крайней мере на взгляд ретроспективно мыслящего пророка, каковым оказывается историк, по остроумному выражению Фридриха Ницше.
Свидетельством этих тесных уз между папой и королем франков является удивительная эпитафия, высеченная золотыми листерами на мраморной плите. Монарх вскоре после смерти понтифика отправил ее в Рим, чтобы украсить захоронение первосвященника Адриана; она и сегодня врыта в землю портика собора Святого Петра неподалеку от центрального портала. Сделанная из черного североальпийского мрамора размером 2,20x1,17 мм, обрамленная стилизованным орнаментом в виде вьющихся растений с позолоченными литерами так называемого каролингского шрифта, приближающегося к античным римским надписям, по своему внешнему облику напоминающего древние рукописи придворной школы с применением золотых литер на окрашенном пурпуром пергаменте.
Особенно это касается ценного образца старины, уже упоми-навшегося выше и вошедшего в историю в честь его автора как Псалтырь Дагелайфа. Листы этой рукописи, напоминающие чуть более поздний так называемый Евапгелистарий Годескалька, обрамлены фризом, украшенным орнаментом. Эта характеристика позволяет сделать вывод о том, что и рукописи и эпитафия выполнены в одной и той же мастерской, а текст надписи с высокой долей вероятности был составлен Алкуином, в то время как произведение на ту же тему его нередко более удачливого конкурента Теодульфа Орлеанского увековечено не в камне. Создание мемориальных знаков, призывающих к молитвенному поминовению усопших во имя сближения с их душами в потустороннем мире и смягчения привязанных ко времени наказаний за совершенные грехи, широко утвердилось в период понтификата Григория Великого, о чем свидетельствует появление списков умерших (в монастырях), метрических книг, поминальных списков и мемориальных реестров, учреждение «молитвенных союзов» и нанесение эпитафий на надгробные камни.
Цели сострадательного поминания служили и надписи, которые Карл велел сочинить в память о скончавшемся римском папе, а именно в поэтической конкуренции между Теодульфом и Алкуином. Епископ Орлеанский решил поставленную задачу традиционным образом. В своей эпитафии король выражает глубокую скорбь в связи с кончиной папы, «красы церкви», «светоча града и всей земли». В тот скорбный день, пишет поэт, Карлу вновь припомнились уход из жизни родителей, душевные страдания, связанные со смертью его отца Пипина, и страшные переживания из-за кончины его матери Бертрады. К посетителю собора Святого Петра обращена просьба пожелать «безмятежного покоя» душе отошедшего в мир иной Адриана. «Король и Бог, сохрани раба Твоего!» Теодульф в заключение дает волнующее Меmento mori[58]: «Кто бы ты ни был, читающий этот стих, знай, что однажды ты станешь тем же, что и он. Ибо всякой плоти уготован этот путь». Не случайно открытый саркофаг под известной фреской эпохи раннего Ренессанса с изображением Троицы во флорентийской церкви Мария Новелла содержит следующую приписку: «Fu qia che voi sete, e quellqui son voi ancor sarete»[59].
Если отставить эмоциональную форму обращения и чувственную интонацию высказывания, перекинувшего мостик между смертью собственных родителей и болью Карла по кончине понтифика, то остается сравнительно традиционная просьба молиться об умерших и помнить о них. Правда, это прошение особо выделяет инициатора, а также втягивает скончавшегося папу в эмоциональную орбиту, связывающую короля с его родителями. Этот, безусловно, самим королем заданный контекст приобретает реализацию в стихотворении Алкуина, которому выпала особая честь быть выбитым золотыми буквами на мраморе, — эпитафия Адриану — одновременно своеобразная дань памяти здравствующему Карлу. И в этой надписи сам король адресуется к потенциальному читателю и смиренному наблюдателю. Алкуин также вначале славит покойного папу и его благочестивых родителей; но значимость его определяется прежде всего заслугами, которые он стяжал, — «умножал привлекательность храмов, кормил бедных; силой своего учения он воздвиг твои стены, Римский град, известная глава и краса всей земли». Этот раздел заканчивается предложением: «Славу его не попрала даже смерть… она шире распахнула ему врата в жизнь».
Тем самым намечается новая тенденция в стилевом оформлении надписей, которые существенно отличаются от прошения Теодульфа о молитвенной памяти о скончавшемся папе.
Ходатайство об отошедшем в мир иной Адриане должно содержать молитву о жертвователе! «Наши имена Я [Карл] связываю одновременно со званиями: всеизвестный Адриан и король Карл, я и Ты, Отче. Пусть каждый читающий это поэтическое слово, смиренно попросит, переполняясь благостью в сердце: Боже, помилуй великодушно обоих». Когда прозвучит труба, возвещающая о начале Страшного суда, воскреснет Адриан с князем апостолов и «войдет в радость Господню». Тогда, честнейший Отче, прошу Тебя, помни сына Твоего, повторяя: вместе с отцом пусть ее обретет и сын мой». Вдвойне крепкие узы связывают здравствующего и усопшего: король еще при жизни хочет быть причастным к молитве, совершаемой у могилы Адриана в Соборе Святого Петра. Скончавшийся понтифик — «уже праведник, взошедший в селения блаженных, он вместе с апостолом Петром в день Воскресения и Страшного суда войдет в радость Господню; подобно святому у престола Всемогущего Бога он станет ходатаем за своего единородного, короля Карла». Не папа, а сам Карл особым образом нуждается в молитвенной поддержке и памяти. «Призыв, обращенный к скончавшемуся папе и читателям, молиться за Карла выделяет эпитафию Адриана из всех сохранившихся и дошедших до нас эпитафий и превращает ее в неповторимое свидетельство того времени» (согласно высказыванию Себастьяна Шольца). Недалеко от крипты князя апостолов Адриан I стал для короля Карла несравненным ходатаем и целителем души
Это основание специфическим образом материализует мистическое отношение к апостолу Петру и органичную связь с Римом, получившую эмоционально-правовое оправдание в духовном родстве и дружественном союзе между королем и папой. Прежде всего эти духовные и религиозные узы питали политику короля Карла, именно о них еще в эпоху мажордомов на одном епископском соборе было заявлено как об основе основ существования франков.

t1aro
alZarif
Dr.Schmeisser
KhanBagatur
gurvinek2005
Crusader556
Haktar
Mady
Valyrian_Legionnaire
DinarMayor
Corrector
kosak4
Farin Frostgeir
