[Аспарух]

НА ПУТИ К ИМПЕРИИ 794–800 ГОДЫ

ФРАНКФУРТСКИЙ СОБОР 794 ГОДА

Spoiler (expand)

Чтобы восстановить покачнувшийся авторитет, вновь зару читься благосклонностью и помощью небесных сил, продемон стрировать всему миру свою харизму и мощь, королю франком потребовался качественно новый шаг вперед. В 794 году монарх должен был покончить с неудачами в политической сфере, с мятежниками и отступлениями, с озабоченностями и колебаниями, чтобы показать превосходство собственного созидательного подхода.

На имперское собрание, воспринимавшее себя одновременно и прежде всего как сейм, были приглашены представители всех провинций империи. Имперские хроники в подражание античным образцам называли Галлию, Германию и Италию. Представлена была и англосаксонская ученость во главе с одним из менторов Карла — Алкуином. Столь пестрое собрание было призвано решить актуальные политические вопросы и, как всегда, указать народу пути его развития, но прежде всего под председательством короля и в присутствии папских легатов рассмотреть и решить религиозно-политические и сугубо богословские проблемы.

Королевский двор государства франков формировался как оплот христианской ортодоксальности, поэтому он не мог не прислушиваться к озвученной мысли, не мог не вникать в письменное слово. Поэтому наряду с Алкуином всеобщее внимание привлекали вестгот Теодульф и лангобард Павлин, который уже в споре с Феликсом Уржельским принял на себя основное бремя аргументации. Это были самые яркие интеллектуальные авторитеты, размышления которых в обильных источниках по догматическим вопросам адоптианства и иконоборчества трудно отделить друг от друга.

Местом проведения церковного собора Карл выбрал Франкфурт, пфальц которого впервые привлек к себе внимание историков. Еще в конце 793 года король посетил виллу, где провел зиму, отмечал Пасху, а перед воротами Регенсбурга вручил грамоту монастырю Сен-Эммерама.

До Франкфурта легко можно было добраться не только водным путем. Старая римская дорога из Нидды в Майнц пересекала майнский выступ. К тому же значительная часть пфальца в Вормсе из-за пожара сгорела, поэтому Карлу пришлось искать другое удобно расположенное место для собраний. Оно должно было отвечать требованиям, предъявляемым к столь значительному событию, как собор государства франков. Не последнюю роль играл вопрос обеспечения столь широкого и представительного круга участников всем необходимым. Карл отдал предпочтение Франкфурту еще и потому, что сюда стекались финансовые средства, обеспечивавшие работу двенадцати крупных хозяйственных дворов и еще лесного хозяйства Драйайх на юге. Кроме того, благодаря своему особому положению на Майне город гарантировал получение любых необходимых товаров.

Местоположение виллы Франкфурт как центра этого экономического комплекса, видимо, привязано к холму, на котором расположен нынешний собор, в то время как пфальц, согласно последним археологическим исследованиям, располагался непосредственно на берегу Майна на более низком уступе. Четко прослеживается очертание королевской залы (аula regia) размером приблизительно 27x12 м, не вызывает сомнения и ее двух-этажность. Своего рода жилая башня на западной сторонне залы и капелла с восточной вместе с соответствующими соединительными переходами создают законченное впечатление ансамбля. Капелла пфалыда размером 17x7 м, спроектированная как призальная церковь, значительно уступает по основным показателям своему антиподу в Падерборне. Точное датирование этих элементов архитектурного стиля представляется весьма затруднительным делом, особенно королевской залы, построенной, видимо, лишь в 822 году.

Как бы то ни было, король мог использовать Франкфурт в качестве своей зимней резиденции: планировка города и рынок обеспечивали обширные возможности для совершения покупок, пополнения запасов провианта, а окружающие город леса привлекали любителей поохотиться. Пребывание монарха во Франкфурте по случаю Пасхи и сам факт проведения собора показывают, что, кроме таких представительных строений, как королевская зала и капелла, для знатных гостей имелись соответствующие возможности для размещения. В противном случае пришлось бы, как обычно, разбивать палатки.

На фоне значимости этого собора, большое количество именитых участников которого со всего Запада, за исключением Астурии, в те десятилетия еще только формировавшейся, производило на всех впечатление, летописных свидетельств об этом духовном собрании не так уж много. В имперских хрониках того времени и в записках из Лорша встречается неоднократное упоминание осуждения адоптианства в присутствии римских легатов. Лишь в более поздних официозных исторических произведениях, то есть в подкорректированных имперских хрониках и в хрониках Меца, вспоминают о Никейском «псевдособоре» 787 года под председательством Ирины и ее сына Константина, ставших инициаторами столь крупного собрания. Вопрос о Тассилоне, стоявший на видном месте повестки дня, почти все обходили молчанием. Документов собора, если они вообще совпадали с римскими соборными протоколами, не сохранилось. Так называемый франкфуртский капитулярий, содержащий весьма серьезную информацию о последовательности и содержании заседаний, донесло до нас предание всего в одном экземпляре, датированном первой четвертью IX века. Между прочим, этот единственный рукописный экземпляр послужил основой для двух других копий X века, а также для более поздних частичных копий. Речь идет о более чем скромных рассуждениях о действительно эпохальном событии.

Текст франкфуртского капитулярия состоит из не менее чем 56 параграфов, из которых, по классификации Вилфрида Гартмана, первые десять глав, а также 55-56-е главы представляют собой нечто вроде протокола о результатах работы, в то время как главы 11–54 возвращаются к «Общему призыву» 789 года и последовавшему за ним двойному указу королевским эмиссарам и тем самым к соблюдению старого канона и не в последнюю очередь положений считающегося нормативным устава бенедиктинцев для всех без исключения монастырей; а вот в главах 26–27 и 54, наоборот, формируется специальное церковное право.

Собор открылся 1 июня 794 года. Поначалу в центре обсуждения действительно значилось обстоятельное рассмотрение ереси Феликса Уржельского. Это выступление сопровождается массой всяких документов: послание испанских епископов их франкским коллегам и самому Карлу с соответствующими ответами; послание папы Адриана I испанским прелатам и письмо Карла архиепископу Элипанду из Толедо, составленное Алкуином и Павлином Аквилейским, главными действующими лицами этого диспута. Король принимал живое участие в богословских дискуссиях. Ведь в отличие от большинства его будущих преемников на троне Карл получил прекрасное образование и, если верить Эйнхарду, латынью владел как своим родным языком. В так называемых Libri Carolini (Орus Caroli) предание донесло до нас королевские пометки на полях с краткими комментариями к тексту, свидетельствующими о серьезных богословских познаниях монарха. Согласно одному посланию Павлина по проблематике адоптианства, даже во время синода Карл настаивал на том, чтобы детально по предложениям проанализировать все послание Элипанда из Толедо. В заключение король поднялся с трона и выступил с длинной речью, в которой изложил собственные аргументы. Монарх обратился к отцам с просьбой вынести свое суждение по данному вопросу. Тогда именитые участники попросили дать им три дня на обдумывание до вынесения окончательного вердикта. Карл согласился.

Давайте вспомним о том, что уже двумя годами раньше Феликса Уржельского в Регенсбурге вынудили отказаться от его заклейменного как ересь учения, которое, по сути дела, отстаивало, что Христос как человек является лишь приемным сыном своего отца. В заключение Феликс над криптой апостола Петра вторично, теперь уже письменно, отрекся от опасного заблуждения. И вот теперь в 794 году крупное собрание во Франкфурте предоставило во второй раз повод опровергнуть и осудить ересь Феликса и его испанских приспешников. Возникает вопрос: имело ли смысл проводить такое церковное собрание с участием именитых представителей всех провинций империи и, стало быть, всего западного христианства? А ведь на берега Майна среди прочих приехали и архиепископ Миланский Петр и папские легаты. Сама постановка этого вопроса предполагает отрицательный на него ответ. Хотя предваряющая эту тему речь и первая глава капитулярия со ссылкой на «апостольское дозволение» и «приказ нашего благочестивейшего господина, короля Карла», а также на его «мягкосердечнейшее присутствие» посвящены исключительно испанской ереси, ее опровержению и целенаправленному искоренению.

Фактически вся торжественность этого собрания имела иную направленность, о чем убедительно свидетельствует сам текст; уже во втором абзаце говорится о «последнем соборе греков», который «они провели в Константинополе о поклонении иконам». Там было принято решение, что «с помощью анафемы следует карать тех, кто служит ликам святых и поклоняется им не так, как Божественной Троице». Это якобы таким образом сформулированное решение «о поклонении и служении отвергли наши вышеназванные пресвятые отцы и единодушно осудили его». Таким образом, мы уже фактически разгадали тайну созыва Франкфуртского собора. Речь шла о вызвавшем широкий резонанс «контрмероприятии» в противовес второму Никейскому собору 787 года с его заключительным заседанием под председательством императрицы Ирины и императора Константина. Кстати сказать, по совокупности его считали даже седьмым Вселенским собором. Он, по сути дела, был посвящен умеренному обновлению культа икон в условиях формирования Восточной церкви. Это церковное собрание получило признание также патриарха Запада, Адриана I, предстоятельство которого вызывало всеобщее уважение, тем более что римский понтифик был представлен своими легатами и с похвалой отозвался о решениях собора. Франки, по мнению греков, варвары, подчиненные римскому папству в вопросах веры, приглашены не были. Да и Адриан I, как вытекает из его переписки с королем франков, даже не упомянул сам факт состоявшегося собора.

Видимо, благодаря своим отличным связям с церковными кругами по другую сторону Альп Карл был неплохо информирован обо всем происходящем. Поэтому он решил бросить вызов этому греческому собору или даже псевдособору, который ошибочно назвали седьмым. Разве могло это собрание на Босфоре считаться всеобщим, если оно не принимало во внимание мощь 3апада и его богословие? По примеру византийского императора Карл собрал собственный собор и со своего трона стал на нем председательствовать. Все происходившее и чисто психологически следует квалифицировать как весьма значительный шаг на пути к обладанию императорским титулом, поскольку соперничество с Восточным Римом в обновленном политическом союзе с папством получало зримое выражение и в официальном титуловании.

О чем же, по сути дела, шла речь в этом богословском и одновременно политическом споре, приведшем к длительному отчуждению между Востоком и Западом и обернувшемся церковным расколом, существующим до сих пор[55]? Спор между почитателями икон (Ikonodulen) и иконоборцами (Ikonoklasten) является продолжением диспута о разграничении Ветхозаветной церкви и иудейства, а впоследствии и ислама. Причем греческая философия и взгляд на искусство привнесли в этот спор свою специфическую тональность. Сторонники поклонения иконам и их противники занимали непримиримую позицию по вопросу, на который, если делать акцент на происхождение — Бог создал челове-по своему подобию — и на запрет в Десяти Заповедях, соответственно можно ответить по-разному. Далее противостояние разгорелось вокруг сложной проблемы: претендуют ли иконы только на часть святости изображаемого или они всего лишь знак, указывающий на нечто, заслуживающее почитания или поклонения? С этим спором переплелась христологическая проблема обеих сущностей Христа, из которых одна — человеческая — получила художественное воплощение, что опять-таки указывало на нссто-рианскую ересь. Следовательно, имеется внутренняя взаимосвязь между спором об иконах и адоптианством.

Если иудеи отвергали произведения пластики и образные изображения как образцы идолопоклонства (примером тому может служить поклонение золотому тельцу), то ислам отказывался даже от изображения зверей, ограничиваясь лишь образцами флоры. С одной стороны, христианство, находясь в русле греко-римской культуры, без сопротивления воспринимало изображение ликов. Но с другой — в процессе своей экспансии оно было вынуждено бороться с так называемым идолопоклонством, которое не в последнюю очередь опиралось на культовые фигуры. Для самих франков, эта проблема в основном носила теоретический характер, поскольку портретные изображения они заимствовали главным образом с римских мозаик, фресок позднеантичных храмов (Равенна) или с саркофагов. Оригинальными образцами франки просто не обладали.

В Константинополе в VIII веке культ священных для поклонения изображений пережил серьезный кризис при императорах Исаврийской (Сирийской) династии Льве III и Константине V. Лев видел в божественном гневе из-за культа иконопоклонения подлинную причину землетрясения 726 года и осады Никеи арабами в следующем году. В 730 году этот культ впервые оказался под запретом. Его цель заключалась в том, чтобы вызвать всеобщий катарсис и обосновать необходимость нового союза Бога с его народом. Преемник Льва Константин, который выражал собственную точку зрения по данному вопросу, с помощью постулированного Вселенского собора повелел запретить все художественно-религиозные изображения за исключением креста Иисусова как знака избавления. Эта жесткая позиция вызвала сопротивление восточных патриархатов; Римский собор 769 года в присутствии франкских эмиссаров также осудил решение Никейского собора. Политическое отчуждение между Римом и Византией под воздействием этого противоречия еще больше усугубилось. Впрочем, еще в 767 году византийские представители приняли участие в организованном франками коллоквиуме в Жаитийе и вели дискуссию об изображениях святых.

Политический поворот, наметившийся при императрице Ирине и ее сыне Константине VI в результате сближения с партией иконопочитателей и одновременно с Римом, был определен решениями Никейского собора, в котором принимали участие также папские легаты. Этот поворот стали называть «подлинной революцией» (veritable revolution). Хотя догматические принципы Никейского собора проводили грань между почитанием Бога и Троицы (latreia) и почитанием икон (рroskynesis), проявившимся в целовании и коленопреклонении, но неизвестный на Западе, особенно к северу от Альп, церемониал вызывал неловкость и богословскую озабоченность. Культ икон в его дифференцированной форме в любом случае оставался обязательной составной частью правоверности на Востоке после 787 года. Кто этому противился, тому грозило отлучение от церкви. Таким образом, оппозиция, проявившаяся на Франкфуртском соборе, основывается не только на антигреческих настроениях или даже на убогом переводе соборных документов, которые в более позднем издании составили не менее 700 колонок. Судя по всему, отвергнутая франкским двором версия культа икон с распространенным смешением «поклонения» и «почитания» ни в коей мере не соответствовала фактическим решениям собора, а оказалась сфальсифицированной сокращенной версией последних.

Хотя папа Адриан I, на взгляд Римской церкви, имел определенные возражения против принятых решений в контексте церковного единства и в ожидании последних благосклонных шагов со стороны Византии в связи с собственными юрисдикционными и территориальными притязаниями, в общем он признал значимость Никейского собора. Что касается богословской дискуссии с королем франков и его духовными советниками, дело до этого по воле папы пока не дошло.

Примерно в 790 году королевский двор получил латинский перевод соборных актов. Судя по всему, речь идет о копии перевода, который тогда Адриан I благословил сделать для архива собора Апостола Петра. Правда, эти архивные материалы не сохранились, так как в IX веке Анастасий Библиотекарь выполнил новый, видимо, более тщательный перевод. Хотя обычно хорошо информированные Йоркские хроники в отношении 792 года сообщают, что соборные акты в переводе были переправлены из Константинополя Карлу, свидетельство римского источника представляется более весомым, учитывая, что после расторгнутой по: молвки в отношениях Византии с Карлом никаких контактов не наблюдалось. Кроме того, работа придворных ученых Карла над указанным текстом, по-видимому, началась задолго до 792 года.

В 790 году был отмечен звездный час франкского богослова, «испанца» или вестгота, Теодульфа Орлеанского, которому при написании Libri Carolini, а именно последней его части, предположительно ассистировал Алкуин. Это обширное произведение посвящается исключительно опровержению греческого собора и его положений о культе икон, которые были разоблачены как ересь на основании обильного цитирования Священного Писания и отцов церкви. Данный действительно уникальный источник находится в Ватиканской библиотеке, правда, отсутствует его четвертая и заключительная часть. Это написанный от руки чистовой экземпляр Теодульфа, в языковом отношении несколько сглаженный. Данный автограф лишь в XVI веке попал из Германии в папскую библиотеку. Это, по-видимому, был проект или черновик единственной, но зато полной, без изъятий, копии, которую распорядился изготовить компетентный и в церковно-правовых вопросах особенно заинтересованный архиепископ Хинкмар Реймский примерно в 850 году. Вторая копия дошла до нашего времени из монастыря Корби.

Пометки на полях в стиле древнеримской стенографии часто воспроизводят одобрительные замечания типа «хорошо», «лучше всего», «очень хорошо» или «действительно так» читателя или слушателя, каковым, по-видимому, оказывался не кто иной, как сам король франков, который проявлял живейший интерес к этой богословской дискуссии. Подобно тому как король подключился к зачтению письма испанского архиепископа Элипанда, он, по свидетельству Парижского собора 825 года, настаивал на докладе по соборным актам Никейского собора и комментировал его решения. Хотя донесенные преданием пометки на полях не свидетельствуют о богословской глубине комментатора, придется умерить невольно возникающую при этом иронию относительно интеллектуальных всплесков Карла. Кто из его предшественников был бы в состоянии дорасти до такого понимания обсуждаемой проблематики? И как обстояло бы дело с его преемниками, если исключить из этого ряда его сына Людовика, внука Карла Лысого и еще, может быть, Отгона III?

Задолго до появления этого текста Карл посвятил папу Адриана I в усилия своих придворных богословов, с которых он не спускал глаз. Из многообразного материала была сделана «выжимка», содержавшая критическую оценку важнейших документов собора, общезначимость которого и без того была поставлена под сомнение. «Выжимка» была представлена на рассмотрение преемника апостола Петра. Все говорит за то, что близкий Карлу Ангильбер, аббат Сен-Рикье, держал материал при себе, когда после Регенсбургского собора 792 года сопровождал готового покаяться Феликса в Рим.

Во всеоружии богословских познаний, обладая дипломатическими навыками и вместе с тем остерегаясь крайних оценок в отношении своего важнейшего союзника, Адриан I, однозначно подчеркнув папский примат в вопросах вероучения, изыск франков отверг. Его особое возражение вызвал упрек богословов-франков, связанный с участием в соборе императрицы Ирины. Адриан I напомнил о матери Константина Елене и о ее присутствии на первом Никейском соборе 325 года. Затем папа взял под защиту отдельные решения собора, которые вовсе не шли вразрез с вроучением прежних церковных собраний, поскольку последние иконопочитание хоть и не предлагали, но и не запрещали. Папа помнил в этой связи об иконопочитании понтификом Сильвестром и императором Константином. Впрочем, Адриан I сослался на вероучительное послание своего выдающегося предшественника, папы Григория Великого, епископу Марсельскому; содержание этого документа прослеживалось и в отправленном извлечении в качестве папской декларации: «Иконы должны находиться в храмах, чтобы не умеющие читать могли воспринять со стен явления, которые не дошли бы до их сознания из книг». В этой цитате папе как бы слышится мнение самого короля франков, «ибо эта священная и достойная почтения глава полностью отличается от всех предшествующих; поэтому мы считаем ее вашей собственной, видим в ней выражение вашей сохраненной Богом правоверности и королевского совершенства».

В вопросе об иконопочитании Адриан I не отступил ни на один шаг назад, а вот в отрицании франкского богословия проявил максимальную умеренность. К тому же в конце своего послания он делает предложение, напоминающее крутой политический поворот, цель которого заключалась в том, чтобы ни в коем случае не нанести ущерб союзу с королем франков. Папа подчеркивает, что он еще не ответил королю, равным образом им нещ не получено ответа на настоятельное пожелание вновь подчинить своему влиянию отторгнутые у Священного престола в период иконоборчества епархии Истрия и Южная Италия, но прежде всего реституировать утраченные Римской церковью родовые владения (патримонии). Поэтому он может поблагодарить короля за обновление иконопочитания, не в последнюю очередь в интересах верующих, но вместе с тем отлучить его как еретика за упорство в заблуждении, то есть за лишение церкви ее прав и владений. В глазах Римской курии это предложение, несомненно, было крупным достижением папской дипломатии, которое, с одной стороны, не затронуло церковно-политических и богослон ских аспектов отношений с Византией, а с другой стороны, пригрозило тогдашнему правителю анафемой за юрисдикционные и территориальные притязания Рима. Как бы между прочим было указано на тесный политический союз между папой и королем франков, основой которого могло быть, правда, единомыслие и вероучительной сфере.

Этот документ в реальном положении дел папские эмиссары вскоре вручили королю вместе с «богатыми дарами» в Регенсбур-ге. После этого ревизия и пополнение «книг Карла» продолжились, но энтузиазм в связи с позицией Римской церкви явно иссяк, хотя, вернувшись с островов, Алкуин привез с собой другие сочинения англосаксонских епископов, а также собственные размышления по вопросу об отношении к сакральным изображениям. Последняя книга кодекса отличается меньшей строгостью формы. В любом случае это произведение не получило широкого распространения во избежание открытого конфликта с преемником апостола Петра.

Спор об иконопочитании, безусловно, имел ярко выраженные властно-политические аспекты, которые в ту эпоху нельзя было безболезненно вырывать из их религиозно-догматического контекста. Карл представал во всем блеске своего Божией милостью королевского достоинства. Сфера его правления распространялась на античные провинции — Галлия, Германия и Италия. Франкское государство охватывало весь географический регион формирующегося Запада; границы королевства упирались в Эльбу и Венский лес. Без политической благосклонности и военной поддержки Карла духовная власть Запада в лице римского папства едва ли устояла бы под ударами лангобардов и византийских притязаний на восстановление былого величия. Такой «широкомасштабный» король не мог считать собор всеобщим, а соборные решения обязательными для необъятной сферы его правления, тем более что на этот собор не были приглашены его епископы и богословы, а председательствовали на нем, по крайней мере па заключительном заседании в Константинополе, Ирина и ее сын Константин, в то время как король франков не был представлен даже эмиссарами.

Карл остро переживал это, настолько были оскорблена его эрдость и унижено чувство собственного достоинства. Между тем разрыв с папой, одобрившим основные положения Никей-ского собора, не вписывался в политическую доктрину, на которой зижделось королевское правление Карла. Поэтому негативная оценка собора в основном касалась вскрытия методических бизъянов, вроде бы увиденных франкскими богословами при толковании отцов церкви в соборных текстах. Они возмущались слабым знанием древнееврейского собравшимися на собор отцами церкви и непримиримо атаковали при этом заносчивость императрицы и императора, настаивавших, чтобы их именовали не иначе как «правители Божьи», а указы называли «божественными указаниями». Как особенно порочное преподносилось вмешательство женщины в Res sacrae[56]собора.

Что касается богословской стороны спора, королевский двор решительно отверг религиозную ценность иконопочитания. Иконы были призваны служить лишь напоминанием о спасительных деяниях и украшением церковных стен. Поэтому вовсе не обязательно настаивать на почитании икон или их уничтожении. Все дело в правильном вероубеждении, а не во внешних его атрибутах, к которым имели отношение иконы и их изготовление. Еще в епископском памфлете 825 года дает о себе знать гнев франкских богословов. Он ощущается в споре с ненавистными греками, но явно приглушенно, видимо, с оглядкой на римского понтифика.

Западный скепсис в отношении восточного культа иконопочитания целенаправленно проявился в мозаичном панно в апсиде домовой капеллы епископа Теодульфа Орлеанского в Сен-Жермен-де-Пре. Так вот, на этом панно в обрамлении исламско-флоральных мотивов изображены в центре лишь кивот завета Господня, херувим и ангел, которые в абстрактном виде представляют Новый Завет Божий в капелле Теодульфа.

Поэтому не вызывает удивления, что Франкфуртский собор, организованный как правоверное собрание из всех провинций Запада, своим острием был направлен против греческого псевдообора, а после получения папской оценки должен был изменить ориентацию и волей-неволей снова обратиться к в общем-то уже отвергнутой ереси Феликса и его покровителя Элипанда из Толедо. Решения по этому вопросу, не вызвавшие никакого удивления, соответственно были помещены в начале капитулярия. И скромном послесловии как в политическом, так и догматическом отношении более острая борьба за иконопочитание получила малоубедительное отражение и, кстати сказать, едва заметное освещение в официозной историографии. Вероучительныс принципы второго Никейского собора были сведены до одного краткого предложения, содержание которого даже присутствующие папские легаты (в их участии проявляется более чем яркая параллель с Никеей) восприняли с определенным противоречивым чувством. Здесь идет речь об обязательном почитании икон вплоть до угрозы отрешения от церкви, что возвращает нас к краткому высказыванию одного кипрского епископа, весьма созвучному разговорам на Никейском соборе, — культа и поклонения заслуживает только Святая Троица.

И все же этот публично не состоявшийся спор с Византией стал вехой на пути принятия Карлом императорского титула, чему к тому же в значительной мере способствовала мнимая «вакансия» на Востоке, под которой понимается пребывание на престоле императрицы Ирины после 797 года. О возрастании престижа Карла свидетельствует также специально для короля франков переписанный от руки и дошедший до нас, по преданию, экземпляр «книг Карла». Он, как и хроники, содержит ссылку на власть Карла над Галлией, Германией и Италией.

Этой сокращенной повесткой дня работа собора, представлявшего основу для общеимперского собрания, видимо, не была исчерпана. Поэтому его программа была расширена и обогащена другими актуальными вопросами, которые, правда, чаще всего заключались в назойливом повторении нескончаемых параграфов «Общего призыва» 789 года. Тем не менее мы встречаем уже на третьем месте заключительное рассмотрение дела Тассилона. Ассамблея стала подходящим поводом для поиска христианского примирения между враждовавшими кузенами.

Также в центре обсуждения оказалось решение Карла, связанное с ценовой и финансовой политикой в пределах его королевства. Это решение было объявлено как заповедь короля. Ее собору предстояло лишь одобрить. «Чтобы никому не было дозволено, будь он клириком или мирянином, когда-либо продавать зерно дороже, чем по недавно установленной общественном мере — шеффелю, будь то во времена излишков или дороговизны; а именно, за один шеффель овса- один денарий, за один шеффель ячменя — два денария, за один шеффель ржи — три денария и за один шеффель пшеницы — четыре денария. Кто же пожелает продавать в виде хлеба, тому придется за один денарий отдать 12 пшеничных хлебов по два фунта каждый; опять же за один денарий — 15 ржаных хлебов при том же весе и, наконец, 20 ячменных и 25 овсяных хлебов одинакового веса. Из общественного урожая зерновых господина короля (в случае его продажи) Гдва шеффеля овса стоят один денарий, один шеффель ячменя — один денарий, один шеффель ржи — два денария и один шеффель пшеницы — три денария. Тот же из нас, кто имеет привилегию в виде хозяйственного двора, должен строжайшим образом следить за тем, чтобы никто из лично зависимых крестьян, принадлежащих к этому поместью, не умер с голода; а что превосходит потребность своего хозяйства, он пусть продаст на свое усмотрение».

Еще в 789 году Карл со ссылкой на Священное Писание потребовал по всему королевству ввести единую систему мер и весов. Данное требование было повторено в 808 году и еще раз — год спустя. Судя по всему, это предписание с определенным успехом было введено в действие. Так, у одной виллы королевского двора Аннап (на территории современной Бельгии) были в запасе шеффели и четверики (старые меры зерна), какие уже и существовали в пфальце. Правда, единые меры не удалось ввести во Франции, несмотря на усилия Карла и Людовика. Региональное многообразие взяло верх над централизованным вмешательством. Этим же обстоятельством объясняется запрет возврата к прежней системе мер и весов, в том числе на этапе позднего средневековья.

Конечно, установленные цены 794 года, к которым, как видно из приводимого текста, в качестве фактора конкуренции добавляется демпинговое предложение из королевских зерновых Запасов с целью поддержания уровня цен, явно наводят па мысль о катастрофическом положении со снабжением, о голоде в последние два года. По сути дела, это — попытка проведения социальной политики в интересах обнищавших масс, хотя она извращает экономические законы, согласно которым нехватка товаров влечет за собой их удорожание, что не обязательно идентично ростовщичеству, однако в нравственном плане облегчает отказ от дополнительной прибыли. Особенно приказ Карла, адресованный управляющим поместьями на королевских или государственных земельных владениях, свидетельствует об ответственности монарха за низшие слои, а также о закономерном внимании Карла к материально-персональному обеспечению привилегий королевских владений.

Кроме того, установление цен является надежным показателем не только многообразного зерноводства на основе расширения интенсивного аграрного хозяйства, но и избытков, реализуемых на рынке. Частично их продажа осуществлялась даже обрабатывающими предприятиями, профессиональными пекарнями, что говорит о первых ростках хозяйствования в городах и предместьях монастырей на основе разделения труда. В этой связи нельзя недооценивать воздействие донесенного преданием взгляда, который, базируясь на библейских свидетельствах, святоотеческих высказываниях и соборных решениях, клеймил связанную с торговлей прибыль как позорное ростовщичество и, стало быть, делал вообще невозможным или по меньшей мере осложнял критический анализ данного вопроса.

Когда, реализуя свои избытки, король пытался стабилизировать цены, в основе этого не обязательно была сознательная демпинговая политика; не исключено, что в этом «заявлении о намерениях» король испытывал влияние устава бенедиктинцев, который также не рекомендует своим экономам продавать с несколько большей выгодой, чем миряне, чтобы тем самым прославить Бога.

Этому фрагменту в интересах потребителя созвучно предписание о монетном деле: «Нам эдикт в отношении денария надлежит исполнять самым добросовестным образом, с тем чтобы в каждом месте, в каждом городе и в каждом порту новые денарии имели одинаковое хождение и чтобы принимали к оплате их без ограничения. Если же монеты с нашим именем и из чистого серебра — полновесные, их следует принимать. Если где-либо отказываются их принять, при совершении сделки купли-продажи, пусть знают: если он — вольный, пусть платит 15 шиллингов во имя короля; если же он принадлежит к батракам, имея собственное дело, то утрачивает товары, предназначенные к продаже, или подлежит публичному стеганию плетью; если же он творит это по приказу своего господина, то господин должен заплатить 15 шиллингов в качестве возмещения, но если только это будет доказано».

Новые денарии с именем или монограммой короля ромбической формы монетные дворы стали чеканить начиная с 793–794 годов. В противоположность первой монетной реформе Карла в начале семидесятых годов эти серебряные пластинки диаметром 2 см весят приблизительно 1,7 г чистого серебра, в то время как их предшественники имели следующие характеристики: 1,7 см диаметром и всего 1,3 г весом. Из этого получается монетный фунт — 409 г серебра по 20 шиллингов или 240 отчеканенных денариев или пфеннигов. Любопытная гипотеза объясняет эту реформу обменом соответствующего зернового эквивалента для взвешивания. Так, 20 зерен крупы соответствовали по весу одному облегченному денарию, а вот 32 зерна пшеницы — одному новому пфеннигу 793 года. Эта гипотеза представляется достаточно вероятной и в том плане, что, согласно полиптехонам и инвентарным спискам Иль-де-Франса, Пикардии и Нижнего Рейна, в те годы и десятилетия именно производство пшеницы считалось процветающей отраслью зерноводства.

Много неясного и с проблемой отказа от приема монет как платежного средства. Не исключено, например, что после вхождения Баварии в состав государственной структуры, где главенствовали франки, из соображений главным образом практической политики вводилась в оборот единая и поэтому новая стандартизированная монета с именем и монограммой короля, как было предписано еще в 781 году в Мантуе для территории Италии. И здесь неприятие новых денег каралось штрафом.

Весьма вероятно, что Карл учитывал прежде всего рынки к востоку от Рейна, где из-за отсутствия монетных дворов в ходу было серебро в слитках.

Кроме того, следует принимать во внимание, что после монетной реформы короля Оффа примерно в 792 году, ориентиром ия которой служил теперь уже устаревший, франкский стандарт на вес и содержание металла в монете, Карл в целях повышения конкурентоспособности своих товаров собирался ввести в оборот более полноценное платежное средство. До сих пор не удалось разобраться в распространенных прежде теориях, объяснявших весовое утяжеление новых денег или возрастанием добычи серебра в Европе, или притоком арабских драгоценных металлов. Однако нам неизвестно о появлении новых месторождений на территории государства франков. Равным образом нет свидетельств импорта серебра сарацинами, что с учетом предполагаемого количества обязательно сказалось бы на ценности месторождений.

Может быть, комплекс этих мер за исключением шагов по унификации в пределах королевства франков в политическом и сугубо практическом плане следует считать опережающими свое время. Если всерьез относиться к активному стремлению Карла начиная с 789 года внести коррективы в культ, церковные песнопения, текстовое предание, шрифты и орфографию, приспособим их к единому, чаще всего римскому образцу, тогда становится понятным намеченная им стандартизация денежных единиц, системы мер и веса в условиях многонационального государства. Король как носитель богоугодного правления, заботящийся о праведном устройстве, охватывающем все сферы жизни, подчиняет и торговлю и житье-бытье единым, незыблемым и неколебимым стандартам. По-видимому, в этих изначальных намерениях следует искать корни той финансовой реформы, которая вплоть до XIII века, когда объемы деловых связей предопределили необходимость нового оживления золотовалютного обеспечения, привязала Запад к единой монетной системе, обеспечив тем самым единое торговое пространство на континенте.

В качестве монет в эпоху средневековья считались только денарий и обулюс, пфенниг и полупфенниг. Фунт и шиллинг остались лишь для арифметических подсчетов. Золотые монеты приказали долго жить еще во времена Мёровингов. В этом заключалось весьма существенное отличие от византийских и арабских золотых монет, определявших торговые отношения в бассейне Средиземного моря.

Некоторые другие параграфы Франкфуртского капитулярия бросают свет на события и происшествия тех лет в тесной связи с девятой главой, посвященной еще оставшемуся в памяти заговору Пипина Горбуна, когда епископ Верденский Петр был вынужден оправдываться перед собранием, подобным суду Божиему. В результате епископ обретает былые королевские милости и почести.

В конце относительно обширного капитулярия встречаются определения, следующие за актуальными выступлениями участников собора. Таковым является указание на то, что поклоняться Богу можно не только на трех священных языках — древнееврейском, греческом и латыни, но и на любом другом. Это соответствовало требованию миссионерской деятельности как основы для восприятия Евангелия. В завершение текста говорится о снятии обязанностей главного капеллана Карла — с Ангильрама, епископа Меца, который имел послушание при дворе далеко от своей епархии. Это был прецедент для всех прелатов, запрещавший им без нужды неоправданно долго оставлять паству или даже посто янно находиться в своих хозяйствах. Таких примеров накопилось предостаточно. В самом конце Карл просит принять в состав свя

336щенного собора и в их связанную общей молитвой братскую общину королевского советника Алкуина, «ученого во всех церковных доктринах». Не только Алкуина, но и его более других волновало прямо-таки зримое обеспечение ожиданий наступления иного мира. Король обеспечил англосаксу эти ожидания в кругу именитых прелатов, вероятно, чтобы выразить ему признательность за усилия по составлению и корректуре «книг Карла».

Ранее не упоминавшийся фрагмент заслуживает особого внимания, ибо речь идет о бедственном положении «собственных» церквей. Капитулярий содержит предписание, что церкви, «будучи учрежденные вольными», ими же могут быть проданы или подарены, однако «непозволительно их разрушать или использовать в светских целях». В этом запрете отражается все убожество нижнего этажа церковной жизни, которая к тому же держалась на плаву только благодаря десятине и девятине, не говоря уже о духовном уровне малопригодного к церковному служению и просто необразованного духовенства. На этом пути еще предстояло много поработать франкской церкви и направлявшему ее королю.

-Добавлено-КОНЧИНА КОРОЛЕВЫ ФАСТРАДЫ

Spoiler (expand)

В разгар обсуждения обширной тематики в рамках собора (богословские конфликты, церковные проблемы, экономические и финансовые вопросы и отказ Тассилона) Карла настиг еще один удар судьбы: 10 августа 794 года во Франкфурте скончалась его четвертая супруга — Фастрада. Вскоре она была предана земле недалеко от монастыря Святого Албана близ Майнца в противоположность ее предшественнице Гильдегарде, похороненной вместе с умершими дочерьми в старой гробнице династии в Сен-Арнульфе неподалеку от Меца. Предположительно, это соответствовало пожеланию архиепископа Майнца и архитектора обители Сен-Албан — Рикульфа, которого можно считать близким родственником покойной. Не исключено, что в разгар лета оказалось невозможным доставить прах умершей по реке Мозель. Согласно ничего не говорящей надписи на памятнике, автор которой Теодульф Орлеанский, Фастрада умерла в самом расцвете лет. Она долгое время хворала, о чем свидетельствует искреннее послание Карла из военного лагеря на реке Энс. Особенно ее мучили страшные зубные боли. Об этом поз- воляет судить описание одного из чудес святого Гора в записи 839 года Вандалберта Прюмского. Автор этого источника сообщает о посещении Фастрадой места захоронения святого и о ее лечении. В благодарность монастырь удостоился ценного дара от имени короля. Правда, в упомянутой грамоте 790 года ни о каком исцелении речи не идет.

Карлу Фастрада родила двух дочерей — Гильтруду и Теодраду. Их имена напоминают имя Гедена (оно было распространено на землях франков, примыкающих к реке Майн) и имя тетки Карла Гильтруды. Последняя благодаря брачным узам с Агилоль-фингом Одилоном стала матерью Тассилона. Возможно, такая связь действительно имела место, но между Карлом и Тассило-ном в момент рождения дочери Карла Гильтруды после 783 года существовали весьма неприязненные отношения. О дальнейшей судьбе Гильтруды нам мало что известно. А вот Теодрада впоследствии становится аббатисой монастыря Аржентёй под Парижем, переданного ею в 828 году с условием пожизненного пользования монастырю Сен-Дени. Кроме того, она была первой аббатисой возникшего позже Вюрцбургского монастыря Мюнстер-шварцах, который, вероятно, учредила на средства из семейного владения. Этот факт снова дает основание сделать вывод о тесных связях Фастрады с франкскими матронами. Тем не менее из этих немногих мозаичных стеклышек складывается намерение Карла через брак с Фастрадой подчинить своему влиянию франкский клан на Майне и привязать его к собственной политической линии. По-видимому, этой же цели служило назначение Рикульфа архиепископом Майнца.

Последним заметным событием 794 года, прошедшим в основном под знаком Франкфуртского собора, наши источники считают то, что королю франков пришлось обратить внимание на масштабные волнения саксов, начавшиеся еще два года назад в нижнем течении Везера. Если в 793 году Карл был занят в основном возведением Фосса Каролина[57] и готовился к военной операции против аваров, то, видимо, объявленные в 792 году в Регенсбурге планы проведения имперского собрания по изложенным причинам предстали как абсолютно приоритетные, хотя его результаты на поверку оказались более чем скромные.

Не позже сентября 794 года один отряд под командованием Карла вторгся на земли саксов с юга, в то время как второй контингент под началом уже набравшегося зрелости сына короля — Карла — форсировал Рейн неподалеку от Кёльна. Используя привычную тактику, франкские войска окружили изготовившихся к бою саксов, сосредоточившихся к югу от Падерборна и к северу от превращенного в крепость Эресбурга. Перед лицом превосходившего вдвое их по численности и изготовившегося к сражению противника саксы дрогнули и сдались на милость франков без боя. Они «обещали, пустив в ход свое лукавство, быть христианами и соблюдать верность королю». Как и в прежние времена, порукой благонамеренного поведения была предоставленная саксами группа заложников. В этот союз были включены и бывшие с саксами заодно фризы. Снова на земли саксов были направлены священнослужители. Работавший среди фризов миссионер вернулся на прежнее место, где беспрепятственно продолжил свои усилия по евангелизации аборигенов.

Король форсировал Рейн и, как почти всегда прежде, перезимовал в том пфальце, «который именуется Ахен». Там Карл провел Рождество и Пасху, которая пришлась на 12 апреля 795 года. Зимнюю паузу в политической активности король посвятил отдыху, охоте и дальнейшим планам в кругу приближенных ему лиц.

-Добавлено-ПОХОД КАРЛА В ОКРУГ БАРДЕН

Spoiler (expand)

После политического зимнего затишья король, проведший Пасху 795 года, а до того Рождество в Ахене, вновь направился на земли в среднем течении Рейна. В Костхсйме на южном берегу Майна, как раз напротив Майнца, он решил провести традиционное имперское собрание. Монарха снова беспокоили вести из Саксонии, которые, вероятно, мешали ему продолжить осуществление планов в отношении аваров. Саксы, в любом случае представители этого «дикого народа», по привычке нарушили свои обещания. Они «не сохранили ни христианский дух, ни верность королю, вновь взбунтовавшись таким образом против двойного иноземного господства».

Центр нового сопротивления в отличие от прошлого года был расположен не в Вестфалии, а южнее Эльбы вокруг Бардовика.

Так или иначе, осенью Карл со своими отрядами вторгся в этот северо-восточный регион Саксонии, предварительно заручившись поддержкой союзников-ободритов на противоположном берегу пограничной реки. Источники сообщают о серьезной воен- пой мощи франков, черпавших моральную и духовную силу в спасительных и благостных святых мощах. По некоторым данным, их возил с собой во время похода аббат Фардульф, тот самый сосланный лангобард, который в 792 г. сообщил Карлу о готовящемся против него заговоре во главе с Пипином. Этой концентрацией военной мощи с помощью своих союзников-язычников Карл собирался нанести решающий удар по саксонской оппозиции, тем более что немалая часть аборигенов перешла на сторону франков.

Едва достигнув местечка Люни-на-Ильменау (правда, подкор-ректированные имперские хроники называют более известный пригород округа Барден — Бардовик), монарх узнал, что при переправе через Эльбу в засаду, устроенную нордальбингами, злейшими врагами, вместе с воинами попал и погиб его союзник, и «вассал», «король» ободритов Витцин. Легко представить, что «ненависть короля к вероломному народу» достигла точки кипения и душа его переполнилась боевым задором. Перед лицом военного превосходства, которое, как всегда, проявлялось в оперативных действиях кавалерийских эскадронов, большинство населения округа Барден предпочло подчиниться королю франков. Пунктом бегства противника вновь стал треугольник Нижняя Эльба — Нижний Везер, Вихмодия и болотистая местность в долине Эльбы, не говоря уже о Трансальбингии.

В отличие от прежних времен на этот раз Карл не стал добиваться признания вины желавшими подчиниться его воле, требовать подтверждения присяги верности и предоставления заложников. Он не колеблясь использовал свое испытанное средство — депортация населения. Как свидетельствует прекрасно информированный хронист из Лорша, «Карл взял такое число заложников, какого никогда не брал за все годы своего правления, какого никогда не брали ни его отец, ни короли франков вообще». Это сообщение дополняется другими записями о том, что франки забрали каждого третьего мужчину для переселения на земли франков. Называется число депортированных — 7070 человек, но это явное преувеличение в целях демонстрации жесткой линии. Стоит особо подчеркнуть, что эта мера затронула главным образом аристократические, руководящие слои саксонского общества. Биограф Карла Эйнхард уже десятилетие спустя отмечает, что переселению с обоих берегов Эльбы на земли франков подверглись 10 000 саксов. Это шаг из целого ряда других, закончивших 804 год.

Миссионерство, низовое звено церковного устройства и состояние графств на завоеванных территориях, несомненно, находились в зародышевом состоянии и не располагали инфраструктурой для всеобщего умиротворения и интеграции. Обезглавлеп-ность руководящего политического слоя после крещения Видукинда в 785 году также способствовала вспышкам мятежей, часто удавалось, особенно в болотистых и непроходимых местностях, избегать столкновений с франками благодаря тактическому чередованию вылазок с отходами. В эффективности таких действий на своем горьком опыте убедились еще римские легионы, а рыцарским орденам начиная с XIII века это еще предстояло познать в Пруссии и Прибалтике. Поэтому переселение людей из мятежных регионов оставалось последним средством длительного умиротворения. Одновременно опустевшие земли заселялись франками.

То, что эти мероприятия бросали вызов и естественному и современному международному праву и даже нашей восприимчивой совести, в комментарии не нуждается, хотя все без исключения современники воздерживались от критического или негативного суждения по этому поводу. Даже Алкуин, весьма щепетильный в вопросах миссионерства и решительный противник «проповедничества железным языком», в своих посланиях поддерживает все действия короля в целях подавления безбожного народа, призванные среди прочего обеспечить приобщение к пра-; ведной вере. Нашему якобы просвещенному и нравственно очищенному веку, ставшему всего несколько десятилетий назад в старой матушке Европе не только свидетелем изгнаний и массовых депортаций, по и мирившемуся с последними, стоило бы воздержаться от оценки тех эпох, которые мы не без основания считаем как минимум полуархаичными, из-за чего их стандарты не могли соответствовать нашим.

Несмотря на эти «перемещения», потребовалось еще почти десять лет до преодоления открытого противоборства между Эльбой и Везером, с чем было связано возрождение церковной жизни в округе Вихмодия и епископской резиденции в Бремене.

-Добавлено-БОГАТЫЕ ТРОФЕИ: «КОЛЬЦО» АВАРОВ

Spoiler (expand)

Еще в военном лагере к королю франков явилось целое посольство из аварской империи, которое в значительной мере приглушило опасения Карла и его советников относительно масштабного реванша — контрнаступления со стороны в общем-то не окончательно поверженного в 791 году восточного соседа, одновременно доказывавшего наличие противоположных взглядов среди аварских руководителей. По свидетельству имперских хроник, у аваров в районе Карпат в ходе вспыхнувшей гражданской войны иссякли силы, их высшие вожди Каган и Югурр, видимо, в 795 году погибли, в результате чего заявили о себе новые главари. Возникшая таким образом сложная ситуация в некогда могущественной империи аваров исключала возможность крупных военных операций на землях в верхнем течении Дуная с пересечением пограничной линии, тем более что политическая раздробленность не допускала единой стратегии против главного противника на Западе.

В этом переплетении отношений, о котором нам мало что известно, всплывает фигура вождя аваров Тудуна, обладавшего «огромной властью в народе и империи аваров». Теперь он, после распада прежних правящих структур, был готов служить победителю успешной кампании 791 года. Об этом свидетельствовало его посольство, появление которого на землях франков выражало, кроме того, готовность приобщиться к христианской религии. Тем самым вновь открылась перспектива расширения границ ойкумены и глобального влияния франков. Не об этих ли успехах короля франков многократно упоминал папа Адриан в благодарность за верность преемнику апостола Петра и Римской церкви? В русле такой перспективы желали действовать теперь неожиданно представшие перед Карлом аварские эмиссары.

Вместе с тем важно заметить, что, судя по поступающим из Паннонии сообщениям, причина войны и ее цель быстро менялись. Поскольку закат прежнего могущества уже не вызывал сомнения, а один из вождей аваров был готов подчиниться франкам да еще принять христианскую веру, привлекала перспектива богатого трофея. На этом фоне отходили на задний план соображения насчет войны с язычниками, санкций из-за союза с Тассилоном или расширения пограничной зоны за рекой Энс.

Ожидания не должны были обмануть. После долгих лет изнурительных войн с саксами, нескончаемой внутренней фронды и догматических споров королевская казна срочно нуждалась в пополнении. Чем же король собирался отблагодарить сторонников, как намеревался привлечь на свою сторону колеблющихся? Количество доходных мест, например аббатств или графств, было весьма ограниченным. Королевские распоряжения о церковном владении дискредитировали уже деда короля (тоже Карла) в духовных кругах. Раздача же государственной и королевской собственности, особенно крупных хозяйств, из-за плохой собираемости налогов и ползучего отчуждения объектов, имеющих привилегии, не могла не подрывать экономический базис королевства и практиковалась лишь как вынужденный шаг. Разве не сам Карл совсем недавно настаивал на возвращении отчужденного государственного владения в Аквитании, чтобы его сын по крайней мере в годичном ритме мог распоряжаться четырьмя королевскими пфальцами в качестве зимней резиденции?

Доступ к аварским богатствам мог одним махом избавить королевство от надвигающихся трудностей, продемонстрировав всему миру бесконечную щедрость и несравненную мощь короля франков. Организуя походы за трофеями в этом и следующем году, Карл хотел добыть легендарное «кольцо» аваров, где, согласно летописям Лорша, «имели обыкновение сиживать короли со своими князьями», между Дунаем и Тисой. Это пространство, как свидетельствуют лангобардские источники, называли еще «Сатриз», то есть «поле». По мнению Вальтера Поля, этой цели можно было достичь «оперативным образом», путем вторжения со стороны соседнего Фриуля, а не посредством развертывания крупных боевых отрядов в нижнем течении Дуная, как это было в 791 году, тем более что противник отступал, уклоняясь от любого соприкосновения.

Хорошие новости из района Карпат, возможно, подкрепленные указаниями из регионов, заселенных франками, наверное, побудили герцога Эрика Фриульского направить отряд под командованием славянина по имени Войнимир, по-видимому, лучше других знавшего аварские земли и населявших их людей, непосредственно в Паннонию. Он вторгся в пределы «кольца, в котором долгое время царило спокойствие», и стал обладателем богатых трофеев. Впрочем, в руки Эрику попали не все сокровища, остальная их часть досталась через год сыну Карла Пипину, королю Италийскому. Согласно сильно преувеличенным рассказам Ноткера из монастыря Сен-Галлен на излете IX века, который описывает страну гуннов как состоящую из девяти кольцеобразных укреплений, усиленных защитными валами, она якобы раскинулась на просторах от Цюриха до Констанцы. Утверждалось, что несметные богатства хранятся в самом недоступном укреплении. Чтобы приблизиться к нему, сегодня надо ориентироваться по единственному кольцеобразно расположенному селению, дворец в его центре и считался центром империи.

Отряд под командованием знающего местные края славянина практически не встретил серьезного сопротивления и стал обладателем накопленных за многие годы сокровищ. Эти богатства с конца VI века складывались главным образом из византийской дани. По имеющимся сведениям, она с 574 по 584 год составляла ежегодно (!) по 80 000 римских золотых монет, с 585 по 597 год соответственно по 100 000, с 598 по 603 год — по 120 000, с 604 по 619 (?) год предположительно по 150 000, а с 619 по 626 год — от 180 000 до 200 000 золотых монет в год. В одном кратком стихотворении неизвестного романского автора, прославлявшего одержанную чуть позже победу Пипина над аварами, к сокровищам ханства были отнесены также уникальная церковная утварь, алтарные покрывала и церковная парча.

Хотя ценность захваченного трудно определить конкретными цифрами, у биографа Эйнхарда дух захватывает от воспоминания о трофеях: «Все деньги и сокровища, накапливавшиеся долгое время, оказались в руках победителя. Трудно припомнить другой такой случай, чтобы франки от войны, которая велась против них (!), обогатились в большей степени и в большей степени умножили свое влияние в округе. До того времени гуннов считали просто бедными. И вот теперь, когда в королевском дворце оказалось столько серебра и злата, а в военных столкновениях были захвачены столь ценные трофеи, логично было поведать, что франкам по праву досталось от гуннов все то, что гунны ранее противозаконно похитили у других народов». Относительно количества награбленного из места хранения традиционно хорошо информированные умбрийские хронисты скорее всего не преувеличивают, упоминая «груженные серебром, златом и ценными облачениями пятнадцать подвод, в которые были впряжены четыре вола». По приказу Эрика Фриульского они держали путь в Ахен. Остальную часть сокровищ после недолгого военного похода туда же, в отцовскую резиденцию, доставил король Пипин, за что удостоился второго хвалебного стихотворения. Его автором скорее всего был придворный, дипломат и возлюбленный дочери Карла Берты — аббат монастыря Сен-Рикье Ангильбер, явно обладавший поэтическими способностями. Трофеи, монеты из благородных металлов, мечи, шлемы и браслеты, а также прочие ценные предметы Карл в знак особой расположенности раздавал королям и высоким прелатам, причем положенную долю получил и папа римский.

Щедрость короля добавила блеска его харизме, он еще больше возвысился как влиятельный монарх Запада над восточно-римскими кесарями.

Ведь захваченные трофеи состояли прежде всего из дани, выплаченной императорами, а также литургической утвари, которой теперь распоряжался король Карл. Превращение Ахена в королевскую резиденцию благодаря этим трофейным поступлениям приобрело весомый смысл и одновременно материальный фундамент. Едва ли случайно хроники Муассака (в развитие хроник Лорша) к исходу 796 года констатируют: «Ибо здесь [в пфальце Ахена] он укрепил свою резиденцию; воздвиг удивительный по размерам храм, в котором двери и решетки были сделаны из бронзы. В меру возможностей и как это приличествовало, он исполнил весь декор храма с необыкновенной тщательностью и достоинством. Также построил там дворец, который назвал Латеранским, и приказал доставить в Ахен сокровища из покоренных империй. В этом месте он воздвиг и многие другие великие строения». Немалая доля из этих богатейших сокровищ досталась циркам королевства в виде пожертвований во имя укрепления душеспасительного авторитета храмов Божьих. Самыми знатными пучателями даров были епископы и аббаты, но не стали ис-пючением светские люди, графы и придворные. «Кроме того, он шкодушно отблагодарил дарами из этих сокровищ верных ему», — свидетельствует один хронист.

Из посланий и поэтических произведений мы узнаем, что особо ценные дары достались митрополитам, которым впоследствии Карл уделил особое внимание в завещании. Архиепископ из рук Лиутгарды, тогда еще не повенчанной с королем, получил серебряное блюдо и кадильницу; Павлин, ученый патриарх Аквилейский, удостоился двух золотых браслетов. Даже королю Оффе, с которым еще несколько лет назад Карл вел своего рода торговую и таможенную войну, были отправлены, по свидетельству Алкуина, перевязи и две шелковые мантильи — для прославления Бога и распространения имени его.

От тех пожертвований почти ничего не сохранилось. Исключение, пожалуй, составляет ценная дароносица в форме кувшина бургундского аббатства Сен-Морис д'Агон в Валлисе (Вале); эмалевое украшение обязано не степному искусству, а, по наблюдениям Андреаса Алфелди, скорее всего представляет собой булавовидный скипетр аварского происхождения.

-Добавлено-КОНЧИНА ПАПЫ АДРИАНА I

Spoiler (expand)

В сознании Карла это проявление милости Божией (в виде богатого трофея) стало возможным благодаря великодушному соучастию апостола Петра и его преемника в Риме — папы Адриана. В соответствии с этим из полученного трофея Карл велел отобрать немалое количество даров для высокочтимого святого отца. Однако королевские дары достигли Вечного города, когда папа уже отошел в мир иной. После долгого понтификата, одного из самых длительных за всю историю церкви, папа Адриан I скончался 25 декабря 795 года, и уже на следующий день состоялось его погребение в соборе Святого Петра.

Эта весть потрясла короля, который в начале нового года собирался отправить в Рим верного ему Гомера, уже неоднократно упоминавшегося аббата Ангильбера, чтобы передать собору Святого Петра соответствующую долю аварских сокровищ. Эйнхард свидетельствует, что по усопшему Адриану Карл «рыдал как по брату или сыну, который был для короля любимейшим другом». В послании Карла преемнику на престоле апостола Петра король говорит о мучительной боли, причиненной ему вестью о кончине папы. По свидетельству хроник Лорша, Карл распорядился отслужить молебны по умершему папе во всем королевстве и сделать многочисленные смиренные дары по этому поводу. Даже дары, отправленные в ту пору в Англию, не в последнюю очередь имели отношение к памяти усопшего Адриана I.

Объявленный траур ни в коем случае нельзя рассматривать как просто дипломатическое почтение или официальное проявление соболезнования в адрес Римской церкви. Несмотря на имевшие политический подтекст эпизодические трения между понтификом и королем франков, этот траур носил глубокий и искренний характер. Так, в шестидесятые и восьмидесятые годы Адриан I не раз испытал разочарование, ожидая от имени церкви широкую реституцию патримоний. Адриан I оказался обойденным и при переговорах короля с его внутрииталийскими врагами и противниками. Мало того, Адриана вообще сознательно изолировали от всякой информации. Король, в свою очередь, был чувствительно обижен и раздражен богословски обоснованной и церковно-по-литически выверенной линией на согласие папы со вторым Ни кейским собором 787 года как апофеозом нового сближения между Востоком и Западом. Тем не менее в обоих жила неистребимая уверенность, что только рассчитанный на перспективу и осно

346ванный на взаимном уважении и даже любви к ближнему союз между папой римским и королем франков мог обеспечить богоугодное благополучие в связке «государство и священпослужение, королевство и церковь». Разве не Карл над криптой апостола Петра подтвердил факт дарения своего отца Пипина, торжественно вручив соответствующую грамоту? Разве не сам римский понтифик произвел помазание сыновей Карла Людовика и Пипина на королевское правление, обновив духовное родство между преемником апостола Петра и новой королевской фамилией франков? Разве их личные встречи не были отмечены уважением и симпатией, а также все возрастающей сердечностью, когда Карл в 774, 781 и 787 годах посещал преемника апостола Петра в Риме? В своем известном послании 782 года Адриан I превозносил Карла как своего Константина, как щит Римской церкви и ее интересов, а в одном стихотворении с посвящением в предназначенном; для короля экземпляре предваряет «Дионисия-Адриана». Это был сборник канонов церковного права, принятых на предыдущих [соборах, и папский декреталий. В этих документах понтифик дает понять, что король франков может полагаться на неизменную поддержку князей апостолов, если он будет принимать к сведению правовые притязания Римской церкви и следовать ее заповедям.

Как и его отец, Карл полагается на ходатайство апостола Петра, которое обещает ему исполнение его предприятий. Эта «Петрова мистика», связывающая папу с королем франков, образует фунамент, являясь ориентиром в действиях Карла. Как сказано в политическом завещании Карла от 806 года, зашита Римской церкви и наместника Христа одновременно является задачей всей династии. Согласие с апостолом Петром и его викарием в Риме — существенная основа королевского правления. Она проявляется в непререкаемой верности обладателю престола апостола Петра. Нелегко было правоверному королю и в вопросе культа икон, учитывая мнение папы и его авторитет в области вероучения, прекратить публикацию Libri Carolini, одновременно подтверждавшую тогдашний уровень богословия франков или, точнее го-$оря, богословов и ученых при дворе короля Карла! В этой уступке римскому вероучению нельзя видеть поверхностный оппортунизм или даже боязнь духовного противостояния. Скорее всего было подтверждением мнения, что внутреннее несогласие с преемником апостолов серьезно поколеблет основы королевства франков, которое базировалось не только на своеобразном на- родном фундаменте, и вообще может поставить под сомнение преемственность правления династии Каролингов. Незабываемым осталось папское решение 751 года в пользу франкских мажордомов, одновременно покончившее с королевством последних Меровингов и указавшее на нарушенный богоугодный порядок.

С тех пор союз с Римом и внутреннее единомыслие с папой сделались сердцевиной политических убеждений Пипина и Карла в той мере, в какой в их эпоху вообще было возможно экстраполировать политический аспект в качестве отдельной категории действия из сферы общего сознания. Этой центральной директиве действий принципиально были подчинены все существенные шаги короля. Подобный взгляд, правда, не вытекает из биографии Карла в изложении Эйнхарда, поскольку он отводит решающую роль папе только в определенные моменты истории франков, прежде всего в житии своего героя, например, при переходе королевского правления к отцу Карла Пипину или в связи с принятием императорского титула. В этих случаях, кстати сказать, ощущался ярко выраженный негативный акцент. Эйнхард воспринимает Карла как преемника античных Августа и Цезаря. Пример такого подхода он видел главным образом в биографиях Светония; к этому его подталкивал собственный жизненный опыт, когда с треском рушился прежний баланс власти между церковью и королевством и дело шло уже к утрате властного статуса, сориентированного на языческую и христианскую античность, воплощенного самим Карлом и отразившегося в его жизни. Кстати сказать, этого опыта был начисто лишен его преемник Людовик. Со вступлением на трон Людовика Благочестивого явное и поначалу даже возраставшее влияние церкви явилось следствием проводимой долгие годы политики Карла. Всячески поощряемая и направляемая им христианизация общества почти неизбежно обеспечила религиозным силам в лице морально обновленной церковной иерархии преимущественное положение также при формировании и без того еще не полностью сложившегося государственного сектора, которому народные представления о правлении, особенно о королевском правлении, оказались не в состоянии противопоставить ничего равноценного. Собственные годы правления в значительной степени были свободны от этого напряжения. Только в эпоху Карла папство окончательно освободилось от восточноримских оков. В ходе противоборства с королевством лангобардов, чьим правопреемником стал правитель франков, и также с хозяевами соседних территорий Римская церковь создала 348 основу для последующего возникновения церковного государства, для формирования и расширения которого требовалась помощь Карла. В свою очередь, королевство франков, управляемое своим монархом, целеустремленно проводило политику экспансии в направлении южных земель бывшей Галлии, Северной и обширных регионов Центральной Италии. Карл присоединил Баварию, затем через Саксонию и примыкающие пустынные местности между рекой Энс и Венским лесом вторгся в некогда языческие территории, занявшись интенсивным миссионерством по крайней мере на землях между Рейном, Везсром и Эльбой. Эта экспансия ускорила процесс, обеспечивший в итоге возникновение Западной империи.

Очевидное превосходство королевства франков, ощущаемое и в известных словах, произнесенных Карлом в адрес преемника Адриана I вскоре после его интронизации, предотвратило возникновение противоречий между притязанием на духовное лидерство и королевской властью, «подпиравшей» папу и исходившей из внутренней необходимости. При всем различии характеров Карла и его сына Людовика, существенные черты которых проявляются также в разных концепциях и практике правления, оба воплощают преобладающие тенденции времени. Однако одному они как бы гарантировали успех, а другому — неудачу, по крайней мере на взгляд ретроспективно мыслящего пророка, каковым оказывается историк, по остроумному выражению Фридриха Ницше.

Свидетельством этих тесных уз между папой и королем франков является удивительная эпитафия, высеченная золотыми листерами на мраморной плите. Монарх вскоре после смерти понтифика отправил ее в Рим, чтобы украсить захоронение первосвященника Адриана; она и сегодня врыта в землю портика собора Святого Петра неподалеку от центрального портала. Сделанная из черного североальпийского мрамора размером 2,20x1,17 мм, обрамленная стилизованным орнаментом в виде вьющихся растений с позолоченными литерами так называемого каролингского шрифта, приближающегося к античным римским надписям, по своему внешнему облику напоминающего древние рукописи придворной школы с применением золотых литер на окрашенном пурпуром пергаменте.

Особенно это касается ценного образца старины, уже упоми-навшегося выше и вошедшего в историю в честь его автора как Псалтырь Дагелайфа. Листы этой рукописи, напоминающие чуть более поздний так называемый Евапгелистарий Годескалька, обрамлены фризом, украшенным орнаментом. Эта характеристика позволяет сделать вывод о том, что и рукописи и эпитафия выполнены в одной и той же мастерской, а текст надписи с высокой долей вероятности был составлен Алкуином, в то время как произведение на ту же тему его нередко более удачливого конкурента Теодульфа Орлеанского увековечено не в камне. Создание мемориальных знаков, призывающих к молитвенному поминовению усопших во имя сближения с их душами в потустороннем мире и смягчения привязанных ко времени наказаний за совершенные грехи, широко утвердилось в период понтификата Григория Великого, о чем свидетельствует появление списков умерших (в монастырях), метрических книг, поминальных списков и мемориальных реестров, учреждение «молитвенных союзов» и нанесение эпитафий на надгробные камни.

Цели сострадательного поминания служили и надписи, которые Карл велел сочинить в память о скончавшемся римском папе, а именно в поэтической конкуренции между Теодульфом и Алкуином. Епископ Орлеанский решил поставленную задачу традиционным образом. В своей эпитафии король выражает глубокую скорбь в связи с кончиной папы, «красы церкви», «светоча града и всей земли». В тот скорбный день, пишет поэт, Карлу вновь припомнились уход из жизни родителей, душевные страдания, связанные со смертью его отца Пипина, и страшные переживания из-за кончины его матери Бертрады. К посетителю собора Святого Петра обращена просьба пожелать «безмятежного покоя» душе отошедшего в мир иной Адриана. «Король и Бог, сохрани раба Твоего!» Теодульф в заключение дает волнующее Меmento mori[58]: «Кто бы ты ни был, читающий этот стих, знай, что однажды ты станешь тем же, что и он. Ибо всякой плоти уготован этот путь». Не случайно открытый саркофаг под известной фреской эпохи раннего Ренессанса с изображением Троицы во флорентийской церкви Мария Новелла содержит следующую приписку: «Fu qia che voi sete, e quellqui son voi ancor sarete»[59].

Если отставить эмоциональную форму обращения и чувственную интонацию высказывания, перекинувшего мостик между смертью собственных родителей и болью Карла по кончине понтифика, то остается сравнительно традиционная просьба молиться об умерших и помнить о них. Правда, это прошение особо выделяет инициатора, а также втягивает скончавшегося папу в эмоциональную орбиту, связывающую короля с его родителями. Этот, безусловно, самим королем заданный контекст приобретает реализацию в стихотворении Алкуина, которому выпала особая честь быть выбитым золотыми буквами на мраморе, — эпитафия Адриану — одновременно своеобразная дань памяти здравствующему Карлу. И в этой надписи сам король адресуется к потенциальному читателю и смиренному наблюдателю. Алкуин также вначале славит покойного папу и его благочестивых родителей; но значимость его определяется прежде всего заслугами, которые он стяжал, — «умножал привлекательность храмов, кормил бедных; силой своего учения он воздвиг твои стены, Римский град, известная глава и краса всей земли». Этот раздел заканчивается предложением: «Славу его не попрала даже смерть… она шире распахнула ему врата в жизнь».

Тем самым намечается новая тенденция в стилевом оформлении надписей, которые существенно отличаются от прошения Теодульфа о молитвенной памяти о скончавшемся папе.

Ходатайство об отошедшем в мир иной Адриане должно содержать молитву о жертвователе! «Наши имена Я [Карл] связываю одновременно со званиями: всеизвестный Адриан и король Карл, я и Ты, Отче. Пусть каждый читающий это поэтическое слово, смиренно попросит, переполняясь благостью в сердце: Боже, помилуй великодушно обоих». Когда прозвучит труба, возвещающая о начале Страшного суда, воскреснет Адриан с князем апостолов и «войдет в радость Господню». Тогда, честнейший Отче, прошу Тебя, помни сына Твоего, повторяя: вместе с отцом пусть ее обретет и сын мой». Вдвойне крепкие узы связывают здравствующего и усопшего: король еще при жизни хочет быть причастным к молитве, совершаемой у могилы Адриана в Соборе Святого Петра. Скончавшийся понтифик — «уже праведник, взошедший в селения блаженных, он вместе с апостолом Петром в день Воскресения и Страшного суда войдет в радость Господню; подобно святому у престола Всемогущего Бога он станет ходатаем за своего единородного, короля Карла». Не папа, а сам Карл особым образом нуждается в молитвенной поддержке и памяти. «Призыв, обращенный к скончавшемуся папе и читателям, молиться за Карла выделяет эпитафию Адриана из всех сохранившихся и дошедших до нас эпитафий и превращает ее в неповторимое свидетельство того времени» (согласно высказыванию Себастьяна Шольца). Недалеко от крипты князя апостолов Адриан I стал для короля Карла несравненным ходатаем и целителем души

Это основание специфическим образом материализует мистическое отношение к апостолу Петру и органичную связь с Римом, получившую эмоционально-правовое оправдание в духовном родстве и дружественном союзе между королем и папой. Прежде всего эти духовные и религиозные узы питали политику короля Карла, именно о них еще в эпоху мажордомов на одном епископском соборе было заявлено как об основе основ существования франков.

[Аспарух]

ИЗБРАНИЕ И ИНТРОНИЗАЦИЯ ПАПЫ ЛЬВА III

Spoiler (expand)

Уже на второй день Рождества, праздника первомученика Стефана, скончавшийся Адриан I обрел своего преемника в лице Льва III. Новый папа, как и его предшественник, сформировался в лоне Римской церкви, сделав карьеру в папской гардеробной, где, кроме облачений, хранилась также церковная утварь. В отличие от Адриана I он не имел отношения к городской аристократии, и уже в юном возрасте родители — Атцуппиус и Элизабет — отдали его на воспитание церкви, где он дошел до кардинала Санта-Сузанна.

Нам ничего не известно о партиях или фракциях, поддержавших возвышение Льва. В книге папств его житие, вполне сравнимое по структуре с биографией Адриана, в линейном изложении обрывается на 801 годе, то есть на следующий год после коронации Карла как императора, хотя почти двадцатилетний понтификат Льва III также один из самых продолжительных в истории церкви. Таким образом, особенность правления Карла заключалась в том, что ему было суждено стать партнером только двух римских понтификов.

Книга папств (Liber Pontificalis) характеризует Льва как целомудренного человека, отличавшегося красноречием и величием духа, а также мужеством. Он сделал немало пожертвований для римских храмов. Прежде всего отмечаются выполненные по его настоянию украшения трапезной в Латеранском дворце, извест ные нам, правда, лишь из дошедших, по преданию, рисунков и попыток реставрации, но тем не менее дающие определенное представление о концепционных политических взглядах этого папы. Главным для него было отношение между светским и священническим правлением. В историческом контексте этот подход обнаруживал связь с папой Сильвестром I и императором Константином, а в современном ему плане такой взгляд проецировался на него самого и на короля Карла.

Нам мало что известно о силах, работавших на однозначное и стремительное возвышение кардинала, сферой деятельности которого была гардеробная, в отличие от его оппонентов, уже несколько лет спустя породивших серьезный кризис понтификата Льва III и даже угрожавших его жизни. Судя по всему, их имена следует искать в высших структурах ватиканской бюрократии, которые скорее всего оказались не у дел в рождественские дни 795 года.

Непосредственно после интронизации новый папа связался с королем франков. Согласно тексту подробного ответа, направленного Карлом преемнику Адриана I, король получил своего рода уведомление об избрании, как это было принято издревле, однако по отношению к императору в Константинополе! К радости Карла, в послании содержалось обещание хранить нерушимую верность королю франков. Столь дружеские слова были призваны смягчить острую боль, которую испытал Карл в результате смерти «любимейшего отца и самого верного друга». Папские эмиссары прибыли не с пустыми руками: они передали королю особой значимости дары — ключ к могиле апостола Петра и знамя города Рима, предположительно в виде трезубого полотна наподобие более поздней мозаики триклиния в Латеране; похожие дары Карл получил некоторое время спустя из рук патриарха Иерусалимского. Ключ к могиле апостола Петра мажордому Карлу Мартеллу, деду нынешнего правителя франков, отправил еще папа Григорий III. Знамя и ключ символизировали покровительство и правление, причем их передача означала политическую взаимосвязь между дарителем и одаренным. При сдаче Уэски и Тортосы командующему франкскими войсками также имела место передача ключей в знак капитуляции. Соответствующая сцена изображена и на «ковре Байи», не говоря уже о церемониальной сдаче Бреды в 1625 году испанскому командующему графу Спиноле на величественной картине Диего Веласкеса.

Ключ от могилы апостола Петра и знамя города однозначно указывают на хоть и не обозначенное, однако признанное положение правителя франкоп в качестве покровителя пап и Вечного города, отраженное в официальном титуле «патриций римлян». Поэтому вполне логично, что папское посольство от имени своего господина призвало короля, «чтобы он направил кого-нибудь из своей знати для приведения римского народа к присяге верности и подчинения королю». Тем самым содержащийся в титуле патриция лишь намек на правление был наполнен правовым содержанием. Заметим в этой связи, что в одно из своих прежних появлений у могилы апостола Петра король Карл просил Адриана I о позволении ступить на территорию Вечного города и посетить основные римские храмы. Рим и римляне в начале 796 года оказались в том же положении, как до них Беневенто и его жители, которым несколько лет назад пришлось присягать на благо- I намеренное поведение и лояльность.

Согласно подкорректированным имперским хроникам, придворный короля Ангильбер во главе посольства был направлен и Рим, чтобы передать папе его долю захваченных у аваров сокровищ. Речь шла о ценностях, список которых составлялся по указанию короля для скончавшегося Адриана I. Биограф Эйнхард впоследствии отметил чрезвычайную щедрость Карла, пожертвовавшего много чего для украшения собора Святого Петра.

В двух документах (в упомянутом ответном письме Карла Льву III и в инструкции для Ангильбера) как в зеркале сфокусированы политические и религиозные установки Карла на этом важном этапе совместного пути короля франков и преемника апостола Петра. Вместе с тем оба документа отбрасывают первую мрачную тень на нового папу.

Нельзя не заметить, что Карл против обыкновения в своей прежней переписке с папами сейчас при указании адресата вначале упоминает самого себя, что позволяет сделать вывод о новом акценте во взаимоотношениях короля с папой. Далее Карл призывает получателя письма обратить серьезнейшее внимание на инструкции, о которых ему расскажет его помощник и придворный Ангильбер, «чтобы Вы осознали… что требуется для возрастания Святой церкви, а также для укрепления Вашего служения и для усиления нашего патрициата». Эта формулировка ясно дает понять, что положение папы Льва не являлось однозначным, ибо нуждалось в постоянном подтверждении. По-видимо му, сведения об этом королевский двор получил из кругов, связанных с папскими эмиссарами.

В центре объемного послания в адрес понтифика оказывается раздел, нередко из-за ошибочного понимания и обостренной интерпретации, по нормативности и стилю сравнимый с папскими декреталиями, на взгляд монарха, определяющий и разграничивающий задачи светского и священнического служения, то есть королевства франков и римского папства. И эти предложения недопустимо выдергивать из общего контекста перемен в понтификате и тех проблем, которые уже тогда, казалось, начали обращать на себя внимание в личности нового понтифика. Так, в послании говорилось: «Подобно тому, как я заключил союз священного родства с Вашим предшественником, точно так же я желаю укрепить нерушимый союз верности и любви с Вашим Святейшеством». Далее следует изложение трех основополагающих моментов этой обновленной клятвенной дружбы: «Наша задача такова: с Божией помощью отвращать церковь Христову от вторжения язычников и защищать от разорения неверующих вовне. А изнутри обеспечивать признание соборной веры. Ваша задача, Святой отец: вместе с Моисеем воздеть руки для поддержки нашего воинства, дабы народ христианский через Ваше ходатайство пред Богом как Главой и Дарителем неизменно брал верх над врагами имени его и дабы прославлено было имя нашего Господа Иисуса Христа во всем мире».

Такое разделение труда в христианском обществе при поверхностном взгляде на вещи якобы отводит папе сугубо пассивную роль молитвенника, а вот королю — активную роль борца за веру извне и блюстителя веры внутри. Такого рода подход вполне соответствует представлениям не в последнюю очередь Адриана I о том, что главным образом молитва понтифика и одновременно преемника князя апостолов гарантировала триумф над язычеством неверием, который Карл не раз имел моральное право записать себе в актив. К этому контексту добавляется стремление короля к хранению подлинной веры, отвержение ересей, забота о правильном культе и соблюдение церковно-правовых норм исключительно сообразно обязательному вероучению и догматам Римской церкви. Разве Карл не заявлял о признании им римского толкования церковных песнопений, литургии и церковного права, принимая из рук папы аутентичные кодексы и руководствуясь ими в своих реформаторских усилиях?

Карл не был царем и священником по примеру ветхозаветного Мелхиседека. Он принял геласианское учение о двух властях, отводящее приоритетную роль священнику по причине его ответвенности за души верующих на Страшном суде, если даже, как уже было сформулировано в «Общем призыве» 789 года, он ориентировался на святого царя Иосию, «который старался возложенное на него Богом царствие отозвать путем странствий, улучшений, назидания и почитания настоящего Бога». Карл не нося гает ни на вероучительный авторитет преемника апостола Петра, ни на его священнические или епископские функции, например совершение святой евхаристии и святых таинств или рукополо жение. Тем не менее явный акцент на защиту и сохранение веры изнутри указывает на одухотворение королевского достоинства, что предполагает корректирующее высшее надзирание над христианским обществом, причем не нарушая папские, епископские и священнические привилегии.

Бросается в глаза кажущийся переход границы с учетом конкретной ситуации в начале 796 года. Ведь эти программные установки дополняются весьма странными назиданиями по адресу получателя послания, каковым являлся новый папа.

Так, Лев III должен строго придерживаться канонических предписаний и догматов святых отцов, «своим образом жизни давать примеры святости в целях назидания христианства» и даже быть светочем для людей. И эти странные размышления, включенные в послание, изначально задуманное как поздравительное в адрес нового преемника апостола Петра, наводят на мысль о целенаправленном воздействии слухов из римского посольства при дворе франков.

В инструкции для Ангильбера Карл, естественно, выражается еще однозначнее. Королевский эмиссар должен призвать папу следовать серьезному (!) образу жизни, соблюдать каноны и смиренно руководить церковью, причем он должен осуществлять это в соответствии с атмосферой на переговорах. Но прежде всего королевскому эмиссару следовало уберечь папу от симонистской ереси, от торговли должностями, и вообще разъяснить папе все то, что Карл и Ангильбер нередко бурно осуждали в своем кругу Вместе с тем Карл примирительно заклинает папу, чтобы он, подобно Адриану, «стал для нас смиренным отцом и за нас несравненным ходатаем».

В душе Карла происходило явное борение между надеждой и недоверием. Первые вести из Рима определили выбор четком интонации.

Если в 772 году юному Карлу противостоял опытный, безукоризненный Адриан, то теперь партнером зрелого монарха оказался явно не застрахованный от промахов Лев III, не сумевший заручиться поддержкой даже своего ближайшего окружения.

Было ясно, что этот понтификат начался не под счастливой звездой.

-Добавлено-ЗАХВАТНИЧЕСКИЙ ПОХОД В ЗЕМЛИ АВАРОВ

Spoiler (expand)

Уверенность Карла в своей правоте, проявившаяся в самом характере его послания святейшему отцу, вероятно, была связана с тем, что годом раньше один из аварских князей, по имени Тудун, заявил о готовности покориться королю франков и принять христианство, что и произошло зимой 795–796 годов.

Тудун прибыл с многочисленной свитой в Ахен, где его крестил сам король Карл. Такую честь духовного родства Карл уже оказывал в 785 году вождю саксов Видукинду. Осыпанный богатыми подарками и почестями как союзник франков, аварский князь вместе со свитой покинул резиденцию короля франков и вернулся в свои родные Карпаты. Правда, отступничество от монарха и Евангелия, как сразу же отметили хронисты, не заставило себя долго ждать, ибо в родных местах окрещенный вождь столкнулся с обстановкой, противоречившей его новой политической: и религиозной ориентации. Тем не менее сам обряд крещения и обращения гуннов в новую веру произвел на современников глубокое впечатление. Так, безусловно, самый даровитый поэт в монаршем окружении — Теодульф отметил успех Карла возвышенными стихами, вызывающими огромный интерес в культурно-историческом плане: «И вот пришли авары, арабы и кочевники, низко склонившись перед королем. Ко Христу обратился гунн с заплетенными в косы волосами. Совсем недавно еще буйный и дикий, он предстает смиренным и покорным».

Распад вызывавшей всеобщий страх империи аваров шел полным ходом: военное преимущество, которое «гражданская войнта», как имперские хроники именуют противостояние между Каганом, Югурром и другими вождями кланов, давало противникам большие возможности. Вспомним, герцог Эрик Фриульский с помощью славянина, хорошо знакомого с местностью, достиг безлюдного «кольца» в долине рек Тиса и Дунай, где захватил гигантские трофеи для короля Карла, которые после распределения на территории формирующегося Запада от Англии до Рима ярко продемонстрировали щедрость короля и харизматический настрой монарха, проявившиеся в материальной поддержке собора Апостола Петра.

Между тем в пределах «кольца» оставались еще неизъятые сокровища. Завладеть ими и доставить в Ахен Карл поручил своему сыну Пипину, королю Италийскому, в то время как он сам в сопровождении Карла юного и Людовика Аквитанского вновь пошел войной на мятежных саксов. При поддержке немногочисленных алеманских и баварских отрядов Пипин через Фриуль вышел к Дунаю, где контингента соединились. В военном лагере на территории Саксонии до Карла дошли два радостных сообщения из юго-восточных регионов. В одном из них говорилось, что новоизбранный Каган провел Пипина вдоль Дуная и заявил о своем подчинении франкам. Как говорилось в достаточно бездарном произведении «Ритм о победе Пипина над аварами», Каган воскликнул: «Приветствую тебя, наш господин, я в руки передам тебе империю свою. Вместе с последним комком земли и листочком с дерева, лесами, горами и холмами, со всем, что растет… и дети наши будут в подчинении твоем». Впрочем, Каган ничего не сказал о военных действиях, отдав предпочтение мирному урегулированию. По-видимому, часть его народа переправлялась на другой берег Тисы, чтобы таким образом избежать франко-италийского вторжения. Вторая дошедшая до Карла весть содержала данные о том, что его сын форсировал Дунай и достиг «кольца». Пипин словно подбирал остатки трофеев за Эриком Фриульским и в конце года доставил их в Ахен к отцу, «который с радостью ожидал его прибытия».

Предполагаемый ответный удар аваров в 791 году, возможно, вызванный строительством Фосса Каролина с целью соединения речных систем Рейна, Майна и Дуная и не позволивший Карлу более масштабно использовать военную мощь против саксов, на деле оказался блефом. Франки вместе с союзниками сами осуществили грабительские походы на земли противника, а соперничавшие друг с другом князья были не в состоянии оказать ни политическое, ни военное сопротивление. Исчезновение аваров с исторической арены наметилось уже в этом распаде власти, хотя экспансия франков не достигла старой пограничной зоны между рекой Энс и Венским лесом и не перешла гребень Венского леса. В Паннонии, на территории которой возникла нынешняя Венгрия, правил Тудун. Он сначала формально покорился франкам, и то время как часть его народа (об этом уже говорилось выше) переместилась на восток и осела на противоположном берегу Тисы, открывшись с фланга болгарам.

Хотя в биографии короля Карла Эйнхард в значительной стс пени ориентируется на житие античных императоров и их взгля ды, уделяя церковной тематике весьма скромное место, бросает ся в глаза, что захвату трофеев на аварских землях он посвящает взволнованные строки, в то же время ни словом не обмолвившись о миссионерских усилиях на этих землях. В том же духе фиксируют исторические события и имперские хроники. Конечно, произошедшее в 798 году возвышение Зальцбурга до уровня архиепископии усилиями приближенного к Карлу Арна, в результате чего одновременно возникла баварская церковная провинция, объяснялось и миссионерской деятельностью в юго-восточном регионе, эффективность которой, на мой взгляд, справедливо была поставлена под сомнение более поздними исследованиями. Ничего изменить в этом деле не мог и обращенный к Арну призыв Карла, отмеченный в одном более позднем источнике, — «идти в земли славян, проявлять заботу о всей территории, налаживать церковную жизнь в епископском духе, укреплять народы в вере и в христианстве путем проповедничества». Освящать храмы, назначать священнослужителей, проповедовать народу- со всем этим Арн вроде бы справлялся наилучшим образом.

Вообще впечатление о серьезной и тщательной евангелизации связано, очевидно, с отдельными священнослужителями — участниками военных походов 795–796 годов во главе как раз с Арном Зальцбургским и высокочтимым Павлином Аквилейским.

Именно они представляли территории, граничившие с поселениями языческих гуннов. Отмечался также резонанс на оценки и планы этих влиятельных личностей, прежде всего в посланиях Алкуина. Именно он с появлением новой сферы миссионерства подверг прежние методы обращения саксов в христианство смелой и уничтожающей критике.

Впрочем, уже тогда наметился продолжительный конфликт между церквами Зальцбурга и Аквилеи в сфере ответственности за миссионерство в юго-восточном регионе, которому положил наконец Карл в 811 году. Монарх повелел считать приток Дуная Управу «мокрой границей» сфер влияния. До того, по крайней мере до 803 года, процесс евангелизации на противоположном берегу реки Энс складывался крайне сложно, перемежаясь частыми бунтами.

Когда сопровождавшее Пипина духовенство достигло берега Дуная, состоялось импровизированное заседание собора под председательством епископа Аквилейского. В откровенно прагматическом ключе было достигнуто взаимопонимание относительно некоторых аспектов целенаправленной миссионерской деятельности среди аваров. Его участники единодушно решили, что весьма трудно вводить «этот грубый и неразумный народ, невежествен- ный и безграмотный» в тайны христианской веры. Здесь нельзя использовать принуждение или откровенное насилие.

Несмотря на устоявшиеся привычки и заповеди, крещение может совершаться по субботам, за исключением крещения детей, для чего, как правило, отводятся праздники Пасхи и Троицы. В этом допущенном исключении косвенно проявляется серьезная проблема миссионерства и связанного с ним умиротворения: нехватка священнослужителей стала существенным препятствием при распространении Евангелия уже среди саксов.

Неплохо устроившись аббатом монастыря Святого Мартина в далеком Туре, Алкуин, как обычно, не скупился на добрые советы своим корреспондентам, которые, правда, отдавали должное его безграничному прямодушию и взвешенной оценке прежней миссионерской деятельности. Между тем прижившийся на континенте англосакс еще годом раньше установил контакт с герцогом Эриком Фриульским и поэтому обладал всей информацией, связанной с аварами. Не в последнюю очередь из-за территориальной близости с покоренными племенами он вскоре обратился к епископу Аквилейскому Павлину с просьбой подсказать, что тот собирается предпринять в миссионерском плане, тем более что аварские эмиссары направились к королю и обещали признать его королевское достоинство, а также принять христианскую веру. Он также просит совета у епископа Арна Зальцбургского, очевидно, сопровождавшего отряды Пипина, направлявшиеся к Дунаю. Одновременно он успокаивает его в раздумьях о мощи противника: «Та империя была крепкой и сильной, но крепче тот, кто ее одолел: в его руке вся мощь королей и королевств».

Этим посланием Алкуин открывает также интеллектуальную кампанию против прежней миссионерской деятельности, на его взгляд, в основном оказавшейся неудачной. Основную причину этого он видит во взыскании церковной десятины: «Провозвестник благочестия, но не мытарь, ибо новая душа должна быть вскормлена молоком апостольской веры, пока она растет и крепнет, обретая способность воспринимать жесткую пищу. Но десятина, как говорят, подрывает веру саксогё». Резкая критика бесчувственных действий переплетается у него с детальным выделением собственных недостатков: «Как мы можем набрасывать ярмо на шею невежественных, непосильное ни для нас, ни для наших братьев?» Совершенно естественную поэтому мысль о необходимости отказаться от требования взыскивать с аваров десятину Алкуин повторяет и в своем настоятельном обращении к королю. Поэтому стоит взвесить, пишет он, «могли ли апостолы, наученные тем Богом Христом и посланные на проповедь по всему миру, потребовать всюду уплату десятины», и далее продолжает: «Мы знаем, взимание десятины с нашего владения — дело правильное. Но лучше потерять десятину, нежели веру. Мы же, рожденные, воспитанные и наставленные в соборной вере, едва ли согласимся, чтобы все наше владение облагалось десятиной; насколько упорнее тогда нежная вера, детский разум и скупые чувства будут противиться этому пожертвованию?»

Со ссылкой на отцов церкви Иеронима и Августина Алкуин намечает верное направление миссионерства среди язычников, которое еще до совершения крещения требует просвещения в новных аспектах веры: «Укрепившийся таким образом в вере человек становится подготовленным к крещению. Он должен знать о бессмертии души, о будущей жизни и о Страшном суде, о дьяволе и Иисусе Христе, а также о Святой Троице, о возвращении Господа Христа, Его страстях и Его Воскресении, Вознесении и телесном возрождении, а также о вечных адских муках во имя совершивших прегрешения и похвалы праведникам».

Понравилось ли королю столь откровенное высказывание, нам известно. Ведь оно содержало принципиальную и целенаправленную критику его проповеди «железным языком». Алкуин затрагивает еще один отрицательный аспект миссионерской деятельности, а именно уже неоднократно отмечавшуюся нехватку способных священнослужителей: «Пусть Ваше мудрейшее и Богоугодное смирение породит благочестивых проповедников для нового народа: честных и нравственных, воспринявших науку Святой веры, проникнутых значимостью евангельских предписаний и побуждаемых образцами Святых апостолов в деле распространения Слова Божия».

Сам факт наличия неподходящих миссионеров резко контрастировал с этой идеальной картиной праведного проповедника. Тем не менее Алкуин в те месяцы неустанно доводил свои требования и оценки в виде многостраничных посланий до членов королевского двора. Цель этих обращений заключалась в том, чтобы соответственно воздействовать на короля. Эти оценки дошли и до Арна Зальцбургского, которому Алкуин старался помочь избежать катастрофы в миссионерской деятельности среди саксов в юго-восточном регионе, «потому что эти [саксы| никогда не сознавали сердцем основы веры».

В такую духовную атмосферу вписывается, наконец, и просьба Алкуина к королю пощадить пленных, уведенных Пипином из «кольца». Уже в 791 году Карл оставил за собой раво единолично определять судьбу захваченных аварцев. Просьба Алкуина, который в щадящем отношении к противнику справедливо видел существенную предпосылку успеха миссионерских усилий, была исполнена. В любом случае он выразил Пипину свою благодарность за то, что тот велел освободить пленных. Среди них, как свидетельствуют более поздние источники 799, 809 и 816 годов, оказался и знатный лангобард по имени Айон из Фриуля, бежавший к аварам и взятый в плен Пипином в 796 году. Через три года Карл помиловал бывшего мятежника, вернув ему владение во Фриуле (в области Виченца и Верона) в расчете на безупречную верность.

Новый военный, а вернее сказать, разбойничий набег на аварские земли вовсе не стал единственной акцией в 796 году. Во главе войска и в сопровождении сыновей Карла и Людовика монарх вторгся во внутренние районы Саксонии, «где скопились мятежники, все сжигая и разоряя на своем пути». Карл захватил немалые трофеи, а севернее притока Рейна Липпс и округе Драйн получил заложников. В местечке Алисни, что на ольденбургском наречии произносится как «Алее», на некотором удалении от селения Элсфлет скорее всего с помощью понтонов Карл форсировал Везер. Вновь подвергся разорению округ Вихмодия как центр мятежа, причем франки забрали с со бой «несметное количество» пленных мужчин, женщин и детей. Здесь осенью король встретился со своим сыном Пипином, вернувшимся в ахейскую резиденцию с остатком аварских трофеем. Военные успехи этого года вновь укрепили харизматический! авторитет короля франков.

О другой военной экспедиции свидетельствуют обычно хорошо информированные хроники Лорша. Они внимательно отслеживали этот поход из южногалльского Муассака. Операция были направлена против сарацинов и осуществлялась в южных пограничных регионах королевства франков. Однако кроме как о рачо «рениях, которым в результате подвергся этот регион, ничего по сообщается. Тем не менее придворный поэт Теодульф увидел и такой активности основание для надежды на скорое подчинение Кордовы франкам. Однако эта цель осталась не более чем утони ей. Не случайно наши основные источники обходят данные события молчанием.

Сам Карл вновь отметил Рождество 796 года и Пасху 797 года в своем зимнем пфальце в Ахене, превращенном в главную резиденцию. Кстати сказать, на Карла впервые свалилось достаточно продолжительное заболевание, причинившее ему «душевные и физические страдания».

Видимо, как далекое эхо на военные столкновения в пограничном регионе из мусульманской Испании до двора дошли радостные вести, свидетельствовавшие также о нестабильности эмира Кордовы, возникшей в результате смерти энергичного и опасного Хишама. Его преемник аль-Хаким I столкнулся с мощной внутренней оппозицией, в отличие от происков семидесятых годов искавшей сближения с королем франков. Выразителем этих настроений был, к примеру, командующий гарнизоном Барселоны Санд, заявивший о подчинении Карлу в самом Ахене. В противоположность пиренейской авантюре 778 года, закончившейся катастрофой в Ронсевале, король франков ограничился тем, что направил в Уэску Людовика Аквитанского. Между тем осада города явно не удалась. Параллельно с этой экспедицией король Пипин по воле отца отправился из Италии в поход против славян, предположительно против южнославянских народов, поскольку к его лангобардским отрядам присоединились и баварские контингенты. Детали этой операции нам также неизвестны. То, что повременно в Паннонии находился франко-лангобардский отряд под командованием Эрика Фриульского, можно было бы расценивать как быстро произошедший отход едва обращенного в христианство Тудуна от королевства франков. И здесь источники безмолвствуют. Хотя известно, что имело место столкновение, закончившееся победно для Эрика, в результате которого был значительно ослаблен еще не совсем иссякший военный потенциал аваров.

Прежде чем отправиться в повторяющийся почти что ежегодный поход против саксов, Карл раздал грамоты своим самым лояльным и верным подданным. В них ярко отражается понимание Карлом правовой специфики в контексте имперского и королевского владения. Как сказано в дипломе, выданном аббатству Прюм, аббату после выяснения сути дела и возвращения подтвердительных грамот поначалу пришлось отказаться от двух хозяйственных дворов (виллы) в далеком Анжу. На них он претендовал в качестве наследника матери и бабушки для себя и потом для своего монастыря, владение которым ему «в доброй вере» подтвердил сам король. Дело в том, что епископ Нанта и некоторые другие «истинные свидетели» смогли представить доказательство, что эти дворы действительно были частью королевского владения После выяснения правового положения и реституции отчужден-ного владения Карл снова передал одну некогда принадлежавшую его отцу виллу (для духовной медитации) аббату Прюма, а другую закрепил за ним же после соответствующей юридической проверки в качестве независимого наследственного имущества от своей бабушки. Данная ситуация, по-видимому, не давала покоя местному графу в Анжу, в свою очередь выставившему свидете лей: последние, вооружившись документами, сумели доказать, что это владение действительно было передано указанной бабушкой аббата отцу Карла Пипину. Король разрубил гордиев узел про блем и передал монастырю Прюм и «человеку Божию» обе виллы с обязательством «испрашивать милость Божию для нас и наших чад, а также во имя стабильности королевства и душеспасения родителей».

Суть дела, что является предметом данной грамоты, демонстрирует строгую законность исполнения королевского правления, непреходящую ценность письменных свидетельств и их актуальность в королевском и графском суде, по крайней мере в регионах королевства южнее реки Луары, а также вновь доказывает, сколь щепетилен был король при реституции и распределении имперских и королевских владений. Не случайно еще современники клеймили отношение преемника Карла- Людовика к королевским владениям во имя приобретения новых сторонником как зло для королевского правления, хотя следует признать, что и отличие от своего отца Людовик не обладал никакими ресурсами в связи с завоевательными походами или трофеями наподобие аварских сокровищ для приумножения своей щедрости.

Не меньший интерес вызывает грамота Карла для графа Тео бальда, которую, если верить приложенным древнеримским стенографическим текстам на пергаменте, камерарий Мегинард мог получить лишь на основе одолжения за одолжение. Вскоре после этого Теобальду было предъявлено обвинение в том, что, «отри нув Бога», вместе с королевским сыном Пипииом он «по науще нию дьявола» замышлял заговор против короля и «его богоугодного правления». С помощью Иисуса Христа это коварство ока залось раскрыто, и Теобальд Божиим судом очистился от своей вины. Тем не менее тогда его лишили не только звания, но и владений, которые возвращаются ему за новое служение и новые заслуги, ибо в пользу этого говорят порядок наследования и соответствующие грамоты. Данная реституция получаст объяснение в акте от 20 декабря того же года, ведь скорее всего не имевший наследников Теобальд тогда передал свое владение королевскому монастырю Сен-Дени.

Другим получателем королевской милости в первой половине 797 года был доверенное лицо короля и его эмиссар — аббат и 'поэт Ангильбер, принявший в дар «сеllа»[60] Форестмотье для монастыря Сен-Рикье, где святой — заступник Рихарий «вел (духовную) борьбу», а также для монастыря Нонатула, еще в начале семидесятых годов выступавшего важным оплотом интересов франков в Северной Италии. Так называемый камерарий занимался также правовыми вопросами; наряду с утверждением владений, предоставленных лангобардом по имени Ардоин монастырю в области Виченца и Верона, король передал примыкавшей Модене духовной обители для собственного душеспасения хозяйства на территории Болоньи, уступленные королем Лиутпрандом по арендному договору своему греческому шуту и его сыновьям. Впоследствии они законным образом стали владением короля.

[Аспарух]

ИМПЕРСКОЕ СОБРАНИЕ 797 ГОДА В АХЕНЕ И САКСОНСКИЙ КАПИТУЛЯРИЙ

Spoiler (expand)

В начале лета 797 года Карл, «как привычно», по свидетельству подкорректированных имперских хроник, собрался в поход против вероломных саксов, а также с целью разорения их земель. Во главе многочисленных отрядов король форсировал Рейн, на этот раз при поддержке крупных судов, которые приходилось тащить и по суше и по воде. Такой способ военных действий был освоен Карлом еще со времени его кампании против вильцев.

Король научился ценить речные суда в качестве средств транспорта и во время экспедиции вниз по Дунаю. Проблемы снабжения сыграли не последнюю роль при расширении Фосса Каролина близ Тройхтлингена. Возникшее почти два поколения спустя жизнеописание Людовика Благочестивого детально повествует об использовании судов на земле и на воде в связи с экспедицией Людовика с целью блокады и взятия Барселоны. Военные эксперты разработали тогда следующий план: «Они строили суда для переправы и перевозки по суше, разбирали каждое из них на четыре части, чтобы каждую часть перевозили две лошади или мула: разобранные части затем снова легко монтировались посредством гвоздей и молоточков, на берегу около воды стыки в корпусе заполнялись специально приготовленной смолой, воском и паклей».

С таким вооружением Карл добрался до прежде недосягаемого центра сопротивления саксов Вихмодии, расположенного между нижним течением Везера и Эльбы. Несмотря на мощные укрепления, воины Карла преодолели болотистую и труднопроходимую местность, выйдя к побережью «саксонского океана» — Северного моря на территории земли Хадельн. Перед лицом военного превосходства и угрозы разорения мятежники снова капитулировали; они поспешили «отовсюду», чтобы заявить о своем подчинении королю и предоставить заложников. По свидетельству одного источника, Карл тогда снова депортировал каждого третьего мужчину вместе с семьей, а на их землях поселил франков. С жившими по соседству с Вихмодией фризами случилось то же самое; там по воле короля тоже было возведено мощное укрепление. Планировалось ли уже тогда возвести лезум севернее Бремена, а чуть позже учредить графскую резиденцию ранних биллунгов и пригород государственного представительства в нижнем течении Везера, сказать трудно. Во второй половине сентября 797 года король, переправившись через Рейн, вернулся в Ахен. Он, несомненно, верил или надеялся (и на это у него были основания), что окончательно поставил «безбожный» народ на место. Но эта надежда уже в который раз оказалась обманчивой.

В Ахене, ставшем между тем международным центром дипломатического общения, король снова принял сарацинское представительство во главе с эмиром Абдаллой, изгнанным из страны умершим год назад братом Хишамом I, опасавшимся конкуренции с его стороны в борьбе за трон эмирата Кордова. Поэтому Абдалла был вынужден отправиться в ссылку в Мавританию. После прихода к власти его юного племянника аль-Хакима он возмеч тал о том, чтобы в союзе с королем франков и соседями сверг нуть соперника и взять бразды правления в собственные руки. Так, он заявил о своей лояльности Карлу. Источники сообщают о том, что он даже «снискал похвалу».

В любом случае сын Карла Людовик сопровождал претендента на трон эмира Кордовы до самых южных границ.

Еще один посланник извне по имени Ничетас появился при ахенском дворе как эмиссар патриция Сицилии с посланием императора из далекого Константинополя. Судя по всему, к тому времени он уже был лишен своего аристократического звания и даже ослеплен. Повод написания и содержание послания нам неизвестны. Очевидно лишь, правитель Сицилии поддерживал дипломатические контакты с Западом. Кроме того, можно сделать вывод, что контактам между Восточным Римом и Ахеном, императором и королем франков не мешали никакие конфликты, как доказывает в том числе и великолепный прием, оказанный в Ахене. Все прочее скрыто от нас туманом неизвестности.

В конце октября 797 года в Ахене состоялось имперское собрание. В нем участвовали епископы, аббаты и графы не только коренных франкских земель, но и саксы из разных округов, из Вестфалии, Энгерна и Остфалии. Собрание не в последнюю очередь преследовало цель разработать единый правопорядок, обязательный как для победителей, так и для побежденных, что особенно касалось определения размера штрафов за нарушение королевских заповедей. С франков взыскивалось шестьдесят шиллингов, и столько же в будущем предполагалось взыскивать с саксов. Миротворческая законодательная и судебная часть короля осуществлялась прежде всего в интересах церкви, вдов, сирот и «менее сильных», находившихся под покровительством монарха. Кроме того, законодательная и судебная власть предполагала обязательное участие в объявленных военных походах.

Судебное равноправие покоренных саксов с победителями-франками создало одну из наиболее существенных предпосылок симбиоза саксов и франков в один народ, который так ярко описал Эйнхард. Это равноправие косвенно отменило или по крайней мере смягчило жесткое «оккупационное право», введенное Карлом примерно в 782 году. Объявленный «саксонский капитулярий» не оставляет никаких сомнений в происшедших переменах — восемь его начальных заповедей касаются в равной степени саксов и франков. Как уже упоминалось выше, невыполнение королевских заповедей каралось штрафом в шестьдесят шиллингов.

На первый взгляд этой мере противоречит то, что при уплате денежных штрафов саксы могут придерживаться своей дифференцированной сословной градации, которая в отличие от франков не ориентируется только на вольный статус. Так, франки в зависимости от тяжести нарушения уплачивают пятнадцать шиллингов, и «более знатные» саксы — двенадцать, свободные — пять, а полусвободные (литы) — четыре шиллинга, в чем проявляется наследственное преобладание англосаксонского слоя завоевателей над коренным населением. Штраф размером в пятнадцать шиллингов платит, например, франк согласно Lех salica[61], принятого еще при отце Карла — Пипине, за кражу двухгодовалой свиньи, ястреба с насеста (одногодовалого по возрасту с последующей дрессировкой), куска мяса упряжного животного, за поломку шлюза или мельничной плотины, за снятие урожая с чужого зернового поля или за косьбу на чужом лугу, при дорожном заграждении, ограблении чужого батрака или его похищении.

Кроме того, все судебные дела в ходе упорядоченного отправления правосудия должны решаться в родных местах истца или ответчика, а именно в связи с известной системой денежных штрафов в присутствии жителей округов в качестве отправителей правосудия. Так, штраф удваивается, если дело слушается в присутствии королевских представителей, которых это обременяет.

Двойная сумма взимается и при слушании в королевском суде. А если кто после оглашения приговора участников тинга (народного собрания) апеллирует к королю, то платит, если данное обращение в суд признается неправомерным, опять-таки двойную сумму. При неудовлетворенности приговором платить придется уже два двойных «тарифа». При повторной апелляции к королю ставка — три тройных от исходной.

Для всех саксов, в том числе и аристократов, предусмотрело привычное судопроизводство: за неуважительное отношение к суду в зависимости от сословия накладывается штраф размером в четыре, два или один шиллинг. Священнослужители и их имущество защищены системой двойной компенсации и денежных штрафов, зато отпала угроза применения смертной казни. За смерть королевских представителей предусматривается тройной вергельл (выкуп, уплачиваемый убийцей семье убитого). Ущерб, нанесенный их родственникам, подлежит тройной компенсации и искуплению согласно действующему закону.

Оба последних положения позволяют сделать вывод о том, что непрестанное военное или в любом случае немирное противостояние франков и саксов уступило место упорядоченному сосуществованию между ними. То же самое можно сказать о внешне странном разделе, согласно которому поджог дома как карательная мера или мера устрашения позволителен лишь в случае, если его владелец как мятежник не хочет дать внятный отчет о своих действиях, если, кроме того, в пользу такой карательной акции предварительно высказалась община жителей округа и ответчик отказался предстать перед королевским судом.

Гнев, то есть внезапные эмоциональные всплески, вражда и злонамеренность, не должен иметь место. Иначе злоумышленник именем короля объявляется вне закона. И последующее предписание, проникнутое единодушием франков и саксов, показывает, что тревожное состояние духа и междоусобица вездесущи и остаются препятствием на пути вожделенного правопорядка: смотря по обстоятельствам и в зависимости от правового статуса король может удвоить наказание и наложить денежный штраф размером от 100 до 1000 шиллингов из-за неповиновения.

«Преступников», которые по закону саксов караются смертной казнью (такой вид наказания отсутствовал в правовой системе франков в отношении свободных) и пользуются покровительством короля, монарх или передавал жителям округов для совершения над ними казни, или же вместе с семьей и движимым имуществом переселял в другую марку, чтобы «они [саксонские жители конкретных округов] считали его уже мертвым». Может быть, речь идет о саксах-коллаборационистах?

Весь капитулярий, в котором речь идет сплошь о наказаниях и денежных штрафах, завершается крайне любопытным каталогом, который разъясняет саксам, пока еще неискушенным в обращении с серебряными монетами, соответствующую стоимость серебра на натуральных эквивалентах и тем самым его экономическую целесообразность. Так, крупный рогатый скот (бык или корова) при содержании в стойле осенью равен одному шиллингу точно так же, как и весной. Цена и штраф за нанесение ущерба повышаются с возрастом. На один шиллинг бруктеры (германское племя в Вестфалии) дают сорок шеффелей овса, ржи — двадцать; а вот «нордлихтеры» на один шиллинг — тридцать шеффелей овса и пятнадцать шеффелей ржи, что объясняется скорее всего более худшим качеством почвы и более низкой урожайностью на возвышенной песчаной местности и в долинах рек. Мед бруктеры оценивают в полтора сега, а «нордлихтеры» — по два сега за один шиллинг.

Необходимо вновь отметить, что двенадцать серебряных денариев равняются одному шиллингу. Денарий или пфенниг наряду с половиной пфеннига (обол) были единственными монетами с реальной стоимостью, в то время как шиллинг и фунт выполняли функцию арифметического счета. Эти сведения давали представление не только о монетах, имевших хождение в королевстве франков, но и о распространенных товарах и торговых сделках. Так, саксы могли реально представить, что, к примеру, объявление вне закона именем короля обходилось в шестьдесят шиллингов, что равнялось 720 пфеннигам, а в сумме не менее трем фунтам. Lех salica середины VIII века оценивает стадо из двенадцати коров как эквивалент 62'/2 шиллинга.

В общем и целом из предписаний капитулярия следует: Карл и его советники считали, что пришло время смягчить «оккупационный статут» с его системой драконовских штрафов, включая прежде всего смертную казнь, по-видимому, в широком масштабе не известную даже древнесаксонскому праву, в интересах всеобщего правопорядка, или даже вообще устранить его, чтобы тем самым существенно сократить разрыв между франками и саксами. Всеобщий принцип объявления вне закона именем короля отныне охватил всю социальную структуру, хотя разница в штрафах, налагаемых на покорителей и покоренных, все еще оставалась, сохранялась дифференцированная сословная иерархия, привилегированное положение священнослужителей и королевских доверенных представителей как носителей власти церкви и государства франков измерялось двойными или даже тройными штрафами.

В рамках этого осеннего собрания знати, к участию в котором были привлечены также саксы, наверняка изучался и был решен вопрос об учреждении в Зальцбурге архиепископии как центра или по крайней мере наряду с Аквилеей опорного пункта миссионерской деятельности среди аваров, в связи с чем Арн стал архиепископом и митрополитом баварской церкви. Судя по всему, миссия, направленная Карлом в Рим с целью получения согласия папы Льва III, отправилась в путь в самом конце года. Ее возглавил приближенный к Карлу эксперт по итальянским делам аббат Фардульф из монастыря Сен-Дени: на него было возложено выяснение вопроса о создании в Риме монастыря Апостола Павла как обители короля Карла. Впрочем, всякие последующие сведения на этот счет отсутствуют.

-Добавлено-ЗИМНЯЯ «КВАРТИРА» В САКСОНИИ И ВЕСТИ ИЗ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Spoiler (expand)

Из Ахена Карл перебрался в зимнюю резиденцию уже на территории саксов. Вероятнее всего, он сделал это для того, чтобы грядущей весной упредить угрозу новых волнений и стабилизировать положение своим постоянным присутствием на месте. Очевидно, несмотря на ослабление или даже устранение жесткого «оккупационного статуса», о всеобщем умиротворении «дикого народа» думать не приходилось. Все придворные, а также сарацин Абдалла демонстративно сопровождали Карла. В середине ноября монарх вновь переправился через Рейн и достиг везерской горной страны. Недалеко от того места, где Димель впадает в Везер, король расположился лагерем, а именно к западу от Кар\лс-хафена выше Хёкстера. Это был не как прежде, более или менее временный палаточный городок, а настоящий бревенчатый дом, в котором можно было перезимовать. Король назвал это место Герштелле. Оно указывало на цель возведения этого лагеря и на историческую привязку его к реке Маас в самом центре королевских владений ранних Каролингов.

В этот укрепленный военный лагерь были вызваны короли Пипин и Людовик. В Герштелле Карл вновь принял аварских представителей. Учитывая раскол, произошедший в стане власть имущих, а также соперничество в их политической верхушке, трудно с определенностью сказать, какую группу или конкретную личность представляла делегация и связана ли с этим новая экспедиция герцога Эрика Фриульского на приток Дуная Драву. Затем в самом конце 797 года с соответствующими подарками прибыли эмиссары астурийского короля Альфонса II Целомудренного, который, по-видимому, в своем стремлении к Реконкисте искал союза с франками. В качестве почетного дара Карл получил ценный шатер. Еще Эйнхард, превознося умение короля налаживать дружественные связи с внешними влиятельными силами в целях углубления завоеванных им позиций, приводил яркий пример короля Галисии и Астурии, который в письмах к эмиссарам приказывал обращаться к нему не иначе как «его (то есть Карла) собственный».

Укрепленная зимняя резиденция, присутствие двора и королевской семьи, визиты гостей извне и празднование главного христианского события — все это наглядно показывает, что Карл находился на территории своего королевства. Саксония была в такой же степени составной его частью, как и любой другой регион. Оставшись в Саксонии, Карл после «торжественного пребы вания» отправил своих сыновей назад в Италию и Аквитанию, В свите Людовика находился Абдалла, как уже упоминалось выше, мечтавший изгнать из эмирата Кордова своего племянника.

Вполне вероятно, что в связи с этим присутствием соперника аль-Хакима Людовик организовал имперское собрание в Тулузе, на которое явились как представители короля Альфонса Астурийского с дарами, так и эмиссары наместника Сарагосы. Тем самым наметилась возможность франко-астурийской инициативы на Пиренеях. В любом случае оставленные сарацинами пограничные территории Аусона, Кардона и Касерес оказались под управлением графа Боррелла как форпосты формирующейся так называемой испанской марки. Такое спрямление границ на короткое время привнесло спокойствие в нестабильные отношения на юго-западной границе империи франков. В последующие месяцы эти регионы, включая побережье Септимании, посетила церковная делегация во главе с архиепископом Лионским. «Турне» вплоть до Марселя вызвало немалый интерес. В его рамках в Нарбонне даже состоялось собрание клириков и мирян с целью укрепления «правоверного» влияния на все еще не преодолевшие адоптианскую ересь умы, а также ускорения духовной интеграции в ориентированное на Рим государство франков.

Пока король находился в своей саксонской зимней резиденции и дожидался наступления весны, ибо недостаток фуража для лошадей не позволял отправиться в путь раньше мая, произошло еще одно тревожное волнение жителей на другом берегу Эльбы. Трансальбинги захватили посланных к ним королевских эмиссаров, потребовавших дать отчет в происходящем. Некоторых из них трансалбинги убили, например графов Рорича и Хада, а также сакса Рикульфа. Печальная судьба постигла и графа Готшалка, который, возвращаясь с миссией от датского короля Зигфрида, также погиб во время вспыхнувших волнений. Других не тронули, чтобы впоследствии получить за них выкуп. И только немногим удалось вырваться и бежать.

Весть о волнениях, стоивших жизни важным сторонникам государства франков, через брата Рикульфа — Рихарда дошла до лагеря Карла в Герштелле. Рихард сумел освободить свою жену из рук противника и вместе с ней бежать к реке Лейне. По свидетельству наших источников, взбешенный Карл собрал войско в Миндене. После совещания, в котором принял участие и Луитгер, опытный миссионер, аббат монастыря в Вердене и впоследствии первый епископ Мюнстерский, Карл провел карательную экспедицию, обрушившись огнем и мечом на «всю страну между Эльбой и Везером». Это было еще одно свидетельство того, что волнения имели широкий резонанс и на этом берегу Эльбы. И вновь королевское войско вторглось на земли вплоть до округа Барден, вновь саксы подчинились франкам, вновь король угнал с собой огромную толпу племенных вождей (хроники Сен-Аманда называют даже фантастическую цифру- 1600 человек) и других заложников, среди которых большинство составляли те, кого сами саксы называли наиболее вероломными.

Язычники-ободриты, которых тогдашние франкские хроники именовали просто вспомогательными отрядами и партнерами-союзниками, под командованием своего главы Дражко напали на врагов-соседей под началом королевского эмиссара Эбурлюса, командовавшего правым флангом, и столкнулись с ожесточенным сопротивлением готового дать отпор противника. Разыгралось крупное сражение на границе между поселениями обоих племен на Цвентинефельд близ кильской бухты недалеко от Борнхёведа, где в 1227 году в результате проигранной битвы датская корона была вынуждена расстаться со своими имперскими амбициями в бассейне Балтийского моря. В 798 году, по некоторым оценкам, погибло не менее 4000 северян, однако называют и совершенно конкретную цифру — 2901 человек. «Они вернулись к себе домой, потрясенные всем происшедшим». Хроники Лорша делают следующий любопытный акцент в своем изложении событий: «И хотя ободриты были язычниками, им помогла вера христиан и господина короля, поэтому они одержали победу над саксами». Впрочем, северяне пошли на мирные переговоры и наверняка передали заложников королю франков.

По-видимому, из Бардовика, предположительно остававшегося еще опорным миссионерским пунктом, король направился на юго-восток — вдоль границы в сторону поселения, которое впоследствии стало именоваться Вендланд: в Северной Тюрингии между Оре и Эльбой Карл принял миссию победивших ободритов и «почтил, как они того заслужили». Отсюда он вместе со своим войском осенью вернулся домой, отпустив часть саксов (пленных и заложников), в то время как других, якобы 1600 племенных вождей, поселил на землях франков.

Вернувшись в Ахен, Карл снова принял представителей Константинополя во главе с бывшим патрицием Фригии Михаилом и священнослужителем храма Богоматери Феофилом, которые вручили королю послание императрицы Ирины. Содержание этого документа нам неизвестно. В любом случае имперские хроники лаконично сообщают, что речь в нем шла о мире. Между тем при дворе Карла стало известно и о перевороте в императорском доме. Это событие стоило императору Константину жизни. Хаотическая частная жизнь императора, затрагивавшая государственные интересы, эмоциональная неустойчивость и честолюбие собственной матери в итоге привели к его физическому уничтожению, позволившему Ирине стать единоличной правительницей империи. В столь критической ситуации, неслыханной в государственно-правовом отношении, императрице пришлось задуматься о внешнеполитической стабильности. Поэтому, видимо, она предприняла попытку договориться с королем франков по спорным проблемам Истрии, Венеции и Беневенто.

Карл и его советники, неприятно пораженные событиями в Византии и, конечно, отвергавшие «женское правление» на далеком Востоке, потому что франкские хронисты считали Ирину в лучшем случае узурпатором, между тем хорошо понимали, что лучше не упускать оказавшуюся в их руках тонкую нить дипломатической игры. Поэтому король для упрочения взаимопонимания выпустил из тюрьмы брата патриарха Константинопольского Тарасия, куда он угодил предположительно в 788 году при нападении на Беневенто. Что эмиссары предложили Карлу принять под свою власть всю империю, как свидетельствуют хроники Сен-Аманда, то это, скорее, из области фантастики. На такой шаг не пошла бы ни одна фракция, учитывая расстояние между Ахеном и Константинополем, тем более король франков не только в глазах традиционалистов на Босфоре считался лишь королем варваров. Да и церковно-богословские различия, проявившиеся в споре об иконах, оставались серьезным препятствием в отношениях Востока и Запада. Скорее всего королевский двор в Ахене пока сдержанно относился к имперским проблемам, особенно императрицы Ирины, поскольку еще не наступило время для далеко идущих решений. Вместе с тем автор так называемых имперских хроник считает нужным обратить наше внимание на астрономическую особенность того года, которая, по его разумению, возможно, сопряжена с вышесказанным. А именно: в том году «планету Марс нельзя было наблюдать с июля прошлого года до июля следующего [798 года] ни на одном участке неба».

Из Астурии вновь прибыла миссия. И вновь король Альфонс демонстрировал королю франков особое благорасположение. Из победоносного похода в далекий Лиссабон он послал Карлу через Фройю, который в прошлом году уже передавал монарху ценный шатер, семерых плененных мавров с таким же количеством мулов и кольчуг как свидетельство его триумфа и одновременно принесения присяги на верность. Между прочим, в эти месяцы испанский юг и Средиземноморье привлекают особое внимание хронистов, сообщающих, к примеру, о разграблении Балеарских островов маврами и сарацинами. Это море вновь и надолго завладевает вниманием стран, расположенных к северу от Альп.

-Добавлено-ЗАЛЬЦБУРГ СТАНОВИТСЯ РЕЗИДЕНЦИЕЙ АРХИЕПИСКОПА

Spoiler (expand)

В стороне от актуальных событий 798 года и «незамеченной» приближенными к королю хронистами, однако детально проработанной в других источниках, особенно в посланиях, на фоне согласия короля и папы оказалась новая, обращенная исключительно в будущее глава в баварской церковной истории. Она на ближайшие 150 лет стала ориентиром формирующейся Европы в ее юго-восточном регионе.

После имперского собора, состоявшегося в конце октября 797 года в Ахене, король направил в Рим делегацию в составе епископа Зальцбургского Арна, предположительно пфальцграфа Эхирия и епископа Аквилейского Павлина. Предметом переговоров было учреждение с папского благословения архиепископии в Зальцбурге и пожалование палии старому и верному стороннику Карла — епископу Арму. Его назначение архиепископом означало бы торжественное учреждение баварской церковной провинции, возникшей еще во времена Винфрида-Бонифация и сопровождавшейся консолидацией руководящего светского начала, высокий уровень которого в качестве префекта символизировал шурин Карла Герольд, брат скончавшейся королевы Гильдегарды.

Как и ожидалось, папа Лев III не стал противиться планам короля. Принимая во внимание текст и дух посланий, которые римский понтифик направлял викарным епископам нового архиепископа, королю и 20 апреля 798 года Арну по случаю пожалования палии, не остается сомнений в том, что сам Карл «чудесно» устроил баварскую церковную провинцию и папа, как он до- пускает, последовал лишь «мандату» правителя франков, пожаловав Арну звание архиепископа и знак его нового высокого достоинства. Очевидное ослабление позиции преемника апостола Петра и явно возросший авторитет короля, франков получают свое выражение в иной интонации посланий.

Мы уже обращали внимание на еще один, весьма существенный аспект при учреждении митрополичьей резиденции в Зальцбурге. Речь идет о миссионерстве среди язычников, которое Карл между тем рассматривал как одну из задач своего королевства, привлекавших его внимание к землям аваров и славян, граничивших с Баварией. Для решения главным образом этой задачи и предназначалась новая архиепископия, к которой с фланга примыкала Аквилея. Еще на обратном пути из Рима при переправе через реку По Арна перехватил королевский эмиссар, давший ему указание отправиться в земли южных славян, чтобы проповедовать там Евангелие. Но вначале Арн нанес визит королю и лишь потом, если верить более позднему источнику, отправился в свою миссионерскую область, где проповедовал, назначал священнослужителей и освящал храмы. Фактически же Арн, по-видимому, не вышел за рамки евангелнзации в духе Алкуина, то есть воздерживался от применения насилия. Чуть позже он предложил королю убежденного клирика по имени Теодорих в качестве епископа-миссионера специально для каринтанов и селившихся к западу от Дравы до ее впадения в Дунай. Новый префект Герольд отправил Теодориха в отведенную ему область Каринтию. Территория южнее Дравы осталась зоной влияния Аквилеи. О миссионерской деятельности среди аваров в треугольнике рек Раба — Дунай всякие сведения отсутствуют. Евангелизация этих регионов оказалась тесно связанной с продвижением баварских поселений и внутренней колонизацией. Этот процесс широко распространился лишь в конце IX века.

Назначение Арна епископом и архиепископом Зальцбургским можно считать примером успешной персональной политики короля, которая в немалой степени способствовала интеграции баварцев в государство франков.

В последние годы VIII столетия как в Риме, так и в Ахене вновь взволновала умы ересь адоптианства, считавшаяся уже преодоленной. Это учение все еще находило своих сторонников, и главным образом в лоне испанской церкви — ее бациллы заражали также верующих приграничных южногалльских епархий, угрожавших избавиться от влияния Рима.

При поддержке короля опровержением опасного лжеучения вновь занялся Алкуин. Он собирал свидетельства из Священного Писания и патристики, чтобы подготовить контраргументы, которые через Бенедикта Анианского, впоследствии влиятельного советника Людовика Благочестивого, распространял на юге; кроме того, он переписывался с епископом Феликсом, который наряду с архиепископом Толедо Элипандом оставался все еще авторитетным представителем этого христологического вероучения. Возражение еретически мыслящего епископа Уржельского, адресованное Карлу, вызвало гневную реакцию стойкого в своих убеждениях и проримски настроенного англосакса. Он просил дать ему время, чтобы выступить с обстоятельным возражением и окончательно разоблачить оппонента. Копии еретических посланий циркулировали также в резиденциях епископов Трира, Орлеана и Аквилеи, епископ которой Павлин как известный эксперт участвовал в богословском споре. Правда, на этом дело не закончилось.

Видимо, осенью 798 года (скорее всего в начале 799 года) по приказу короля, как выражается Алкуин, в Риме под председательством папы состоялся собор, который, «согласно многочисленным свидетельствам Евангелий и святых отцов», вновь осудил положения Феликса и его приспешников, а при злонамеренном упорствовании в ереси пригрозил анафемой, то есть отлучением от церкви. Но и в Ахене была назначена обширная дискуссия между Алкуином и Феликсом. Это лишний раз свидетельствовало том, что король франков наряду с распространением и попечением о Евангелии вовне своим долгом правителя считал поддержание чистоты Евангелий внутри. Коренному баварцу, архиепископу Лионскому Лейдраду, епархия которого больше других пострадала от ереси, вместе с епископом Нарбоннским и аббатом Анианским удалось пригласить на диспут строптивого Феликса, которому король пообещал, что тот получит возможность выступить, и заверил, что с ним ничего не случится.

Так, летом 799 года состоялся как бы новый вариант Франкфуртского собора 794 года, причем опять под председательством короля и в присутствии многочисленных епископов, монахов и знати. Духовное противостояние было бурным. Как и следовало ожидать, Алкуин вышел из него победителем. Феликс признал поражение, он отрекся от своих взглядов и принял символ веры, который отвергал его формулы. Епископу Уржельскому больше не позволялось, как несколько лет назад, вернуться в свою епископию. Вместе с еще одним убежденным приспешником он оказал ся под присмотром архиепископа Лионского. В обращении к клиру и верующему люду своей епархии он отрекался от прежних убеждений, подчеркнув, что принял серьезное решение, и призвал верующих последовать за ним. Так, видимо, с опозданием появился некогда находившийся в стадии подготовки контрдокумент Павлина Аквилейского, ибо в нем сквозило явное подозрение, что испанец не застрахован от рецидива. Что эта озабоченность была небеспочвенной, доказывает пергамент, написанный рукой Феликса. Документ, обнаруженный уже после кончины автора и 816 году, провоцировал преемника Лейдрада на кафедре архиепископа Лионского — хорошо известного Агобарда — к написанию нового полемического произведения, которое он переправил Людовику Благочестивому.

По завершении дискуссии в Ахене миссия под руководством Лейдрада вновь отправилась в южные регионы, чтобы наставил, на путь истинный многочисленных сторонников Феликса. Надо сказать, что поставленная задача была выполнена. Как говорится в одном послании Алкуина, не менее 20 000 заблудших овец на охваченных ересью территориях вернулись в лоно церкви.

Тем самым была создана существенная предпосылка для вою чения этих пограничных областей в зону влияния Римской церк ви и одновременно в сферу законодательной и судебной власти короля франков, который вновь убежденно пошел на риск и вы играл духовное сражение в пользу святого апостола Петра.

-Добавлено-ПОКУШЕНИЕ НА ПАПУ ЛЬВА III

Spoiler (expand)

799 и 800 годы стали подготовительными к переменам в по литическом статусе Карла. Они подвели под его правление и по нимание им сути правления новый, более глубокий фундамент, решающим образом изменивший дальнейшую судьбу Центральной Европы. Речь идет о принятии императорского достоинства, которое не следует понимать как подлинный акт творения или даже как простое возрождение угасшего вместе с Ромулом Августулом в 476 году западноримского преимущественного права, а как актуальное переплетение откровенно разнородных предста» лений и целеустановок, сблизивших королевство франков и рим ское папство, а в перспективе вызвавших к жизни крепкий сонм обоих центров власти.

Особое место в развернувшихся событиях поначалу отводилось папе Льву III. С начала его понтификата в День святого Стефана в 795 году преемник весьма уважаемого Адриана I по стилю своей жизни и духовного служения представлялся настолько спорной фигурой, что Карл уже в поздравительном послании был вынужден дать ему соответствующие рекомендации. И в переписке между Алкуином (в Туре) и Арном (в Зальцбурге), которого пожалование палии как знака архиепископского достоинства в 798 году привело в Рим, прослеживались плохо скрываемые обвинительные намеки в отношении папы, причем Алкуин принимает сторону подвергшегося нападкам папы, а римскую знать, представителей которой он клеймит как «чад раздора», подозревает в заговорщических планах против преемника святого апостола Петра.

Во главе заговорщиков стояли высокие представители курии Примицерий Пасхалий и Сацелларий Кампулий, причем первый являлся племянником скончавшегося папы. Как и Кампулий, он сделал карьеру в период понтификата Адриана I. Оба были достаточно хорошо известны при дворе франков. В 788 году Пасхалий по поручению папы посетил короля Карла, а Кампулий еще незадолго до кончины своего покровителя подвизался эмиссаром в Ахене. Несколько сдержанное, мягко говоря, отношение короля ко Льву III, по-видимому, подтолкнуло обоих к совершению дворцового переворота.

Заговорщики применили грубую силу в отношении папы, повторив тем самым, будучи в том же положении, как и их предшественники, сенсационную акцию 768 года, когда Христофор и Сергий, отец и сын, напали на псевдопапу и бесцеремонного пришельца Константина, брата герцога Тотона из Непи, который при интронизации еще был мирянином, — выкололи ему глаза, вырвали язык и надругались над его сторонниками. Затем в результате издевательской публичной церемонии несчастный был лишен папского звания. Созванный в 769 году в Риме собор, в работе которого впервые участвовали епископы земель франков, осудил задним числом смещенного псевдопапу.

Когда в Риме кратковременно взяла верх лангобардская партия, такая же судьба постигла и заговорщиков 768 года, Христофору и Сергию выкололи глаза, причем первый умер вскоре после этой лтки, а Сергия после попытки задушить закопали живым. Их противник Павел Афиарта, глава лангобардской клики при папском дворе, в 772 году был казнен в Равенне, после очередной смены политического курса, последовавшей за смертью Карломана в 771 году и установлением самодержавного правления Карла. Он оборвал все узы с Дезидерием и наладил отношения с Адрианом I. Несмотря на повеление папы, направившего в Византию протоколы расследования, куда надлежало выслать ссыльного, Павел Афиарта по распоряжению архиепископа Равенны был казнен местным консулом.

Эти еще свежие воспоминания, как видно, не внушали страха высшим прелатам папской бюрократии тридцать лет спустя. 25 апреля, в День святого Марка, вооруженные заговорщики вместе со своими приспешниками напали на процессию по случаю «Litania maior», одного из четырех папских ежегодных шествий от Латеранского дворца к церкви Святого Лаврентия. Заговорщики стащили понтифика с лошади — Пасхалий занял место спереди, за ним Кампулий, — избили его, попытались выколоть святому отцу глаза и вырвать язык. Но очевидно, без особого успеха. Неудачей закончилась попытка сделать папу неспособным исполнять его обязанности. Книга папств, да и другие источники, к примеру, так называемый Падерборнский эпос, однозначно увидели перст Божий в том, что у папы полностью восстановились важнейшие органы чувств. Папу отвезли в расположенный поблизости монастырь, но благодаря преданному ему камерарию избитый понтифик с помощью веревки перелез через стену прямо внутрь собора Святого Петра. Здесь Льва III, по свидетельству прекрасно информированных хроник аббата Лорша и Трирского епископа Рихбота, уже ждали королевский эмиссар, Вирунд — аббат монастырей Ставло, а затем Мальмеди и, что в данный момент было еще важнее, герцог Винигиз из Сполето, отряды которого стояли перед городскими стенами. Согласно другим источникам, Винигиз поспешил в Рим, прослышав о происходящих там событиях.

Был ли он причастен к этому заговору? В любом случае ране ного папу доставили в безопасное место в Сполето. В гневе заго ворщики, разочарованные провалом задуманного ими плана, раз грабили и разрушили дом сострадательного камерария, сваливая друг на друга вину за неудачу.

В изложении книги папств, «верные церкви люди из расположенных недалеко от Рима городов», представители знати и духовенства собрались вокруг раненого понтифика, который вместе с ними «направился к благороднейшему господину Карлу, королю франков и лангобардов, а также «патрицию римлян». Весьма сомнительно, что Карл пригласил к себе через Альпы свергнутого папу или что понтифик по собственному побуждению нанес визит своему покровителю и союзнику. Так или иначе, Карл направил навстречу несчастному папе Льву архикапеллана, главного епископа Кёльнского Гильдебольда, и графа Аскария, а позже, когда папа уже добрался до франко-саксонских земель, своего сына Пипипа, короля Италийского, который обеспечил почетное сопровождение Льва III до Падерборна, куда во второй половине года отправился король, форсировав Рейн вблизи Липпенхема.

Так называемый Падерборнский эпос по воле его первого издателя поместил произведение придворного поэта Ангильбера под названием «Карл Великий и папа Лев». В нем монарху привиделось фантастическое зрелище — ослепление и калечение святого отца. Пробудившись от этой фантасмагории, король отправляет гонцов в Рим, чтобы выяснить, «цел ли и невредим ли наилучший пастырь». Этот эпос, состоящий из 536 стихов, предание донесло до нас в виде рукописного сборника конца IX века, место написания — монастырь Сен-Галлен. Данное произведение стало предметом более позднего исследования. Предполагалось, оно возникло одновременно с событиями 799 года как своего рода стихотворное приветствие накануне приезда папы. Но в первую очередь его следует воспринимать как свидетельство «ахенской имперской идеи», которая безотносительно к Риму и независимо от него вскрывает германские корни имперского начала, обоснование которого произошло на Рождество 800 года. Несколько десятилетий назад Дитер Шаллер провел тонкий анализ текста этого эпоса и доказал, что данное поэтическое произведение представляет собой третью часть четырехчастного эпоса в подражание Вергилию и опять же четырехчастного, облеченного в стихотворную форму жития святого Мартина, автором которого был Венанций Фортунат. Крупное поэтическое произведение не могло возникнуть мгновенно, без достаточной на то основы в Падерборне, как бы в военном лагере, тем более что и само содержание не позволяет соотносить разработку темы с осенью или зимой 799 года.

Изложение событий в книге папств скорее напоминает источник, написанный уже после коронации Карла как императора, тем более что нет никаких следов его существования до 804 года.

Тем самым рушится не только глубоко утвердившаяся было гипотеза о германском происхождении имперской идеи, сориентированной на Ахен и отчуждение от Рима. Отпадает и предположение о том, что данный вопрос и, по-видимому, его реализацию король предлагал как существенный предмет переговоров на своей встрече с папой Львом III. Заметим, на собеседованиях в Падерборне речь шла главным образом об озабоченности святого отца по поводу реституции и обеспечения надежности его понтификата в будущем.

Хотя эпос утрачивает свою значимость как документ, возникший сразу же по прошествии излагаемых событий, все же нельзя не учитывать кое-какие элементы поэтического изложения как нечто пережитое и прочувствованное при интерпретации данного отрезка времени. К примеру, иногда встречается патетическое обращение к Карлу «Август», а Ахен именуется не иначе как второй или будущий Рим, что, видимо, выходило за рамки привычного. Фактически же напрашивается сравнение с Византией, новым Римом императора Константина и с новым правителем Василием. И в этом тексте «ветхозаветное царствие» доминирует над мироощущением поэта и его «заказчика», когда, например, папа обращается с просьбой к посланной ему навстречу делегации франкской аристократии: «О, господа, представьте меня пред благородный лик Давида!» Хотя Карла с благоговением именуют «отцом» и «светочем» Европы, называя его «Августом» и прочими императорскими эпитетами, например «победитель», «смиренный», «триумфатор», тем не менее не упоминается императорский титул, а именно «император».

Для своего окружения, к которому наряду с Алкуином принадлежит и автор нашего поэтического произведения, что, между прочим, характерно и для периода времени после 800 года, Карл остается «новым Давидом». Именно в эти годы аббат в далеком Туре сравнивает Карла с ветхозаветным образцом, ставя на одну доску царство Давида и христианскую империю во главе с правителем франков. Ни из переписки того времени, ни даже из эпоса, который, по мнению Дитера Шаллера, стал ранним произведением Эйнхарда, не вытекает желание короля или приближенных к нему людей возродить Западную Римскую империю, и тем более не следует вывод об антиримской, рожденной в Ахене императорской власти как политической опоре необъятного королевства.

Видимо, после покушения в апреле 799 года, однако до прибытия Карла в Рим в ноябре 800 года Лев III заказал состоящую из нескольких частей мозаику для украшения стен триклиния в представительском помещении Латеранского дворца. Этот мозаичный декор дает недвусмысленное представление о политико-религиозной роли папства и королевства в современном римском понимании. Между тем эти мозаики куда-то сгинули, и только копии раннего периода позволяют нам ориентироваться в мифологии, связанной с апостолом Петром и демонстрацией влияния, которые получили яркое проявление в этих мозаичных панно. В первой сцене полукупола апсиды изображено, как Христос посылает своих учеников на проповедь христианства; на левой стороне торцовой стены показан Спаситель на троне, передающий справа (почетная сторона!) коленопреклоненному Петру ключи, а слева тоже коленопреклоненному Константину боевой знак императора и флаг с монограммой Христа, под которым император в 312 году одержал победу над своим противником Максентием. На правой стороне арки Петр, в сидячем положении, вручает находящемуся справа от него коленопреклоненному папе палий, знак его остоинства, а с противоположной стороны также коленопреклоненному королю (!) Карлу — флаг. Сопроводительная надпись гласит: «Святой Петр, ты даешь жизнь папе Льву и победу королю Карлу».

Многие фрагменты этого исключительно важного произведения изобразительного искусства были утрачены и подверглись еставрации. В настоящее время оно находится на внешней стороне Латеранской церкви, обращенной к площади Сан-Джованни. Примерно в те же годы конца VIII века возникла дошедшая рго нас тоже в виде копии апсидная мозаика из храма кардинала — пресвитера Льва. На ней изображен Христос в окружении вятых и в сопровождении папы Льва и короля Карла в нациоональном франкском одеянии с короной на голове и препоясанного мечом.

Как прежде император Константин получал из рук Христа победу над врагами церкви, так теперь Карл из рук апостола Петра получает флаг как знак победоносной борьбы во славу князя апостолов и его преемников. Следует напомнить о передаче Львом III непосредственно после его избрания ключей от крипты апостола Петра и флага города Рима в Ахен как призыв к защите римских интересов.

Если в IV веке церковь находилась под покровительством императора, побеждавшего во имя Христово и председательствовавшего на соборах, то римское папство уповало на защиту короля франков. Именно ему князь апостолов доверил быть хранителем храма вместе с его местом захоронения. Переживший покушение папа благодарил апостола Петра за сохранение жизни и надеялся на победу короля над его (папы Льва III) врагами! Именно так надо понимать содержание надписи. В двойственном пожелании «жизни» для Льва III и «победы» для короля Карла отражается к тому же двойная формула церковных песнопений, жития и победы для одного правителя. Ни изобразительный ряд, ни текстовое решение вовсе не вызывают образ «римского патриция», не предвосхищают императорское достоинство Карла, хотя упоминание первого христианского императора Константина создает определенный историко-политический контекст.

Римское папство совсем не было заинтересовано в возрождении античной Западной Римской империи, а если такой интерес и присутствовал, то в весьма малой степени. Датированная восьмидесятыми годами VIII века фальшивка связана с именем первого Константина и его переселением на новое место на Босфоре, которое мотивировалось необходимостью из благочестивых намерений подчинить в будущем Рим и Запад исключительно правлению имперски подобного князя апостолов и его преемников. Мозаичное панно как бы возвестило, что Римская церковь с апостолом Петром видит опору и защиту в короле франков, а Карл как новый Константин предстал в роли императора. Что Карл мог бы претендовать на обширную прерогативу по отношению к Риму, как было с Константином, противоречило реальному положению вещей и силе воображения современников. Хотя вполне возможно допущение, что императорская власть и ее обновление могли оказаться в поле зрения папы, при отсутствии тщательно продуманной политической концепции сам подход отличался необычайной расплывчатостью и противоречивостью.

Вскоре после получения тревожных сообщений из Рима Карл поставил в известность верного ему Алкуина в Туре, давшего ему, как обычно, совет, одновременно искренне посочувствовав церк ви. Так, он упрекает короля в том, что тот перестал уделять долж ное внимание ее защите, отправившись в очередной поход против саксов, чтобы «усмирить взбунтовавшийся народ и каленым железом покарать дикое племя», как образно говорится в упомянутом Падерборнском эпосе. Алкуин снова произносит хлесткие и жесткие слова в адрес короля, давая ему понять, что абсолютно не согласен с методами монаршего миссионерства, особенно с требованием взимать мучительную десятину, тем более что у него 384нет уверенности, «считает ли Господь эту страну достойной истинной веры», ведь на удивление все переселенцы стали примерными христианами в противоположность «оседлым», пребывающим в объятиях озлобления».

Эта критика перекликается с известной оценкой Алкуином современного положения в мире и его важнейших действующих лиц. Правда, она не содержит общепринятого дифференцированного анализа потенциальных возможностей «фигурантов», а представляет собой лишь «моментальный снимок». Его «милейший Давид», как он вновь обращается к Карлу, заслуживает внимания: «Ибо до сих пор существовали три наиболее значимых лица в мире: это апостолическое величие, которое правит престолом князя апостолов в роли наместника; что произошло с этим началом, кто правил (!) этим престолом, об этом ваша достопочтенная благость не сочла нужным мне поведать. Второе лицо — это ямператорское достоинство и светская власть во втором Риме; как греховно было покончено с главой этой империи, причем не чужаками, а собственными людьми и согражданами, так повсюду тословит молва. Третье лицо — это королевское достоинство, возложенное на вас повелением нашего Господа Иисуса Христа как главы христианского народа; это достоинство превосходит иные упомянутые достоинства своей премудростью и возвышенностыо во всем королевстве. Поэтому только в тебе заложено все Спасение всех церквей Христовых. Ты — возвышающий добро, будь мстителем преступников, водителем заблудших, утешителем скорбящих».

Эта «властная триада», а точнее сказать, «трехличное учение» свидетельствует о масштабе нестабильности, присущей государственно-правовому положению Рима и папства в конце VIII столетия. Рим все еще принадлежал империи, хотя, согласно грамоте Константина, папе как бы предоставлялся в Hesperien, то есть Западе, квазиимператорский статус. Между тем Алкуин пред-читает не вовлекаться в абстрактную конституционно-правовую дискуссию и с облегчением пускает в ход аргумент, что в результате смещения Константина VI императорский трон как бы оказывается вакантным и, стало быть, отпадает вопрос о защите папы, поскольку признание Ирины императрицей противоречило уже сформировавшемуся западному менталитету. Поэтому можно было искусно избежать обсуждения вопроса о компетенциях Восточной Римской империи, хотя упомянутые выше Libri Carolini унизительно называли императоров королями раннего средневековья. Римская империя все более становилась христианской империей, и, на взгляд Алкуина, личность императора оставалась как бы в зависимости от потенций папы и короля франков. Алкуин вовсе не стремился к тому, чтобы представить эти достоинства в сфере божественного спасения в благоприятном отношении друг к другу. Просто ему хотелось облегчить трудную участь папы Льва III. И все же он отказывается от любого мистического начала, связанного с апостолом Петром.

Согласно Алкуину, Христос сам призвал Карла. Его пригодность, безукоризненное исполнение им служения ставят Карла выше Ирины и Льва. Карл, этот «новый Давид», призван разрешить римские катаклизмы, в которых не способна разобраться Восточно-римская Византия. Так он одновременно превращается в нового Константина. Вакансия в империи не позволяет делать ставку на помощь Византии. Мы еще столкнемся с этой мыслью как с важнейшим аргументом одного из наших главных источников в связи с принятием Карлом императорского достоинства.

Между тем король поначалу ограничивается посылкой двух, а может быть, даже трех эмиссаров в Рим для получения надежной информации о происшедшем, а сам вновь отправляется в поход против саксов. После имперского собрания в Липпенхемс или в Фримерсхейме, который как королевское владение чуть позже был передан монастырю Верден, предположительно в конце июня 799 года Карл переправился через Рейн. Согласно крайне важной грамоте, еще 13 июня в Ахене Гизела, единственная сестра Карла, а с 788 года аббатиса соседнего с Парижем монастыря Шелль, передала владения королевскому аббатству Сен-Дени. Как явствует из поврежденного оригинала грамоты, кстати, единственного архивного материала, дошедшего до нас и приписываемого женщине, члену королевской семьи, три присутствующих племянника монаршей сестры — Карл, Пипин и Людовик — подписали завещание, частично собственноручными монограммами. Содеянное можно сравнить с тем, как имеющие право на наследство сыновья Пипина и Бертрады в 762 году предоставили свое владение в распоряжение монастыря Прюм. Грамота Гизелы да тирована июньскими идами (15 и 31 июня — франки и 26-го числа — лангобарды) королевского года «нашего господина», то есть короля Карла, который в тот же день приложил печать, подтвeрдив завещание сестры.

Весенняя встреча троих сыновей Карла, видимо, дает опредeленное представление о планах короля на будущее. Из биографии 386так называемого Астронома нам известно, что отец вызвал Людовика вместе с военным отрядом в Ахен, в то время как старший сын Карл, со временем ставший правой рукой отца, был направлен из Падерборна в сторону восточной границы к ободритам для переговоров, а также для встречи с саксами, по-видимому, перебежчиками, которые «подчинились его силе». И наконец, Пипин, король Италийский, согласно Падерборнскому эпосу, выехал навстречу приближавшемуся папе с почетным эскортом и привез гостя к отцу, в окружении знати ожидавшему понтифика перед своей саксонской резиденцией.

-Добавлено-ВСТРЕЧА ЛЬВА III С КАРЛОМ В ПАДЕРБОРНЕ ЛЕТОМ 799 ГОДА

Spoiler (expand)

В конце лета 799 года Лев III прибыл на воды близ Падерборна. Эпос детально и тщательно рассказывает о как бы двойном приеме — с участием королевского сына и самого короля. «Коpоль, отец Европы, и Лев, архипастырь, встретились и кое-чем обменялись». Торжественная большая месса, поющие священнослужители, праздничная трапеза во дворце пфальца заполнили тот судьбоносный день. Карл подносит папе богатые подарки, после чего понтифик удаляется в свои покои. Наше поэтическое свидетельство завершается следующими словами: «Карл оказал Льву такие почести, ему, который бежал от римлян и был изгнан из своей страны». Таким образом Карл откровенно публично встал на сторону папы и помог ему восстановить здоровье.

Королю, и не только ему, возможно, припомнился тот памятный первый визит римского понтифика на земли франков, когда папа Стефан II (III) в конце 753 года перешел Альпы, чтобы в борьбе за выживание против лангобардов попросить короля Пипина о помощи.

Тогда на него, Карла, как старшего из сыновей, которому едва исполнилось шесть лет, было возложено почетное поручение сопровождать высокого гостя до королевского пфальца Понтион. Эта встреча породила обещание Пипина о дарении для Римской церкви, которое, несмотря на фальсификацию в связи с «Константиновым даром», стало государственно-правовой основой существующего до наших дней церковного государства, а также заложило фундамент нерушимого союза папства с королем франков.

Этот союз стал и для Карла естественным ориентиром во всех его политических акциях. Торжественным приемом в Падерборнс Карл недвусмысленно стал на сторону вызывавшего всякие кривотолки папы, оставшегося невредимым, согласно тогдашним убеждениям, лишь благодаря сострадательному вмешательству Господа, которое одновременно раскрыло всем глаза на происки врагов папы Льва как на дьявольские козни. Правда, некоторые обвинения против папы ударили и по королю. Речь шла о торговле должностями, клятвопреступлениях и безнравственности- и это не могло не произвести определенного впечатления. На таком фоне становится понятным скрытый намек имперских хроник, что король с теми же почестями простился с папой, с какими принимал. Папа вернулся в Рим, в то время как король направил свои стопы в Ахен. Другие же источники, к примеру, подкорректированные хроники наряду с книгой папств, свидетельствуют, что королевские эмиссары доставили Льва в Вечный город и там восстановили его духовный статус. Так или иначе, нам известно, что именно эти эмиссары в конце 799 года провели в Риме официальное расследование происшедшего, которое доказало беспочвенность обвинений и закончилось передачей покушавшихся в руки короля.

В конце лета или осенью 799 года храм Падерборна, разрушенный в 777 году, но восстановленный через год, по воле папы и короля получил статус собора, а Падерборн тем самым после Бремена, но раньше Мюнстера стал второй епископией на территории Саксонии. Пока еще под духовным попечением епископа Вюрцбургского. После 804 года — это Хатумар, получивший образование в митрополии на Майне, был назначен архипастырем Падерборна, известного своими минеральными источниками. В книге папств отмечается, что тогда при встрече короля с понтификом собирались многочисленные архиепископы, епископы и аббаты, но это соответствует более позднему свидетельству, согласно которому объявление Падерборна епископской резиденцией произошло в присутствии пятнадцати епископов. Визит папы до сих пор относится к числу исключительно редких и волнующих событий, так что в прибытии высокого и высшего духовенства сомневаться не приходится. Во время визита папи Лев освятил также алтарь. Он поместил в него привезенные им мощи первомученика Стефана. Как привязка нового духовного «института» к Вюрцбургу, так и закрепление монастыря Святого Медарда в Суассоне за Падерборном в целях экономического обеспечения указывают на нестабильное и даже угрожающее положение этой новой епархии, главной целью которой являлась миссионерская деятельность, что было характерно также для Бремена, Бардовик-Вердена и Гамбурга, продолжавших поддерживать духовную и прежде всего материальную связь с Западом, например с Бургундией, Аморбах-Нойштадтом или Триром. Эти церкви фактически смогли стать подлинно духовными центрами лишь по окончании войн с саксами. Несмотря на новейшие раскопки, трудно с определенностью сказать, что тогда папа и король основали Падерборн неподалеку от монастыря Лисборн.

Пребывание понтифика в языческой Саксонии оставило заметный след не только в биографиях, хрониках и стихотворном эпосе, но и в переписке короля и его знати. Особенно это касается посланий Алкуина из Тура, который не может сдержать любопытство и благонамеренную тягу быть добрым советчиком, что, видимо, по достоинству способны оценить историки.

Еще до прибытия Льва III на земли франков король вводит в курс дела своего близкого друга и предлагает ему сопровождать папу при возвращении в Вечный город. Значит, король поначалу был полон решимости сам уладить дела с Римом. И вновь «Флаккус» подчеркивает в своем ответе «Давиду», что все дело только в Карле: на нем, «красе христианского народа», «главной опоре церквей Христовых, утешителе жизни», зиждется благополучие Imperium christianum[62]. Только он способен защитить праведную веру, продемонстрировав всем «норму права». Монарх оставляет за собой компетенции на вынесение приговора. Алкуин, видимо, предпочитает оставаться в тихом Туре. Долгий и мучительный путь в Рим для немощного тела уже непосильное дело. Он снова заклинает короля и друга оставить «безбожный народ саксов» и активно вмешаться в римские дела, что подкрепляет настоящим рсаскадом призывов: «Иди своим путем, направляй королевства, твори справедливость, обновляй храмы, воспитывай народ, дари правоту отдельным лицам и достоинствам, защищай угнетенных, даруй законы, утешай паломников, указуй всем путь справедливости и небесной жизни!»

Еще одно послание Алкуина в августе того года демонстрирует образчик королевского юмора с глубоким смыслом. Карл упрекал кабинетного ученого в том, что он предпочитает потемневшие от дыма крыши Тура сияющим золотом крепким холмам Рима. Одновременно он призвал Алкуина взять с собой в Рим людей помоложе. В ответном послании аббат из Тура приводит слова Вергилия: «Щади покоренных и отринь высокомерных!» Одновременно Алкуин испытывает радость от «чудесного здоровья» папы. Он советует Карлу во всем, что бы ни случилось, проявлять «крайнюю осторожность», чтобы понтифик «продолжал на своем престоле служить Христу». Подобным же образом в хвалебном поэтическом произведении, посвященном Карлу, высказывается Теодульф Орлеанский, друг Алкуина и конкурент за право быть в королевском фаворе.

На королевскую насмешку по поводу почерневших от копоти крыш Тура Алкуин отвечает словами псалмопевца: «Лучше жить в углу на кровле, нежели со сварливою женою в пространном доме». Еще он «благостно» замечает, что «железо» больше вредит глазам, нежели чад. Рим воплощает сварливую жену, все еще источающую яд раздоров, которые поэтому побуждают «силу вашего заслуживающего почитания достоинства покидать сладкие [!] места Германии для борьбы с проклятой заразой». Эта полная остроумия и иронии переписка лишь частично затушевывает проблему участившихся случаев отказа аббатов и епископов от материальных услуг в пользу короля.

Из одного послания Алкуина архиепископу Арну Зальцбург-скому мы узнаем, что противники Льва III тоже не сидели сложа руки. В любом случае они пытались покончить с папой с помощью лукавой тактики: мол, пусть он, хитрили оппоненты, все же под присягой очистится от обвинений в распутстве и клятвопреступлении; альтернативно они тайно предлагали понтифику сложить свое достоинство без очистительной присяги и спокойно провести остаток жизни в монастыре. Очевидно, папу не устраивал ни один, ни другой вариант. Алкуин становится на место понтифика и заявляет: «Кто из вас без греха, первым брось камень». В общем, не самый убедительный аргумент в защиту беспорочного образа служения и стиля жизни папы Льва!

Затем аббат размышляет над тем, возможно ли вообще, и если да, то в каком виде, судопроизводство в отношении папы. Из документов Римского собора, с одной стороны, следует, что для предъявления обвинения папе требуется не менее 72 свидетелей, с другой стороны, вердикт сфальсифицированных в отношении папы симмахейских декреталий, которые так и не были признаны законными, гласит, что папский престол никому не подсудеп. Это ключевое положение впоследствии, накануне спора об инвеституре, было включено в так называемый сборник Dictatus Papae[63]Григория VII. Алкуин приходит к выводу: «Папский престол стоит или падает вместе с господином; будет он стоять, значит, могуч господин, чтобы подпереть престол». Арн должен во всем поддерживать понтифика и тщательно взвешивать, для кого предназначаются его советы. Наконец, король. Он обладает властью и он же выносит приговор. На этом зиждется к нему доверие. Алкуин снова кокетничает насчет своей тщедушности, утверждая, что не в состоянии прибыть в Саксонию (Падерборн), тем более Карл не прислал ему персонального приглашения.

Дело Льва III еще некоторое время оставалось в подвешен-состоянии. Для его охраны и одновременно для выяснения Цвсех обстоятельств происшедшего возвращавшемуся в Рим папе была придана авторитетная делегация во главе с архикапелланом и архиепископом Кёльнским Гильдебольдом, незадолго до этого принимавшим папу Льва в своей резиденции. В нее вошли архиепископ Арн Зальцбургский, несколько епископов, а также графы Гельмгауд, Ротгер и Гермар. Последний нам известен по Падерборнскому эпосу.

29 ноября 799 года Лев III со своим сопровождением добрался до моста Милви перед самым Вечным городом, где, согласно книге папств, понтифика торжественно встретили духовенство, оптимат, сенат, а также простой люд, монахини и благородные дамы. При этом торжественном действе присутствовали и селившиеся близ собора Святого Петра иностранцы, франки, фризы, англосаксы и лангобарды. Шествие направилось к собору Святого Петра, где у могилы князя апостолов папа отслужил торжественную мессу. Таким образом, сам конфликт, по сути дела, остался неурегулированным, хотя сомнений в его исходе быть не могло. Правда, еще предстояло решить некоторые процедурные вопросы. Это произошло лишь более года спустя в Риме, хотя житие Льва старается представить дело таким образом, что король франков следовал за папой по пятам.

-Добавлено-ВЕСТИ СО ВСЕГО СВЕТА И ПОСОЛЬСТВО ИЗ ИЕРУСАЛИМА

Spoiler (expand)

Согласно житию Людовика Благочестивого, составленному Грирским епископом Теганом, после 11 ноября 799 года, очень ражного праздника святого Мартина, главного покровителя церкви франков, Людовик вместе с отцом покинули Вестфалию и направились в Ахен, где Карл снова решил перезимовать. Имперские хроники, почти что официозный источник придворной информации, в отношении 799 года делают внешнеполитическое дополнение, свидетельствующее о значительном политическом влиянии Карла и дающее представление о его авторитете, который давно вышел за тесные границы формирующейся исторической христианской общности, именуемой Европой.

Еще в Падерборн вновь прибыла византийская миссия. Видимо, новый патриций Сицилии Михаил заявил о себе с помощью эмиссаров, что можно толковать как демонстрацию управления важнейшим островом в Средиземноморском бассейне. Кроме того, сицилийский наместник выступил в роли посредника в отношениях между Востоком и Западом. Отстранение по политическим соображениям его предшественника Никиты Мономаха не обязательно было принимать как факт, поскольку руководящие функции в Византии часто предоставлялись лишь на ограниченное время. Не исключено поэтому, что предшественник Михаила получил какое-нибудь иное назначение.

Единолично правившая с 797 года императрица Ирина не обнаруживала стремления к смене внешнеполитического курса в отношении Италии, Болгарии и восточного Средиземноморья (арабы). Зато двор разрывался от соперничества имперской аристократии за преемство лишившейся сына и, следовательно, наследника примерно пятидесятилетней Ирины, здоровье которой к тому же стало ухудшаться. Еще недавно справедливо отмечалось, что с середины VII до конца IX века византийская политика ограничивалась главным образом центральными регионами и приграничными территориями. Совсем мало усилий предпринималось для сохранения или возвращения некогда византийской или все еще византийской Италии. Сицилия при этом как ключ к бассейну Средиземного моря неизменно представляла собой исключение. Сферой интересов и зоной влияния Восточной Римской империи, как и прежде, оставались Венеция, Ис-трия, Далмация и еще, может быть, бывшая резиденция Равенн-ского экзарха. Статус-кво оставался пока в основе политических концепций, в пользу чего убедительно говорят матримониальные проекты, в том числе в плане взаимоотношений с франками, а также направление разных миссий. Насколько малоэффективной и влиятельной считали внешнюю политику Константинополя сами, по сути дела, провизантийские круги в Южной Италии, видно из того, что герцог Беневенто Гримоальд, в начале девяностых годов покончивший с господством франков, несколько лет спустя расстался со своей супругой — византийской царевной Евнатией.

Тем не менее внутриполитическая нестабильность в Византии не дает основания утверждать, что в 798-м или 799 году Ирина предложила Карлу принять в свои руки империю, как сказано кельнской записи Умбрийских хроник. Такая постановка вопроса противоречила представлениям византийского двора, для которого франк Карл был и оставался князем варваров. С ним приходилось искать общий язык, но он не воспринимался как равноправный партнер. Хроникальный перекос в отношении по-гдобного вымышленного проекта показывает неотягощенность межгосударственных отношений, тем более что Ирина принципиально способствовала возрождению культа икон в своей империи, сглаживая тем самым богословские противоречия между Востоком и Западом. По свидетельству имперских хроник, эмиссары «вновь уехали с большими почестями».

Менее радостными для Карла оказались в тот год вести из юго-восточных регионов его империи: в 799 году скончались два его самых талантливых военачальника — Герольд, префект Баварии и Остландии, впоследствии Восточной марки, и герцог Эрик риульский, завоеватель так называемого «кольца» аваров в 795 году. Хроники того времени и биография Эйнхарда отмечают не-кпосредственную связь между кончиной обоих военачальников и последними походами против аваров. По мнению Эйнхарда, на Герольда и двоих сопровождавших его было совершено нападение в тот момент, когда он проводил смотр войск. Не исключено, «то причиной нападения стала разгоревшаяся междоусобица, произошло это 1 сентября. Один верный Герольду сакс (!) доставил труп военачальника в Рейхенау, где он и был захоронен в местной церкви Святой Марии.

Заслуги Герольда позволили считать его мучеником, если верить хвалебным строкам в Видении Ветти Рейхенау 824 года, обычно под прикрытием потусторонних видений резко осуждавшем едва отошедших в иной мир современников, в том числе и Карла Великого, которому за сексуальную распущенность предстояла кара в своего рода преддверии ада. Со смертью Герольда, родственника баварских Агилольфингов и брата скончавшейся королевы Гильдегарды, король франков лишился серьезной опоры и видного деятеля на юго-восточных землях.

Если Герольд был выходцем из состоятельной семьи, жившей в среднем течении Рейна, то клан герцога Эрика пустил корни в Страсбурге и его округе. Герцог являлся представителем широко разветвленного семейства, избравшего путь служения Карлу Великому. Как имперскому аристократу Эрику были пожалованы владение и привилегии. Институциональными ключевыми звеньями этой сети являлись графства, епископии и военные отряды, но прежде всего королевские аббатства, такие, как Сен-Мартина в Туре, Сен-Рикье и Сен-Дени или Лорша и Фульды.

Эрик, снискавший известность, будучи герцогом Фриульским, на пограничных землях с аварами и с византийцами в Истрии применявший защитную и наступательную тактику, погиб не во время экспедиций против аваров. Он попал в засаду, устроенную жителями города Тарсатика (Трсат), примыкавшего к спорному даже в XX веке городу Риеке/Фиуме. Он как раз занимался сооружением укреплений против мятежных аваров, находившихся на противоположном берегу Дравы, часть побережья которой все еще оставалась под византийским правлением. «Его» митрополит, ученый Павлин Аквилейский, несколько лет назад подаривший Эрику свою «Книгу наставления» как основу правильного поведения мирян и князей, посвятил умершему взволнованное причитание над покойником в четырнадцати пятистрочных стихах. Выход на Восток превращается в видение, в котором целью предстают Скифия и каспийские ворота. Победа над карпатскими скифами «распахнула горизонты географов актичности» (Вальтер Поль). Алкуин тоже был потрясен вестью о гибели обоих рубак, «тех самых сильных мужей, которые охраняли и расширяли границы христианской империи». С герцогом Эриком, посетившим англосакса в скромной обители в Ахене, его связывало сердечное единомыслие. Это следует рассматривать как комплимент военному человеку, отличавшемуся не только рассудительным благоразумием и скромностью, но и, что не так уж часто встречалось в его ремесле, посвящавшему свое время регулярному чтению религиозной литературы. Поэтому неудивительно, что в смерти этих авторитетных деятелей Алкуин увидел недоброе предзнаменование в самом ближайшем будущем.

Однако не только отрицательные моменты фиксировали хронисты за 799 год. Балеарские острова, еще годом раньше разграбленные маврами и сарацинами, признали над собой власть короля франков, после того как они обратились за помощью и получили ее, чтобы защититься от дальнейших набегов. Как подтверждение победы и покорения Карл принял знак поверженного противника. Нам неведомо, в чем заключалась эта помощь при отсутствии флота. Впрочем, следует отметить, античное Средиземноморье вновь привлекло внимание Северной Европы. Борьба за Балеарские острова не стала каким-то изолированным историческим эпизодом. В послании Алкуин сообщает о мавританских пиратах у берегов Аквитании. По свидетельству Эйнхарда, Карл, вообще активно занимавшийся строительством флота и мореплаванием, «велел построить суда на побережье провинций Нарбонн и Септимания, чтобы покончить с пиратством вплоть до Рима». Так, подверглись разграблению Чивитавеккья как порт Рима и Ницца. Эйнхард рассматривает эти разбойничьи набеги и необходимость давать им отпор как первые походы «норманнов» на атлантическое побережье франков.

Отрадные вести дошли до Карла из Бретани. Граф Видон подчинил королю мятежный регион, принудив местных вождей в качестве символического жеста сдать мечи. На каждом из них рыло обозначено имя обладателя. Граф Видон также пользовался большим уважением Алкуина как «идеальный муж и неподкупный судья», на свидетельство которого всегда можно положиться. Как Эрик Фриульский из рук Павлина, так и Видон из рук Алкуина получил графское и судейское «зеркало». Его копия народилась среди книг маркграфа Эберхарда Фриульского, которые он, будучи зятем Людовика Благочестивого, в 867 году завещал наследникам. Видон, связанный родственными узами с осевшей в среднем течении Мозеля семьей, также является именитым представителем имперской аристократии. Правда, следует признать, победа графа над бретонскими вождями оказалась кратковременной, как свидетельствует фрагмент имперских хроник: «Складывалось впечатление, будто эта провинция полностью покорена: так оно и случилось бы, если бы вскоре все не вернулось на круги своя из-за традиционной ненадежности этого вероломного народа». На протяжении более чем одного поколения завоеватели-франки тщетно пытались закрепиться в этой части прибрежных грриторий и на прилегающей к ним континентальной местного. Считается даже, что из-за последующих неудачных походов на эти земли Людовик Благочестивый оказался втянутым в острый внутриполитический кризис.

Радостная весть пришла и из североиспанской марки, служившей мучительным напоминанием об унизительном поражении под Ронсевалем. Военачальник Уэски, который годом раньше успешно противостоял атакам короля Людовика Аквитанского и не допустил взятия города, теперь предложил королю франков при первом благоприятном случае подчиниться ему и в доказательство отправил Карлу ключи от города Уэски и подарки. Видимо, сыграл свою роль тонкий дипломатический расчет с целью предотвращения очередного вторжения из Аквитании. О фактической сдаче Уэски не могло быть и речи. Дело в том, что в первом десятилетии IX века город полностью находился под властью арабов, оставаясь объектом франко-аквитанских нападений.

В самом конце 799 года во дворе в Ахене появился монах из Иерусалима, передавший королю «благословение и святые мощи от Гроба Господня по поручению патриарха». По окончании рождественских праздников Карл простился с этим гостем с Ближнего Востока. Его сопровождал придворный священнослужитель Захария, который увез с собой на Святую землю ответные дары. Эйнхард спутал эту миссию в Иерусалим с другим посольством, направленным двадцать лет спустя к Харуну ар-Рашиду, царю Персии, то есть халифу в далеком Багдаде. Эту взаимосвязь нельзя не принимать во внимание ввиду маршрута обеих миссий, а также хотя и намечающихся, но весьма слабых из-за гигантских расстояний контактов между Багдадом и Ахеном. Тем не менее о подчинении королю Карлу мест, связанных со страстями Христовыми, не могло быть и речи. Скорее всего Эйнхард путает передачу ключей от Гроба Господня и флага, посланных патриархом Иерусалимским и врученных Карлу накануне Рождества 800 года в Риме, с никак не подтвержденным жестом легендарного халифа, отправившего королю франков в качестве подарка слона по имени Абу-ль-Аббас.

На взгляд Эйнхарда, эти контакты с Иерусалимом и даже с Багдадом, одновременно давшие повод представить в должном свете королевское великодушие и величие, вовсе не проистекали из имперских стремлений Карла к расширению сферы влияния. Невозможность этого была очевидна. Решающим моментом оказался, по сути дела, каритативный аспект королевского правления. Карл проявлял сострадание не только к родине и королевству (греки называют это «милостыня, подаяние»), но и к живущим в нищете христианам в Сирии, Египте, Африке, Иерусалиме и Карфагене, которые получали от монарха денежные пожертвования. «Главным образом по этой причине, — делает вывод наш авторитетный источник, — он ратовал за дружеские связи с пра вителями по ту сторону моря, чтобы даровать облегчение и по мощь христианам, живущим под началом их правителей». Капитулярий 810 года даже призывает к сбору пожертвований на реставрацию храмов в Иерусалиме. Уже в IX веке возникла мысль о строительстве больницы неподалеку от Гроба Господня, с чем, по некоторым сведениям, предполагалось совместить путешествие Карла в Иерусалим. Между прочим, сенсационная поездка кайзера Вильгельма II в 1898 году в Палестину заставила вспомнить об этой предположительно имперской традиции.

Начиная с 630 года Иерусалим находился под властью завоевавших Палестину мусульман. Сменившая династию Омейядов династия Аббасидов в 749 году не изменила внутреннюю политику, которая заключалась в более или менее сносном, терпимом отношении к христианам под началом их духовного главы — местного патриарха.

Время от времени сообщается о повышении принудительных сборов, о гонениях и страданиях, вызванных бандами мародерствующих разбойников. В споре о чествовании икон начиная с середины VIII века патриарх Иерусалимский выступал поборником почитания икон, тем более что виднейший богослов своего времени Иоанн Дамаскин, будучи монахом близлежащего монастыря Святого Саввы, указал правильное направление в этом споре. В работе Никейского собора 787 года Иерусалим участия не принимал. В 797 году стало известно о нападении на монастырь Святого Саввы — в результате восемнадцать монахов погибли.

Начиная с IV века к Иерусалиму потянулись и западные паломники. Общеизвестно, в первой четверти VIII века Гроб Господень посетил основатель епископии Эйхштет святой Виллибад. Являясь транзитным пунктом в восточных торговых связях, город привлекал определенное внимание со стороны купцов, главным образом евреев, армян и византийцев, которые наряду с более удаленными морскими путями не пренебрегали прибрежными и сухопутными маршрутами. Миновав Гибралтар, путешественники проплывали вдоль побережья Северной Африки и Египта, затем по суше через Иерусалим устремлялись в Дамаск. Оттуда через Куфу и Багдад добирались до портового города Басра и затем брали курс на Индию и Китай. Такие путешествия были небезопасными, ведь чужих повсюду воспринимали чаще всего как шпионов.

Карл не был первым правителем франков, завязавшим контакты с халифами. Уже его отец Пипин принимал в 768 году в Меце посольство халифа аль-Мансура, принадлежащего к динас- тии Омейядов, при этом оба монарха обменялись подарками. В ответ Пипин направил делегацию на Восток, которая, высадившись на сушу в Марселе, через три года вернулась домой. В 797 году завязанные ранее франко-арабские связи получили продолжение. Между тем эмиссары Лантфрид и Сигизмунд не выдержали испытаний, преподнесенных им мучительной миссией, и скончались; поэтому на долю еврея Исаака, скорее всего профессионального торговца и путешественника, выпала почетная и вместе с тем чрезвычайно трудная задача перевезти по воде подарок Харуна ар-Рашида — слона по имени Абу-ль-Аббас. Наши хронисты точно зафиксировали день 13 июля 802 года, когда необычный подарок в полной сохранности был доставлен в Ахен. Другой источник связывает эту миссию 797 года с прибытием в то же время делегации во главе с графом Гебхардом из Тревизо, стремившейся заполучить от патриарха Иерусалимского для своего господина короля мощи святого Генезия и святого Евгения и при этом неожиданно столкнувшейся с эмиссарами, направленными Карлом в Багдад. Там они договорились о возвращении домой. Но в установленное время королевские эмиссары не явились, ибо, предположительно, их настигла смерть. Таким образом, путешественникам из Тревизо пришлось три с половиной года спустя одним отправляться в обратный путь, чтобы доставить в Италию ценный груз.

Побывавшая в Иерусалиме миссия в любом случае вернулась в Ахен в 799 году. Складывается впечатление, что связи, установленные королем. франков с аббасидскими халифами, принесли политические дивиденды, а также способствовали принятию действенных мер по пресечению пиратского разбоя и резни. Среди привезенных подарков находились, по-видимому, и святые мощи.

Так, Ангильбер из Сен-Рикье в реестре своего монастыря упоминает мощи из Константинополя и Иерусалима, «привезенные сюда эмиссарами и переданные нам моим господином [Карлом]». Это были мощи «от Гроба Господня, от камня на Его Гробе, от горы Хорив, от невинных младенцев и от древа дарохранительницы». Может, халиф стремился к союзу против своего соперника м Кордове, а патриарх Иерусалимский помышлял о сближении с Западом в споре с Византией? Впрочем, с последующими римскими событиями никакой связи — временной или фактической — не прослеживается. В любом случае внешнеполитический авто ритет Карла только возрос.

-Добавлено-ПЕРЕГОВОРЫ ПЕРЕД ЧЕТВЕРТЫМ ВИЗИТОМ В РИМ

Spoiler (expand)

Хотя еще летом 799 года был намечен визит в Рим, зимние месяцы Карл снова провел в Ахене. Лишь во время поста в марте 800 года он покинул пфальц и направился к берегам Атлантики-с инспекцией своей береговой флотилии. Здесь он дал указания по организации корабельной обороны и расставил в открытой прибрежной зоне караульные посты. Имперские хроники того времени отмечают, что эти районы подвергались разбойничьим набегам, причем неизвестные пираты требовали выплаты контрибуции. А вот более поздние подкорректированные хроники уже содержат упоминание о норманнах, пиратах скандинавского происхождения, набеги которых в IX веке приносили несчастье жителям, селившимся на побережье, в устье рек и даже во внутриконтинентальных районах, включая Ахен и Бремен. Говоря о запоздалой активности своего героя, Эйнхард отмечает: «Он вооружил флот против набегов норманнов и велел построить суда на берегах рек, берущих начало в Галлии и на землях германцев и текущих на север». Поскольку норманны постоянно нападали на галльское и германское побережье, разоряя прибрежные районы, во всех гаванях и в устье рек, куда заходили суда, были выставлены посты и караулы. «Речь шла о чисто оборонительных мероприятиях, предпринятых в чрезвычайной ситуации и под ее воздействием».

Пасху король отмечал в прибрежном монастыре Сен-Рикье неподалеку от Аббевиля. 20 апреля Карл даровал фландрскому монастырю Сен-Бертен право на охоту в собственных лесных массивах с целью добычи сырья для книжных переплетов, перчаток и поясов. Правда, специально основанные им лесные округа были закреплены за королем. Предусматривалось также снабжение провиантом.

Что происходило в ближайшие месяцы, нам известно из записей аббата Рихбота (Лорш), который, подобно Алкуину или Ангильберу, был в числе приближенных Карла и носил имя Макарий. Это чрезвычайно точное и взвешенное повествование является как бы составной частью так называемых хроник Лорша за период с 794 по 803 год. Оно хранится в рукописном виде в австрийской национальной библиотеке. Раздел 799–801 годов зафиксирован двумя писарями и самым непосредственным образом отражает происходившие события.

Этот источник, по-видимому, свободный от официозного вмешательства, повествует о том, что во время поста король посетил свои владения или, как сказано в тексте, обошел их шагом, приложившись к мощам святых на землях франков между Рейном и Луарой. Эта весть долетела до Тура, поэтому в душе Алку-ина зародилась надежда, что скоро он удостоится принять у себя самого короля. Вначале Карл переговорил со своим советником по отношениям с Римской церковью Ангильбером, аббатом Сен-Рикье, вместе с которым отмечал Пасху. В тот момент положение папы было более чем деликатное, поэтому как никогда прежде требовалось тонкое чутье короля. Между тем Алкуин получил из Рима от близкого ему человека, архиепископа Арна Зальцбургского, послание. Сразу же после прочтения, к которому он привлек секретаря Кандида, Алкуин предал его огню, чтобы, как это сформулировано в ответном послании, «из-за моей неаккуратности при сохранении послания не получился скандал». По-видимому, обвинения в безнравственности святейшего отца были более предметными, чем предполагалось ранее.

После посещения Руана Карл переправился на другой берег Сены и, предположительно, в сопровождении Алкуина, поспешившего ему навстречу, направился к месту захоронения святого Мартина в Туре, чтобы помолиться. Рядом с монархом мы видим сыновей Карла — Пипина и Людовика. Хорошо информированные хроники Муассака, к слову сказать, в этом разделе базирующиеся на хрониках Лорша, комментируют данную семейную встречу следующим образом: «И здесь у него был большой разговор и собрание, где он определял правление [империю?] для своих сыновей». Если к этому присовокупить еще значительно более позднее свидетельство из жизнеописания Алкуина о том, что именно тогда король и император (!) отвел аббата Турского в сторону и спросил, кто из его сыновей станет преемником, Алкуин сказал то, что, по-видимому, услышал только Карл: «Твоим выдающимся преемником будет благочестивый. Людовик». Это предсказание легко можно квалифицировать как последующее включение. Неизменным остается утверждение: именно тогда Карл всерьез задумался о преемстве. Учитывая его возраст, по средневековым понятиям в 52 года он уже приближался к старческой границе, и предстоящий визит в Вечный город, посетившие его мысли представляются более чем уместными.

Присутствие имеющих право на преемство сыновей на могиле святого Мартина, возможно, подтолкнуло короля просить святого о просветлении. Фактически свой шаг к политическому завещанию Карл сделал лишь в 806 году. Правда, тогда это решение было отягощено проблемой, по сути, неделимого императорского достоинства и его продолжения тремя равноправными сыновьями.

Наполненное благочестием паломничество как исходный пункт для последнего визита Карла к могилам апостолов в 800 году резко контрастирует с многообразными спекуляциями старых и новых исследований насчет императорской власти, о чем Карл уже говорил на встрече с папой Львом III в Падерборпс или непосредственно после нее. Соответствующие источники не дают однозначного ответа. Для Алкуина и других наиболее близких к королю людей Карл скорее не второй Константин, а «новый Давид», от крепких рук которого ожидают оздоровления христианской империи.

К политическим трудностям этих месяцев и дней добавилась личная драма. Из-за нее монарх дольше, чем планировалось, задержался в Туре. Вновь, но теперь уже в последний раз, он стал вдовцом. Королева Лиутгарда, заболевшая еще во время путешествия, 4 июня умерла в аббатстве Святого Мартина и там же была предана земле.

Скончавшаяся королева происходила из аристократического алеманского рода. После смерти Фастрады в 794 году Лиутгарда возглавила солидный ряд официальных наложниц. Дочь Карла Ротруда, согласно тексту Падерборнского эпоса, открывала королевский выезд на охоту, опережая дочерей Фастрады, Теодраду и Гильтруду. Из этой иерархии вытекает ее статус. Вероятнее всего, король связал себя законными брачными узами с Лиутгардой незадолго до прибытия папы Льва III из уважения к понтифику и к требованиям церемониала. Придворные восхищались молодой женщиной. Алкуин и Теодульф славили не только ее красоту, шарм и любезный нрав, но и проявляемый ею большой интерес к свободным искусствам и изящной словесности. Утверждалось, что она днем и ночью с пользой находилась рядом с королем и славилась как радетельница интересов аристократии. Детей у нее не было. В отличие от Гильдегарды и Фастрады она не оказала заметного влияния на политику Карла. Для своего господина — короля и друга Алкуин сочинил вполне традиционное послание, которое завершалось словами утешения: «Желаю, чтобы в вечности ей даровалось счастье; она — мне дорогая дочь. Но я молитвы возношу, чтоб Господу она была угодна».

После кончины Лиутгарды Карл уже больше не женился. Известны имена четырех наложниц, подаривших Карлу пятерых детей — двух девочек и трех мальчиков, о которых после смерти отца Людовик Благочестивый позаботился по-своему. Никто не возмущался интимной жизнью Карла, хранили молчание и церковные инстанции. Только радикальная чистка дворца вскоре после прибытия Людовика в Ахен в 814 году дает представление о настроении в кругу Бенедикта Анианского и реформаторов. Лишь десятилетие спустя в Рейхенау прозвучала уже упомянутая откровенная критика, да и то через призму видений потустороннего мира.

С большой долей вероятности можно утверждать, что после кончины Лиутгарды король сознательно уклонился от заключения еще одного брака. Поскольку после визита папы в 799 году не намечалось больше никаких мероприятий такого высокого ранга, не было необходимости умножать число законных, то есть имеющих право на наследство, сыновей, рожденных в законных браках, усугубляя тем самым проблему правопреемства. Хотя основополагающим критерием легитимности рождения при решении вопроса о правопреемстве впервые стали считать ОгоМпагю шрегп 817 года, определяющим до того времени оставалось волеизъявление отца независимо от происхождения сына. И все же в отказе от имен «Пипин», «Карл» и «Карломан», а также «Людовик» и «Лотарь» значимость более поздних детей явно отличалась уже своим наречением от имен потомков Гильдегарды.

В Туре за два дня до кончины Лиутгарды Алкуин получил таможенные льготы для приданного аббатству Святого Мартина монастыря Кормей. Привилегия касалась перевозки соли и продовольствия на двух судах по Луаре и ее притокам. Данный факт позволяет сделать вывод о том, что и в Галлии традиционное взимание пошлин теоретически пополняло королевскую казну. Важнее, чем эта грамота, представляется указ Карла, посвященный жалобам церковных да и королевских лично зависимых крестьян, роптавших из-за непомерных тягот, связанных с суровым каждодневным трудом. Посовещавшись со своими советниками, монарх составил «нормативный каталог», с того момента ставший обязательным для исполнения. Согласно этому указу, например, безземельный крестьянин на землях, принадлежащих церкви или королю, был обязан отработать целый день на пашне с четырьмя волами. Тот, кто не имел воловьей упряжки и плуга, обязан был отработать соответственно три дня в поле с использованием лопаты. Градация отработки продолжительностью от недели до двух дней соответствует правовому статусу лично зависимых крестьян, правовой форме и величине владения. Наверняка присутствовавшему при этом пфальцграфу Адельгарду было поручено публично объявить об этом указе и приказать всем его исполнять.

С королевским волеизъявлением, призванным определить надежные правовые рамки крестьянских трудов, связан весьма любопытный факт внедрения «двухпартийной» системы сеньери-альной власти, в том числе на территориях между Сеной и Луарой. Этот процесс шел параллельно распаду прежней феодальной власти сеньера и передаче высвобождающейся господской земли в виде земельных наделов закрепленным за дворами лично зависимым крестьянам. Эти наделы они обрабатывали затем как самостоятельные работники. Очевидно, было не так-то просто определить эквивалент «нагрузки» для частного крестьянского хозяйства, с одной стороны, и государственных имений, с другой. Тем более что техническое оснащение дворов плугом и воловьей упряжкой давало наглядный пример хозяйствам, выполнявшим сезонные работы только с помощью мотыги и лопаты или сообразно своему правовому статусу батрачившим всю неделю на господской земле. Король как пользователь государственных и церковных владений наверняка был заинтересован в отыскании приемлемых решений, служивших повышению количества и качества сельскохозяйственного труда.

Между тем Карл вернулся из Тура через Орлеан, где творил его князь поэтов Теодульф, в Ахен. В какой мере исторически значимое в годичных летописях стоит рядом по современным понятиям со сравнительно малозначительным, показывает запись в имперских хрониках. 6 и 7 июля был отмечен обильный иней, который, правда, не нанес большого ущерба плодовым деревьям. В начале августа король прибыл в Майнц, где, согласно хроникам Лорша, «собрал верную ему знать, напомнив о несправедливости, нанесенной римлянами папе; и он повернул свое лицо, дав понять, что отправляется в Рим, что и случилось». Аббат Рихбот, наиболее вероятный автор этих записей, разъясняя смысл перехода через Альпы, не упускает случая, чтобы подчеркнуть мирное состояние королевства. Забота о понтифике, а не принятие императорского достоинства побудило Карла отправиться в Рим. Он исполняет свой долг защитника Римской церкви как союзник папы, как «патриций римлян», а может быть, и как новый Константин.

Эйнхард связывает этот визит Карла с особо трепетным отношением к могиле апостола Петра, которую монарх постоянно стремился защищать и оберегать, облагораживать и обогащать. Правда, «его последний визит имел не только эти основания, но и то, что римляне… заставили папу Льва умолить короля о верной преданности. Поэтому он прибыл в Вечный город, чтобы восстановить состояние церкви, которое оказалось чересчур расшатанным. Визит продолжался всю зиму». Текст очистительной клятвы, принесенной Львом III перед собранием в соборе Святого Петра 23 декабря 800 года, обнаруживает ту же тональность: «Чтобы обсудить этот правовой случай [то есть предъявленные папе обвинения в тяжких преступлениях], исключительно милосердный и исключительно величественный господин король Карл в сопровождении духовенства и знати прибыл в этот город». И в цитируемых свидетельствах не прослеживается даже намека на императорское достоинство и его реализацию.

В поэтическом произведении, которое Алкуин, можно сказать, по традиции посвящает в эти месяцы своему господину и хозяину, хоть и говорится о Риме как о голове мира, но исключительно в христианском смысле, как о месте, в котором сосредоточены священные сокровища. Пусть король поскорее исцелит израненные члены, «дабы Отец [папа] и народ [римляне] жили в духе мирного согласия…» И продолжает: «Голова мира [Рим] ожидает тебя-как покровителя [!], который призван служить восстановлению нарушенного мира. Предстоятель церкви должен с его помощью обрести праведное начало в управлении церковью». И наконец: «Дабы он оставался с тобою денно и нощно, целительно воздействуя на тебя, о король: пусть направляет и защищает тебя на обратном пути, дабы в радости встретили тебя дома как победителя». Рим, голова мира, вечная обитель князя апостолов Петра, хранительница спасения, не может не притягивать Карла как патрона, несущего защиту, право, спокойствие и согласие. Неясно только, сталкиваются ли в понятии «патрон» представление о защитнике и «патриции римлян», носителе административной власти. Целью визита в Рим было главным образом урегулирование сложившегося там положения, избавление папы от его противников и восстановление Рах Rоmanа[64] на базе общехристианского согласия.

Отправляясь в Рим, король планировал взять с собой и сына Людовика, с которым простился в пфальце Фер при возвращении из Тура в Ахен. Однако, немного поразмыслив, Карл отказался от этой идеи. В результате, как свидетельствует только книга папств, при переходе через Альпы его сопровождали лишь Пипин, Карл и дочери. Нам неизвестно, через какой перевал, Сени или Грау-бюнденский, добрались они до Северной Италии. В любом случае была сделана остановка в Равенне, видимо, для того, чтобы, прежде чем продолжить путь, спросить совета у тамошнего архиепископа, а может быть, и у высокочтимого епископа Аквилейского Павлина.

Из портового города Анкона, где войско разделилось на две половины, Карл отправил Пипина, короля Италийского, в разбойничий поход на территории Беневенто, герцог которого, видимо, так и не признал господство франков. При этом скорее всего в 795 году герцог отправил в Константинополь свою супругу, византийскую царевну Евнатию, снабдив ее посланием о расторжении брака. Более поздние хроники намекают, что причиной этого могло служить отсутствие ожидаемого наследника. Беневенто сумело сохранить нейтралитет между великими державами, и франкская политика булавочных уколов в этом и следующем годах почти ничего не изменила в сложившейся тогда расстановке сил.

Среди жертв этой кампании был казначей Магинфред, которого искренне оплакивал Алкуин. Согласно историческим свидетельствам, Магинфред проявил себя бесстрашным воином еще во время похода против аваров в 791 году. Аббат Турский, предпочитавший струящийся дымок камина бряцанию оружием, во франко-италийской вылазке на земли византийского Беневенто не видел продуктивного начала в королевской политике. Он справедливо предостерегает от опасности заболевания малярией и в надежде на успех уповает не столько на военное вмешательство, сколько на Бога, который вовремя призвал к себе отца и брата Гримоальда и теперь может поступить подобным же образом. Терпением и мудростью можно добиться большего! Вместе с тем не вызывает сомнения, что для Карла, который скорее всего с улыбкой воспринимал робость и пораженческие настроения Алкуина, Беневенто все еще оставалось шипом в теле его христианской империи, который необходимо было выдернуть. Пока Пипин двигался со своими отрядами строго в южном направлении, Карл от Анконы направился прямо в Рим.

[Аспарух]

КОРОНАЦИЯ ИМПЕРАТОРА В ПЕРВЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕСТВА 800 ГОДА В РИМЕ

Spoiler (expand)

Четвертый визит в Вечный город, поначалу преследовавший цель умиротворения Римской церкви, стал событием всемирно-исторического значения, которое оказывало неизменное влияние на историю Центральной Европы. Что касается фактов и первых оценок происходивших в то время событий, мы располагаем тремя одинаковыми по времени источниками: книга папств, имперские хроники и так называемые хроники Лорша, являющиеся своего рода автографом того времени в виде исторических сочинений Рихбота, аббата монастыря Лорш и Трирского архиепископа. Свидетельства этих анналов представляют тем большую ценность, что их не коснулось перо цензора и одновременно с высокой степенью вероятности они однозначно и объективно отражают взгляды Карла и его окружения.

Несмотря на сравнительно не только благоприятную, но и доступную градацию источников в контексте обстоятельств данного визита в Рим, во всей истории средневековья насчитывается не так уж много событий, получивших столь широкий спектр крайне противоречивых интерпретаций и смелых толкований и до сих пор вызывающих самые многообразные реакции, как принятие Карлом Великим императорского достоинства в день Рождества 800 года. Это касается характеристики определяющих интересов главных участников, а также обстоятельств и самого хода событий. Огромное число тезисов и антитезисов заслоняет взгляд на существенное, поэтому только осторожное обращение с первоисточниками открывает в большей или меньшей степени перспективы для исследований.

Вначале следует отметить, что прежде чем Карл ступил на территорию Вечного города и округа, где расположен собор Святого Петра, монарху были оказаны особые почести. Прием, которого удостоился Карл со стороны папы и римлян 24 ноября 800 года, вышел далеко за рамки положенного ему как патрицию церемониала, процедурные моменты которого были установлены по случаю первого посещения Карлом собора Святого Петра в 774 году. Так, согласно имперским хроникам, понтифик и римляне приветствовали короля у двенадцатого, а фактически даже у четырнадцатого придорожного камня в Ментане «со смирением и благоговением и последующей трапезой». А вот книга папств повествует лишь в самом общем виде об исключительно почетном приветствии гостя папой Львом III в стенах собора Святого Петра, что предшествовало заседанию суда. О торжественной встрече за городскими воротами не сказано ни слова. После этого Лев III поспешил на официальный прием в честь короля, а на следующий день приветствовал гостя на ступенях атриума собора Святого Петра. Навстречу Карлу были отправлены флаги, на некоторых участках дороги заняли место группы людей, приветствовавших въезжавшего гостя хвалебными гимнами, представлявшими собой смесь из одобрительных возгласов и литании. Если в 774 году Карл как смиренный паломник: приблизился к месту захоронения князя апостолов, то сейчас, прибыв к собору Святого Петра, король спешился и в сопровождении своих епископов и священнослужителей поднялся по ступеням к притвору, где его встретил понтифик, и после молитвы под пение псалмов пригласил Карла проследовать в храм. «Это произошло 24 ноября».

Изучение материалов летописей доказывает, что все происходило, видимо, в соответствующий только императорскому достоинству Филиппов пост. Не вызывает сомнения, по своей торжественности церемониал выходил за рамки, предусмотренные для высших византийских придворных сановников. Сопровождал ли понтифик своего гостя по императорскому чину? Что могли в ту пору знать в Риме или в соборе Святого Петра о ритуале встречи императора? Последним императором, которого принимали в Риме, был Константин II. Ему навстречу, согласно книге папств, в 662 году «обладатель папского престола в сопровождении духовенства вышел к шестому придорожному камню». Кроме того, нам известно, что по случаю пребывания папы в Константинополе в 711 году Юстиниан II приказал принимать его как императора. Это произошло у седьмого придорожного камня перед городскими воротами Константинополя. В церемонии принимали участие вице-император, патриарх, сенат и духовенство. В таком плане книга папств могла содержать церемониальную подсказку, только вот никаких сведений о двенадцатом придорожном камне в книге не было, поэтому в этом отношении едва ли можно говорить об имитации указанного церемониала. Пособия о характере церемоний, написанного ученым императором Константином VII Багрянородным только в середине X века, тогда еще не существовало, а об историко-филологических изысках из-за весьма напряженной ситуации в Риме задумываться было явно не с руки.

Пожалуй, легче всего эта проблема решается, если предположить, что папа Лев III решил оказать «своему» судье и покровителю особый торжественно-впечатляющий прием, выходящий далеко за рамки отмеченного в книге папств церемониала 774 года, одновременно давая понять антипапским заговорщикам, что всем их проискам пришел конец. Равным образом все проявления хвалы в сочетании с громко выраженным одобрением в литании восприняты уже в период королевского правления Карла и поэтому не являются убедительным доказательством какого бы то ни было толкования в пользу повышения достоинства короля франков и лангобардов и «патриция римлян». Хотя и в прозвучавшем восхвалении уже содержатся красочные эпитеты, изначально адресованные Василию Великому, к примеру, «увенчанный Богом, великий и миротворящий», правда, неизменно в сочетании с титулом Карла — король и «патриций римлян».

Очевидную взаимосвязь почетного, имперскими хрониками детально расписанного приема и соседствующего с последним заседанием суда в более сжатом виде воспроизводит и книга папств, словно раскрывая, по мнению Льва III, настоящую причину визита Карла в Рим, на ожидание которого, правда, было потрачено более года. А вот хроники монастыря Лорш, отметив собрание в Майнце, где объявили о намерении короля посетить могилу князя апостолов, medias res, указывают на безотлагательные переговоры «здесь», то есть в Риме, относительно папы Льва III и его обвинителей. И Эйнхард десятилетия спустя увязывает смиренную мотивацию Карла, связанную с расстройством Римской церкви.

Хотя книга папств ставит вопрос о незамедлительном начале переговоров, Карл только через неделю после прибытия на место, 1 декабря 800 года, занялся деликатным делом, связанным с урегулированием внутрицерковных проблем и завершением расследования происков в отношении Льва III.

Не папа, а король провел собрание в соборе Святого Петра, превратившееся в трибунал. В нем, по-видимому, участвовали также представители франкской знати и римской аристократии. В подражание античным образцам имперские хроники пишут даже о «соп1ю» — древнеримском народном собрании. Описывая дилемму языком имперских хроник, собранию было поручено, что представлялось важнейшим и труднейшим делом и уже было начато, обсудить преступления, в которых обвинялся папа. В отличие от предварительного следствия, проведенного годом раньше королевскими легатами, в ходе которого брали слово и заговорщики, на этот раз предметного обсуждения упреков в форме вопросов и ответов не произошло. Собравшиеся отцы, рассевшиея, подобно королю и понтифику, по кругу, а остальные участники по сторонам, пришли к выводу, что не могут взять на себя смелость судить папский престол: «Его не вправе судить никто». Это прозвучало со ссылкой на псевдосиммахические фальсификации, проникшие и в широко распространенное собрание церковного права, в том числе в «Дионисии-Адриане» на территории государства франков.

На это признание папа ответил следующим заявлением: «По примеру моих предшественников я готов очиститься от этих ложных преступных обвинений, лживым образом распространяемых против меня». Поскольку никто не посмел возразить против данной процедуры, а король из соображений политической целесообразности уже давно принял решение взять сторону Льва и, кроме того, покончить с происками его оппонентов, по свидетельству анналов монастыря Лорш, монарх призвал папу «осуществить очищение на основе не их приговора, а своей свободной «воли». Если верить Алкуину, и тогда на стороне притесняемого понтифика был архиепископ Майнца Рикульф, который наряду с Арном Залыдбургским, Теодульфом Орлеанским и епископом Ионой Оксерским совершенно определенно состоял в свите Карла.

По истечении трех недель, пока предположительно велись мучительные переговоры по составлению формулы присяги, 23 декабря Лев с Евангелиями в руках поднялся на амвон собора Святого Петра и перед криптой князя апостолов, взывая к Святой Троице, произнес перед собравшимися следующую очистительную присягу: «Общеизвестно, дорогие братья, что злые люди восстали против меня и возжелали меня изувечить; они нагромоздили против меня тяжелые обвинения. Для выяснения обстоятельств происшедшего в этот город вместе со своими епископа-Рми и знатью прибыл милостивейший и сиятельнейший король Карл. Никто не осуждал и не побуждал меня к этому. Я по собственной доброй воле в вашем присутствии клянусь перед Богом, которому известно, что у меня на совести, а также перед святым князем апостолов Петром, в чьем храме мы находимся, что не запятнан никакими предъявленными мне преступлениями, которые я не совершал по собственной или чужой воле. На то Бог — мой свидетель, перед судом которого мы предстанем и перед лицом которого мы стоим. Я действую так по доброй воле, дабы покончить с любым подозрением. И совсем не потому, что так сказано в церковных законах, или потому, что тем самым я хочу создать прецедент или установить правило поведения для моих преемников или наших братьев и епископов». Возможно, при этом Лев III вспоминал папу Пелагия I, которому в 555 году таким же образом пришлось очищаться от подозрения в том, что он физически устранил своего предшественника.

Согласно анналам монастыря Лорш, в полном соответствии с книгой папств, после этого самоочищения Льва все присутствующие во главе с Карлом запели «Те deum Laudamus» («Тебя, Господи, хвалим!»), поскольку, как говорилось, папа телесно остался невредимым и «Бог его духовно сохранил».

Возможно, случайно, однако, безусловно, символично, что в тот же день накануне рождественского сочельника со Святой земли вернулся королевский эмиссар, придворный священнослужитель Захарий. Его сопровождали два монаха из монастыря Святого Саввы, расположенного на горе Элеонской. Они передали королю франков по случаю интронизации ключи от Гроба Господня, от Голгофы и от Сиона вместе с флагом «града Иерусалим». Можно представить, какое волнующее впечатление произвели эти дары из геофафического и духовного центра тогдашнего мира на современников, тем более в преддверии Рождества Спасителя.

Два дня спустя, то есть в первый день Рождества, произошло событие, которому суждено было сыграть выдающуюся роль в европейской истории. Во время торжественной мессы в соборе Святого Петра папа Лев III совершил императорскую коронацию Карла. Сопутствующие обстоятельства, причины и следствия этого события неизменно вызывали споры. Обратимся вначале к нашим важнейшим источникам, дающим ключ к пониманию вопроса. Книга папств отмечает: «Затем [после очистительной клятвы папы Льва] с наступлением праздника Рождества Христова вес снова собрались в указанном соборе Святого апостола Петра. И вот достопочтенный и досточтимый папа собственноручно возложил на него [Карла] чрезвычайно дорогую корону. И все верные римляне, видевшие, сколь велико его покровительство и любовь к Святой Римской церкви и ее наместнику, воскликнули все разом по знаку Божию и обладателя ключей от небесного царствия: «Карлу, смиреннейшему Августу, коронованному Бо гом, великому и мироносному императору- жизнь и победу!» Перед священной криптой с могилой апостола Петра они триж ды воззвали к разным святым и все назвали Карла императором римлян. В заключение святейший епископ и папа помазал Карла, своего выдающегося сына, на царствие в этот день Рождества нашего Господа Христа Иисуса». После торжественной мессы Карл со своими сыновьями и дочерьми возложил на крипту апостола Петра различные дары, среди них усыпанную драгоценными камнями золотую корону, ценный массивный дискос, на котором выгравировано имя «Карл», и такую же чашу, а также иную литургическую утварь и еще серебряный столик. Латеранская базилика, именуемая «Константиниана», получила богато украшенный крест. Кое-что досталось и церкви Божией Матери.

Имперские хроники посвящают происшедшему событию следующее описание: «В тот священный день Рождества Христова, когда в ходе торжественной мессы перед криптой святого апостола Петра король поднялся после молитвы, папа Лев возложил ему на голову корону, и весь римский народ воскликнул с ликованиeм: «Благороднейшему Карлу, коронованному Богом, и мироносному императору римлян — жизнь и победу!» После хвалебного песнопения наместник Христа по обычаю старых императоров удостоил Карла земного поклона (Рroskynese). После того как король отказался от имени «патриций», он был наречен императором и Августом».

Таково двойное изложение фактов. Различие заключается лишь в том, что книга папств отмечает выполненное после императорского коронования и одобрительной реакции помазание старшего сына Карла, в то время как франкские анналы повествуют о церемониальном поклоне понтифика и об отказе от старого титула.

В противоположность этому двойному изложению, которое тем не менее демонстрирует инициативу Льва III при совершении коронации, по-иному воспринимаются записи аббата Рихбота из монастыря Лорш, имевшего непосредственный доступ ко двору Карла и поэтому располагавшего более достоверными сведениями о действующих лицах и их мотивах. Его версия происшедшего помещает это выдающееся событие в более широкий исонтекст и одновременно обосновывает повышение прежнего королевского титула: «И поскольку тогда со стороны греков императорское достоинство перестало существовать [то есть оказалось вакантным], как понтифику, так и всем святым собравшимся на этот собор отцам, а также прочему люду показалось уместным признать императором того самого Карла, короля франков, в руках которого был Рим, где всегда находились цезари, и прочие места, принадлежавшие ему в Италии или в Галлии или на землях франков. И поскольку Господь отдал эти места под власть короля Карла, сочли справедливым наречение его этим титулом — с Божией помощью и по воле народа. Король не мог отвергнуть это желание. Смиренно покорившись воле Божией, Карл в день Рождества нашего Господа Христа Иисуса по просьбе духовенства и всего христианского народа принял императорское звание с благословения и молитвенного согласия господина папы Льва III. И здесь он прежде всего отдалил Святую Римскую церковь от раздоров к миру и согласию». Коронации в то рождественское утро, которая здесь сведена даже до папской молитвы, предшествует договоренность по деловым вопросам. Речь шла о вакансии императорства и праве распоряжаться античными императорскими местами. Заметим, упоминание о ликовании римлян в этой связи отсутствует.

Другим аутентичным комментарием по поводу событий в то рождественское утро следует считать указание Эйнхарда в его житии правителя. Оно, правда, встречается в связи с описанием характера Карла, особенно с учетом его способности сдержанно переносить недоброжелательство и ревность. В этом разделе к тому же идет речь о глубокой приверженности Карла святому Петру и о его стремлении украсить этот храм с местом захоронения апостола. Еще речь идет о том, что последний визит Карла в Рим прежде всего служил цели упорядочить расшатанное состояние церкви, и этому были посвящены все зимние месяцы. В те дни он принял звание императора и Августа. Поначалу это настолько претило ему, что в тот праздничный день он даже не переступил бы порог храма, если бы предвидел решение папы. Карл с большой выдержкой перенес зависть и возмущение римских императоров из-за его нового титула. Он великодушно пережил их презрение — в этом отношении Карл, несомненно, оказался на высоте, направив к ним многочисленных эмиссаров и называя их в своих посланиях «братья».

Становится понятно, что только из монастыря Лорш аргументирование обосновывают принятие императорского достоинства и смену титула, в то время как параллельные источники лишь с некоторым смещением акцентов в самых общих чертах пишут о характере самой церемонии в соборе Святого Петра. В итоге по прошествии более чем четверти столетия Эйнхард постулирует, что его читатели и без того знакомы с деталями происходившего в 800 году, или расценивает их как незначительные, резюмируя критику своего хозяина задним числом.

Тем не менее значение данного свидетельства трудно переоценить. Эйнхард был не только придворным, поэтом и зодчим у Карла в Ахене. Он нашел свое признание еще как дипломат на службе короля и императора, оказывая значительное влияние на политическую линию Карла на последнем этапе его правления. Именно Эйнхард в 806 году передал на подпись папе политическое завещание Карла, известное под названием Divisio rtgnorum, а в 811 году вдохновил Карла на составление собственно завещания, полный текст которого предание донесло до нас в житии монарха. Он был одним из тех, кто инициировал признание за Людовиком Благочестивым статуса соправителя в 813 году. Таким образом, слово Эйнхарда, деятельного участника многочисленных событий, находившегося в ближайшем окружении Карла, приобретает особый вес.

Из разных источников, представленных на манер китайской головоломки, вырисовывается, по сути дела, следующая картина: при всей неопределенности того, о чем договорились Карл и Лев в связи с принятием императорского достоинства уже в Падерборне (Саксония), с уверенностью можно утверждать, что решение папы в то рождественское утро не застало Карла врасплох. Невозможно экспромтом организовать хвалебное песнопение и возгласы одобрения, а также скрыть от взгляда короля положенную перед криптой корону. Да и сам Карл едва ли мог облачиться в одеяние императора лишь непосредственно перед актом посвящения, в котором, и по свидетельству Эйнхарда, он, безусловно, появлялся в Риме, не говоря уже о том, что, оказавшись в сложной, только-только упорядоченной ситуации, папа едва ли рискнул бы провоцировать своего покровителя, влиятельного короля франков, да еще сразу после принесения очистительной клятвы. Раздражение, охватившее Карла скорее всего сразу после церемонии в соборе Святого Петра, отдаленное эхо которого докатилось до нас благодаря Эйнхарду, по-видимому, проистекало из формы акта, обеспечивавшей папе доминирующую функцию, а возносившим одобрения жителям Рима государственно-правовой перевес. Тем самым, как полагают более поздние исследователи, римская идея императорства вовсе не противоречила ахейскому императорскому достоинству. А вот характер церемонии, а также роль совершавшего коронацию и присутствующих в храме породили серьезные возражения.

Хотя в Риме VIII века, уже многие десятилетия подряд уда-; лявшемся от Византии и ее правителей, даже несмотря на то что организованный при участии патриарха Запада Никейский собор 787 года, вернувшись к вопросу о почитании икон, вновь привел к определенному сближению, имели весьма смутные представления и поэтому располагали более чем ограниченными детальными сведениями о формах возведения в императоры на Босфоре, тем не менее было достаточно хорошо известно, что для этой процедуры (не назначения отцом сына в соправители!) конституционно достаточно избрания и назначения войском, сенатом и народом. К этому по большей части (впервые это подтверждено возведением Льва I в 457 году) добавлялась коронация патриархом Константинопольским. Однажды этот акт был исполнен даже присутствовавшим римским папой, когда в 526 году Иоанн I находился в городе императоров и короновал Юстиниана I. Через это благословение император воспринял «мистическое освящение его служения». Подробности той коронации, очевидно, произошедшей в рамках торжественной мессы после вступления правителя на престол, до X столетия не отмечены, а в последующий период времени отражены в императорской церемониальной книге.

Без малого двумя десятилетиями ранее в соборе Святого Петра прошла коронация с участием понтифика: тогда Адриан I помазал на королевское правление сыновей Карла — Людовика и Пипина (Карломана), на которых тем самым распространилось покровительство святого апостола Петра. В результате помазания и коронации понтифик вновь однозначно легализовал династию «выдвиженцев». Эту традицию, по-видимому, подхватил его преемник Лев III в рождественское утро 800 года, когда понтифик помазал старшего сына Карла, тоже Карла, да еще короновал его, как сказано в одном послании Алкуина. Вполне вероятно, что это вызвало злобную усмешку византийского хрониста Феофана Конфессора, в связи с 797 годом отмечающего, что тогда, когда изувеченный папа обратился за помощью к Карлу, королю франков, Рим оказался под господством франков, а Лев III «в оправдание своей вины перед Карлом» короновал его в соборе Святого Петра императором римлян, а потом еще помазал с головы до пят, облачил в императорские одеяния и возложил корону».

Помазание императора для Византии было делом необычным. Низкий поклон перед императором (Рroskynese) являлся составной частью византийского придворного церемониала. Исполнять его обязаны были также патриарх и Роntifex maximus[65] Запада. B любом случае начиная с 669 года папа выражал готовность следовать этому правилу в своих приветственных посланиях. По крайней мере в отношении этого жеста смирения, коронации и облачения Карла в императорские одеяния, а также возгласов одобрения пример Константинополя имел решающее значение. Этим элементам противоречат последовательность и акценты отдельных компонентов процедуры возведения, очевидно, вызвавших огорчение Карла и более чем сдержанную реакцию аббата Рихбота в его записях. Речь шла об экзальтированной роли папы и римлян, потребовавших для себя конститутивных актов. Карл как король и «патриций римлян», видимо, не мог примириться со столь неординарной формой реализации. Разве нe являлся он и без участия папы или жителей града Рима, на взгляд его окружения, «новым Давидом» и властителем христианской империи в качестве преемника Римской империи? Разве не был он уже давно хозяином резиденций прежних императоров (как нам дает понять аббат монастыря Лорш и архиепископ Трирский), например Рима и Равенны, Арлеса и Трира? Как уже Libri Carolini «списали» Римскую империю, так и короли и даже греческие императоры уже не правители всего мира, в то время как Карл «по знаку Божию является королем франков, который правит Галлией, Германией, Италией и теми бесчисленными провинциями».

Распространению ветхозаветно оправданного королевского правления на христианскую империю Запада, чему упорно противилось только Беневенто, соответствовало вытеснение византийцев из Средиземноморья. Правда, данная тенденция не коснулась Сицилии и побережья Адриатики от Венеции до Зары. Это связывали на Западе с узурпацией власти императрицей Ириной, в 787 году велевшей ослепить сына и сместить его. Наши источники умалчивают, стала ли при этом Ирина орудием дворцовой камарильи или поступила так по собственному убеждению. Такого рода правление расценивалось как неприемлемый властный матриархат и, таким образом, как вакансия в имперской системе власти, возможно, даже как требование настоящего момента: король франков, гарант и покровитель папства, соединяет свою персону со свободным титулом, вакантным достоинством. Карл не мог прекословить этому, ведь достоинство императора и Августа было единственным, которое с античных времен возвышало и выделяло его носителя над королевством. Ведь королевский титул, а им обладали также правители Астурии, Мерсии и даже славянские вожди, соответствовал полноте власти господина над многими народами от Атлантики до Венского леса, от Эльбы до ворот Вечного города. Разве в результате принятия более высокого титула, нового монаршего звания одновременно не был восстановлен богоугодный порядок, требующий, по Августину, соответствия «обозначения» и «дела» («nomen» и «res»), согласно которому именно самый влиятельный и единственный правитель христианской империи удостоился положенного ему императорского достоинства и в виде титула?

Разве однажды папское решение уже не обосновало необходимость праведного порядка, когда римское юридическое заключение указало на неотложность смещения последнего короля династии Меровингов, объявив богоугодным делом возведение в королевское достоинство всемогущего мажордома и принцепса? Несколько позже с этим возвышением короля оказалась связана известная идея так называемой трансляции. Согласно ей, как свидетельствует составленное примерно в 840 году житие святого Виллихеда, первого епископа Бременской церкви, «в результате выбора римского народа на соборе епископов из-за власти матриархата императорская власть была отдана господству франков». Начиная с XI века, по мнению столь же современных авторов, именно папа забрал империю у греков и передал ее франкам. Критический взгляд Карла на чересчур доминирующую, как ему казалось, роль преемника апостола Петра получил здесь свое историческое оправдание. Может быть, он размышлял даже о самокоронации, как по крайней мере сообщает один надежный источник о назначении и коронации Людовика в 813 году как соправителя в Ахене. Наконец, следует отметить, что ни в Ветхом, ни в Новом Завете нет образца церемониала коронации императора.

Согласно важнейшим свидетельствам того времени, Карл принял достоинство императора и Августа, и только в книге папств он представлен как император римлян (Imperator Romanorum). При этом речь идет об одном титуле, который, очевидно, образован по аналогии с титулом patricius romanorum и также не имел соответствия в официальном языке Византии. Лишь после про токольной договоренности византийского императора с франкским узурпатором в 812 году Василий добавил к своему титулу указание на принадлежность к римлянам, в то время как Карл впоследствии именовался только императором, однако не уставал подчеркивать необходимость восстановления «мира между Восточной и Западной империями».

Церемониальный момент и титулование, по сути, сближаются с унаследованным византийским примером, однако совершенная папой коронация как конститутивный акт и заимствованный из римской действительности императорский титул, соответствующий «римскому патрицию», в первый день Рождества 800 года фактически породили западную императорскую власть, которая в Р удущем, конкурируя с Византией, стянула в один крепкий узел правление и священство, установив своеобразное равновесие между обеими властями, управляющими миром, причем чаша весов после так называемого спора о пожаловании качнулась в пользу папства. Этот союз духовного Рима с франками, идейными носителями создания Западной империи, за которыми последовали немцы, наметился уже при Пипине, отце Карла. Однако прочность он приобрел в результате деятельности понтифика Льва III.;Это соответствовало праведному порядку: король франков, которого впредь именовали «новым Давидом» или Константином, |обрел императорское достоинство, превосходившее любое коро-даевское. Официальное употребление этого титула подвергалось многократным изменениям и характеризовало начальные трудности, с которыми столкнулась канцелярия.

Если попробовать вникнуть в государственно-правовое содержание этого понятия, то откроется масса трудностей. Папа, о чем однозначно свидетельствует добавка «Котапошт» к императорскому титулу, связывал с этим достоинством особое покровительство Карла в отношении Рима, благодаря чему город получал большую свободу действий по сравнению с функциональными возможностями патриция города и дуката Рим. Лев III едва ли задумывался о возрождении западной императорской власти, фактически исчезнувшей после Ромула Августула (476 год). Ведь сравнительно недавняя фальсификация от имени Константина Великого возложила ответственность за судьбу Запада на плечи понтифика как императора с предоставлением ему императорских знаков отличия и почетных привилегий, а также с включением в его империю Гесперии[66] вместе с островами: рядом с князем апостолов в Риме не должно быть никакого императора. Поэтому император удалился в Константинополь. Таким образом, новый император Запада невольно превратился бы в угрозу для последующей консолидации церковного государства апостола Петра, основой которого являлись главным образом дарения Пипина и Карла, но широкой правовой базой оно было привязано к Соnstitutum Constantini. Что касается точки зрения Карла и его советников, однозначный ответ здесь неуместен. Титул и достоинство стали наполняться конкретным содержанием лишь в последующие годы. Пока же в самосознании Карла к Восточной не приросла Западная, то есть «своя» империя, которая не была Западной в духе позднеантичной эпохи, а являлась средневековой, новой, хотя она и подпитывалась и обогащалась старыми традициями. Император Карл — это «новый Давид» и одновременно «новый Константин». Хотя эта империя возвращает нас во времена Западной части старой Римской империи, другими словами, Рима, который теперь благодаря погребению в нем князя апостолов считается священным градом и резиденцией его преемника, тем не менее Рим перестал быть единственным ядром мировой империи. В понимании франков к Риму тяготеют резиденции монархов Италии, Галлии и Германии (!). Новая империя перекрывает своим сводом западную христианскую империю. Предсказаниям Феофана, что Карл нападет на Сицилию, не суждено было осуществиться. Для новой империи несвойственна любая политика экспансии в ущерб Византии. Спорные территориальные вопросы в отношении Венеции и Истрии во времена Карла решались в духе согласия. Империя франков даже под новым флагом не стала великой державой Средиземноморья по причине отсутствия у нее морского флота.

-Добавлено-Часть II. ИМПЕРАТОР

800-814 годы. ЧЕСТЬ И ТЯГОТЫ НОВОГО ДОСТОИНСТВА
800-807 годы. СУД НАД ЗАГОВОРЩИКАМИ ПРОТИВ ПАПЫ ЛЬВА III

Spoiler (expand)

К общим соображениям принципиального характера, которые в окружении Карла подверглись более или менее детальному рассмотрению и в итоге привели к принятию императорского титула со всеми последствиями для дальнейшего хода европейской истории, безусловно, добавилась острейшая необходимость правовой оценки предъявленных папе обвинений и наказания его оппонентов. Хотя Лев III принес очистительную клятву перед собравшейся знатью, суд над главными виновниками, именитыми папскими прелатами, так и не начался, застревая на уровне предварительного расследования. В конце ноября 799 года королевская комиссия взяла под стражу обоих злодеев и передала их королю. Переправленные в Рим заговорщики год спустя не рискнули в присутствии папы и короля представить доказательства своих обвинений. Пока дело о противниках понтифика повисло в воздухе. Аббат монастыря Лорш Рихбот связывает это с принятием Карлом императорского достоинства. Через несколько дней после коронации начался процесс над заговорщиками. По свидетельству имперских хроник, «следствие проводилось на основе римского права, за преступление против монарха злодеи были приговорены к смертной казни». В их защиту выступил папа Лев, вследствие чего, легко отделавшись, они сохранили себе жизнь. В итоге заговорщики подверглись высылке. Приговор затронул также целый ряд их римских сообщников. Наказание в виде ссылки было весьма распространено в Византии, как, впрочем, и в античные времена. По сути, речь шла об отказе от применения смерт- ной казни с целью физического устранения оппонентов. Указание на процедурные моменты по римскому праву встречается только во франкских анналах. Характерно, что книга папств отвергает применение императорского права и представляет указанную процедуру как своего рода эпилог к очистительной присяге понтифика, завершившийся тем, что заговорщики и их сообщники проследовали в ссылку на земли франков, можно сказать, без надлежащего судебного разбирательства. А после кончины Льва III сосланным было дозволено вернуться в Рим.

В Вечном городе наверняка еще теплилось знание римского права в его различных кодификациях, особой известностью пользовались некоторые части свода законов, именуемого «дигесты». К примеру, в 603 году папа Григорий Великий цитирует фрагмент из соответствующей статьи, толкующей о «Сrimen laesae majestatis»[67]: «Преступление против монарха — Это такое преступление, которое совершается против римского народа или безопасности». Другой свод законов — Sententiae Pauli[68] — вошел составной частью в относительно распространенное римское право вестготов, предположительно в 802 году принятое Карлом как авторитетный источник старого императорского права. В сентенциях соответствующего раздела говорится следующее о преступлении против монарха: «Те, чье оружие в виде совета и содействия направлено против императора или гез риЫюа… лучшие [из них] должны быть казнены».

Книга папств замалчивает это по вполне понятным причинам: данное положение является посягательством на статус-кво папы, не уступающее императорскому. Опираясь на римское право, Карл и его советники, по-видимому, натолкнулись на решающее юридическое оружие в споре с оппонентами понтифика и их римскими сообщниками, заговор которых потряс Римскую папскую республику.

Ни как патриций или император, опосредованно или непосредственно с помощью своих эмиссаров, Карл не вмешивался в дела града Рима или в правовые отношения патримония апостола Петра. Он предпочитал уважать сложившийся порядок, подпирая его в интересах папы. Напомним о том, что предшественник Льва III Адриан I сам противодействовал смутьянам, причем через Равенну пытался даже подключить византийский императорский двор. Это обращение к Византии теперь отпало само по себе по причине возвышения Карла и из-за «матриархата во власти» Ирины в Константинополе, не говоря уже о том, что авторитет Льва на папском престоле был не самый высокий.

Впрочем, применение правовой конструкции преступления против монарха не было ограничено только Вечным городом. Карл ввел эту конструкцию в саму ткань императорского права и в регионах севернее Альпийского гребня, когда за дезертирство в духе так называемой верноподданнической присяги 802 года, которую обязана была принести вся вольная мужская часть населения его огромной империи, предусматривалась смертная казнь как за преступление против монарха.

-Добавлено-ИМПЕРИЯ И ТИТУЛ ИМПЕРАТОРА

Spoiler (expand)

О возрождении Западной Римской империи по позднеантичному образцу, тем более о господстве над градом Римом, очевидно, не могло быть и речи. Такой подход исключало наличие захоронения князя апостолов, запрещали так называемый Константинов дар и существенная составляющая империи франков, центр управления которой располагался по другую сторону Альп. Правда, первый христианский император, вездесущий в основанном им Константинополе, втором Риме на Босфоре, предлагал новому императору определенную ориентацию, однако формы и содержание империи Карла имели тем не менее собственные контуры, обнаруживали следы средневековья.

Так, при изготовлении своих металлических денег, для чеканки которых в отличие от античных времен и Византии использовалось серебро, Карл взял за образец золотую монету эпохи Константина. На ней изображена увитая лавром голова императора анфас. Его политическое завещание, известное под названием Divisio Regnorum, представленное Эйнхардом в 806 году на подпись понтифику, следует соответствующей формуле так называемого Константинова дара. И в Падерборнском эпосе обозначение Ахена как будущего Рима обнаруживает византийский образец.

Также грамоты Карла, снабженные в античном духе пометой «Legimus» («Нами прочтено»), что равносильно монаршей подписи, по византийской традиции скреплялись золотыми буллами, из которых ни одна не сохранилась, кроме единственного экземпляра из свинца. На его реверсе изображены городские ворота Рима с глубокой по смыслу легендой «Renovatio Rom (аni) Imperii»[69] в качестве обязательства по каждодневному обновлению. Единственная сохранившаяся до наших дней золотая монета императора Карла, обнаруженная при раскопках в пфальце Ингельгейм-на-Рейне в 1996 году, отчеканена на монетном дворе Арлеса и воспроизводит образец, оригинал которого связан с Павией. Впрочем, эта монета увидела свет лишь после 812 года, когда было достигнуто соглашение с конкурентом на Босфоре.

Что касается «привилегий римского императора», после 800 года все равно не дошло дело до полной реституции монарших прерогатив, которые римляне в 702 году уступили тогдашнему императору Филиппику Вардану, хотя папы после коронации Карла и в первые годы правления в посланиях называли его императором и даже консулом. Стаж предшественника Льва — Адриана I измерялся годами воплощения и понтификата, а самого Льва до 800 года годами понтификата и королевского правления, так что папа занял место короля, а король занял место патриция — экзарха. В чеканке монет в лице Адриана I папа обрел императорское достоинство, поэтому на аверсе красовалось его изображение с легендой. А вот Лев III вместо собственного лика распорядился изобразить князя апостолов как истинного суверена Вечного города. После эпохального 800 года встречаются папские денарии: на одной их стороне — имя апостола Петра и папская монограмма, а на другой — имя и широко известная монограмма короля франков в ромбической конфигурации, что как бы символизирует двойное правление — папы и императора. Это- сочетание двух властей, согласно учению Геласия. Между тем так и не возродилась традиция устанавливать в римских храмах изображения императоров. Отсутствовали портретные изображения, не создавались монументы на манер фокасской колонны.

Церковная молитва могла быть привязана и к более ранним образцам, и к прошениям, которые по своей смешанной форме из заступничества и одобрения уже с 774 года награждали короля франков и «патриция римлян» императорскими эпитетами: уже Адриан I включал ходатайство за короля и экзарха в молитвы за императора и империю, а после 800 года Карл занял место византийского конкурента.

Императору воздали положенное императорскому достоинству, но на монетах, в каждодневном употреблении отражавших желаемое, на римский взгляд, представление о правлении, показано подлинное соотношение сил, а именно своего рода баланс между преемником апостола Петра и императором франков, что вполне соответствовало мозаичному панно в триклинии Латеранского дворца.

Императорский титул также поначалу не позволяет установить четкую и однозначную опору на старые традиции или более новые формулировки. Это свидетельствует не о бессилии канцелярии, а о неуверенности относительно подлинного содержания императорской власти. Свой новый титул Карл впервые употребил в крайне сложном контексте. Речь шла о грамоте, изготовленной 29 мая 801 года близ Болоньи в связи с откровенно формальным имущественным вопросом. Вообще говоря, само собой напрашивалось формирование императорского титула по образцу титула «Раtricius Romanorum» сообразно «Imperator Romanorum»[70]. В этом новообразовании содержался бы намек на сужение объема притязаний к Западу. Вместо этого Карл предпочел глобальный, витиеватый и насыщенный титул «Каrolus serenissimus augustus a Deo coronatus magnus pacificus imperator [все императорские эпитеты] Romanorum imperium gubernans [управление институтом, то есть Римской империей] qui et per misericordiam dei rex Francorum atque Lanyobardorum [союз франков и лангобардов, королем которых он является]». Таким образом, титул «художественно напыщенно», по выражению Петера Классена, связывает правление королевскими сторонниками с руководством этого института. Франки и лангобарды оставались собственно населением государства, фундаментом его правления, к которому «пристегивалась» административная структура, связанная с Римом, но не с римлянами. Несмотря на столь взвешенный подход, Византия видела в империи Карла только узурпацию власти варваром, которому в знак благодарности оказал поддержку епископ Римский.

Уместно заметить, что Карл отказался от осуществления какой-либо императорской власти в Риме. В одной судебной грамоте из Вечного города от 4 марта 801 года, в которой еще зна-: чится прежний титул — король и «патриций римлян», он разрешает конфликт между церквами Ареццо и Сиена (причем оба города расположены в непапской Тусции) на основе предварительного определения папы Льва. В ней Карл называет цель визита: «В связи с некоторыми «делами» Святой церкви Божией и господина папы Льва». Составленная в конце мая недалеко от Болоньи грамота тоже представляет собой лишь заключительный приговор суда относительно никак не связанного с Римом монастыря Нонатула. Хотя в этом документе обозначен новый титул, он изготовлен той же рукой, что и мартовская грамота в отношении Ареццо.

Рим продолжал оставаться своеобразной золотой серединой былой всемирной империи, и ее обновление не утрачивало актуальности. Более того, Рим был хранителем святых останков князя апостолов и резиденцией его преемника. Поэтому новый королевский род франков считал необходимым обеспечивать благополучие Вечного города и оказывать ему неизменное покровительство. Он нерасторжимо связал свою судьбу с апостольской гробницей в духе согласия с Римом, как об этом со всей определенностью будет заявлено в политическом завещании императора несколько лет спустя. В результате принятия нового титула и возрождения империи эта «государственная доктрина» не была отмечена существенным приращением властного начала. Внутриполитические выводы из своего нового достоинства Карл сделал лишь в посвященном реформам капитулярии от 802 года. Они совсем не затрагивали Рим, зато в значительной степени коснулись его представлений о формировании христианской империи как о спасительно необходимом конечном пункте былых всемирных языческих империй, к числу которых многие современники относили и Римскую.

Зимние месяцы Карл провел в Риме неподалеку от собора Святого Петра. О его тамошней резиденции нам мало что известно.

Пасху 4 апреля 801 года он также отметил вместе с папой у гробницы князя апостолов. Так называемые имперские анналы характеризуют его, несомненно, многообразную деятельность в эти месяцы следующим образом: «После того как он затем [после осуждения заговорщиков против Льва III] упорядочил дела в Вечном городе, проблемы папы и всей Италии не только в публичной, но и в церковной и частной [!] сферах, а своего сына отправил в поход по землям Беневенто, 25 апреля Карл покинул Рим и прибыл в Сполето».

Справедливости ради стоит заметить, что вторая за полгода экспедиция в Беневенто особого успеха не имела. Еще осенью 799 года погиб казначей Магинфред, один из приближенных к Карлу экспертов по итальянским делам. Опасаясь потерь среди верных Карлу людей, Алкуин вновь усомнился в полезности всего предприятия. Высказывания из далекого Тура являются существенным источником наших знаний о последнем визите Карла в Рим. Между прочим, усилиями Алкуина сын Карла (тоже Карл) стал автором своего рода кодекса поведения, требовавшего от него равняться на отца, «ректора и императора христианского народа», творить справедливость и милосердие в качестве соломоновых добродетелей, а также выбирать себе достойных советчиков, дабы восторжествовала не алчность, а истина. От своего уже вернувшегося из Рима задушевного друга Кандида Алкуин узнает, что вспомогательный контингент из монастыря Святого Мартина сопровождал Пипина на юг, а папа, одолевший врагов, пользуется немалой благосклонностью господина императора. Графа Гродгара, вознамерившегося было присоединиться к отрядам Пипина, он заклинает больше уповать на мудрость и превосходство, нежели на силу оружия. Нездоровый климат, угроза эпидемий — это все негативные факторы. Поэтому граф мог бы быть полезным императору добрым советом, назидает Алкуин. Его предчувствия, в общем, подтвердились, ибо наши источники никак не комментируют военный поход Пипина. Последняя запись анналов из Беневенто сообщает даже об огромных потерях франкского экспедиционного корпуса. Предание ничего не сообщает о плодотворной активности Карла в интересах Вечного города и папства в период его пребывания на Тибре. Нет никаких данных насчет того, обеспечил ли он тогда императорское влияние с целью пресечения будущих антипапских выступлений., что логично было бы предположить относительно преемства Льва в 816–817 годах. Что касается так называемого Расtum[71] Людовика Благочестивого с Римской церковью 817 года, то он в любом случае закрепляет свободное избрание и освящение епископа Римского, который, правда, был обязан направлять к монарху эмиссаров, дабы обновлять «мир и согласие». В 795 году Лев III велел передать королю свой указ об избрании. К нему прилагались подарки. Это означало возобновление действовавшей до 731 года практики отношений с монархом. В связи с последующими возведениями «императорское право», по-видимому, заключалось в контроле за избранием и согласии с освящением. После происшедшего с преемством Адриана в лице Льва, которого оппоненты обвинили в симонии, такой подход представлялся почти неизбежным.

В те годы высшие эшелоны христианства, то есть папство и императорская власть, достигают такой степени переплетения, что покончить с ним удалось лишь в XI веке в результате так называемого спора об инвеституре (облечении).

Тогда преемник апостола Петра избавился от «сцепления» с императорской властью, а функция избрания папы перешла к формирующейся коллегии кардиналов. Подобно тому как духовенство и римляне в качестве «избирателей» папы были вынуждены подчиниться определенной процедуре, которую предусматривала контролирующая императорская инстанция, так и Рорulus Romanorum[72], по-видимому, был обязан приносить клятву верности. Папа Лев в своем сообщении об избрании призвал короля направить эмиссара для принятия присяги верности Карлу. Однако источники по этому поводу безмолвствуют, ибо в книге папств хронологически построенное изложение жития Льва обрывается рассказом о судьбе заговорщиков 799 года, хотя этот папа скончался лишь в 816 году после действительно продолжительного понтификата. Однако история папства после 799 года посвящена сплошь строительным проектам и папским богоугодным заведениям в Риме и вокруг него. Преемник Льва III Стефан IV (V) после возведения в любом случае обеспечивал присягу римлян на верность наследнику Карла — Людовику Благочестивому.

Судя по всему, Карл проявлял исключительную сдержанность в использовании административных мер по отношению к Вечному городу и патримонию апостола Петра. Если Лев III после 808 года сетует на вмешательства монарших эмиссаров на территории церквей и тем самым идет по стопам своего предшественника, часто жаловавшегося на это королю, то прежде всего указывает на ошибочность и противозаконность этого вмешательства, которое перечеркивает его собственные административные привилегии и предписания, и просит Карла о помощи: «Мы уповаем на милосердие Божье, чтобы в период вашего правления церковь Божия жила спокойной и мирной жизнью».

Вначале Карл направился в Сполето, герцог которого Винигиз в те судьбоносные дни поспешил на помощь папе со своими отрядами, то есть в сторону враждебно настроенного к нему Беневенто, который к тому времени безуспешно пытались атаковать отряды Пипина.

Источники того времени зарегистрировали мощное землетрясение, которое с 30 апреля по 1 мая затронуло всю Италию, сопровождаясь горными обвалами, накрывшими целые города. Серьезно пострадал и собор Святого Петра в Риме, рухнула крыша вместе с балками перекрытия. По свидетельству книги папств, Лев III затем восстановил храм, в котором находилась гробница апостола Петра и который предстал в еще более величественном виде. По другую сторону Альп колебания почвы также ощущались, причем на обоих берегах Рейна. Кроме того, мягкая зима вызвала вспышку эпидемии болезни, напоминавшей чуму. Мало того, за подобными природными катаклизмами обычно следовал голод как массовое бедствие для населения.

Невзирая на разбушевавшуюся стихию, император отправился в старый город экзархата Равенну. Только здесь, в бывшем центре византийского господства в Адриатике, Карл и его канцелярия, видимо, в местных литературных свидетельствах обнаружили ту самую счастливую формулу Romanum gubernans imperium[73] как руководящий принцип Римской империи. Эта формула, с одной стороны, признавала роль Вечного города, а с другой — допускала создание империи, вместе с тем отказывая римлянам в статусе «населения государства». Некогда византийская провинция в Италии, Равенна под руководством архиепископа неизменно кичилась своей автономией и еще при жизни Адриана I отвергла вмешательство наместника святого Петра. Под прикрытием короля франков и его эмиссаров архиепископ игнорировал папские домогательства или учитывал их в весьма ограниченной степени.

В Равенне несколькими годами-ранее Карл, очевидно, совершенствовал художественный вкус на образцах позднеантично-византийского зодчества, которое до сих пор поражает воображение неповторимостью и богатым содержанием. В конце концов монарх попросил своего заботливого друга, папу Адриана I, позволить переправить через Альпы мозаичные панно и мраморные колонны из бывшего экзаршего дворца. Эйнхард также свидетельствует, что для возведения церкви Божией Матери в Ахене Карл доставил такого рода трофеи из Рима и Равенны, поскольку не мог получить их в другом месте. При этом Карл явно забросил старую императорскую резиденцию в Трире, у которой, согласно более позднему преданию, также были позаимствованы античные фрагменты зодчества для «Нового Рима».

Все говорит за то, что образец для храма своей резиденции в Ахене Карл видел в позднеклассической Равенне и тем самым в художественном воздействии эпохи Юстиниана, которой своеобразно следовали и специфику которой творчески усваивали монарх и его зодчие. Нередко даже специалист не в состоянии решить, являются ли дошедшие до нас фрагменты колонн, пилястров, капителей, а также мозаичных панно античными образцами или ремесленнически совершенными имитациями эпохи Каролингов. Еще будучи королем, Карл, размышляя о проекте своего храма в Ахене, не отдавал предпочтения ни архитектуре в форме базилики римского происхождения, ни строениям с частями, расположенными симметрично по отношению к центру, в стиле Сан-Стефано-Ротондо, которые Адриан I снабдил опорными конструкциями. Вероятнее всего, Карл склонялся к тому, чтобы остановиться на великолепном образце зодчества Сан-Витале в Равенне. При возведении этого двустворчатого, восьмиугольного строения с эмпорами, в свою очередь, была взята за образец церковь Сергия и Вакха в Константинополе. Однако по другую сторону Альп проект и его конструктивное осуществление были изменены. Восьмиугольник во внутренней части вместе с эмпорами определяет центральное пространство, которое вовне открывается в двойной восьмиугольник. Талант зодчего и его заказчика проявляется в многообразной адаптации византийских образцов во имя отыскания собственного оригинального решения. Если Карл оказался никем не превзойденным в своей верности Риму и почитании апостола Петра, исходя из трезво воспринятых собственных политических интересов, в литургии, церковном песнопении и в церковном праве он следовал принципиально римским моделям, то в своем самом главном архитектурном проекте Карл отдал предпочтение византийским образцам. Такой подход позволяет взглянуть на Ахен как на «будущий Рим» так называемого Падерборнского эпоса и на содержание Западной Римской империи, которая ориентировалась на империю, расположенную на Босфоре. А на что же еще?

По свидетельству хрониста Агнелла из Равенны, правда, составившего записки десятилетия спустя после эпохи Карла, при своем последнем визите в город экзарха монарх велел отправить в Ахен позолоченную статую кавалериста, созданную еще в конце V века. Статуя изображала короля остготов Теодориха с копьем в правой и щитом в левой руке. «Как некоторые утверждают», это произведение искусства возникло по воле жителей Равенны и из любви к «императору» Зенону. А Теодорих распорядился нанести на статую свое имя. Фактически же Зенон был императором, который в 484 году обеспечил Теодориху власть над Италией, — однако при условии императорской прерогативы. И огромный мавзолей известного остгота, вошедшего под именем Дитриха Бернского в «германский» героический эпос, по-видимому, произвел на Карла соответствующее впечатление. Он, может быть, даже помог франку представить себе собственное господство над Апеннинским полуостровом, что, наверное, побудило его, по мнению Эйнхарда, собрать «варварские и древние песни, прославлявшие дела и победы старых королей», которые впоследствии Людовик Благочестивый из-за своей духовной ограниченности велел уничтожить.

Толчком к перемещению статуи Теодориха стала, по-видимому, не только политическая память об отошедшем в иной мир герое, но и то обстоятельство, что для современников воспоминанием о первом христианском императоре Константине служит сегодня на Капитолийском холме в Риме копия статуи Марка Аврелия на коне, во времена Карла возвышавшаяся перед Латеранским дворцом. Десятилетия спустя Валафрид Страбон написал об остготе, арианине и, стало быть, еретике, статуя которого была установлена в Ахене, злобное стихотворение. Из-за отсутствия надежных исторических сведений ученые до сих пор спорят о месторасположении статуи в округе ахенского пфальца.

Перед тем как покинуть Равенну в конце мая, Карл участвовал в судебном заседании неподалеку от Болоньи, на котором рассматривалось судебное дело. Епископу этого города противо-!стоял его старый наперсник- аббат Ансельм из Нонатулы.

Предметом спора была принадлежность крестильни. Решающую роль сыграло доказательство, что лангобардский король Айстульф совершил в свое время дарение, предопределившее судеб-,ный успех монастыря.

Это дошедший до нас оригинал грамоты Карла, составленной рукой канцелярского писаря Генезия. В ней франко-лангобардский королевский титул соседствует с равеннской формулой «Romanum gubernans imperium» и с императорским титулом; впервые обозначен год императорского правления. Этот письменный документ имеет значение еще и потому, что следую- щая, безусловно подлинная грамота Карла о предоставлении привилегий монастырю Герсфельд датирована лишь сентябрем 802 года. То есть объем документации, в которой обозначен официальный титул после принятия императорского достоинства, крайне ограничен.

-Добавлено-ПОДАРОК ИЗ БАГДАДА: СЛОН АБУ-ЛЬ-АББАС

Spoiler (expand)

Следующей важной целью после возвращения императора в северные регионы империи стала Павия, столица Ломбардии и Италийского королевства. Сообщение о майском пребывании в Павии имперские хроники перемежают всего несколькими строками, содержащими вести с Востока: ожидают прибытия слона из Багдада. По-видимому, этот подарок для правителя Запада символизировал существенный рост его престижа. Во время визита в Павию императору становится известно, что к нему направляется целая миссия халифа Харуна ар-Рашида. Между Ив-реей и Верчелли, неподалеку от перехода через Альпы вблизи перевала Большой Сен-Бернар и совсем рядом с морским побережьем состоялась встреча Карла с посланцами далекого Востока. Согласно источникам, это был «перс», то есть прибывший из Багдада, и «один африканец» с североафриканского побережья вблизи современного Туниса.

Эмиссары изложили императору то, что нам уже известно из истории чудес Тревизо. Речь шла о смерти предположительно в Багдаде эмиссаров, отправленных примерно четыре года назад

Карлом на Восток. Прибывшие в Иерусалим паломники, посланные графом Тревизо с поручением привезти господину мощи из святых мест и согласно договоренности ожидавшие возвращения

королевских эмиссаров в Иерусалим, в итоге были вынуждены одни возвращаться домой. Так, по сведению одного человека с Востока, толмач-иудей Исаак, единственный вынесший все тяготы путешествия в Багдад, нагруженный подарками (с долгожданным слоном в обозе), проследовал через Африку прямо к цели — к королевскому двору. Тем не менее Карл направил своего главного канцлера Эрканбальда на Лигурийское побережье с приказом обеспечить транспортировку по воде слона и остальных членов делегации из Африки в Италию.

В конце концов Исаак 20 октября 802 года доставил экзотическое животное вместе с подарками халифа в Ахен. Это было блестящее достижение с точки зрения технического исполнения! Очередная задержка объяснялась тем, что слон Абу-ль-Аббас, названный так в честь основателя правящей династии аббасидов, из-за суровой зимы никак не мог преодолеть Альпы. Хотя Исаак еще год назад со своим ценным грузом ступил на берег в Порто Венере. Он явно не обладал ростом и мужеством Ганнибала, когда-то на слонах преодолевшего заснеженные альпийские перевалы. В случае утраты дара ему наверняка бы не поздоровилось. Эйнхард с особым почтением пишет о великодушном даре халифа, ставя нас в известность о том, что Харун ар-Рашид «предпочитал благосклонность Карла дружескому союзу со всеми прочими королями и князьями, высоко ценя его авторитет и великодушие».

Предположительно в 802 году еще одна миссия, скорее всего в сопровождении «перса», отправилась в Багдад и через Италию вернулась домой. Эти относительно достоверные примеры контактов Востока и Запада показывают, что, принимая во внимание трудность маршрутов и длительность путешествий, международная торговля через Ближний Восток, Африку и Средиземноморье имела сугубо ограниченное значение. Данный торговый путь обеспечивал крайне малочисленную элиту высококачественными продуктами, пряностями, шелковыми тканями, изделиями из стекла, драгоценными камнями, а также служил удовлетворению церковных потребностей, чему ни в коей мере не создавали помех мусульмане. Конечно, подобная торговля не дает надежного представления об общей экономической конъюнктуре того времени. Однако представляет интерес тот факт, что важную роль в посредничестве между Востоком и Западом играли евреи. Будучи поставщиками монаршего двора и поэтому обладая привилегиями, главным образом во времена Людовика Благочестивого, они вызвали к себе ярко выраженную неприязнь ортодоксальных кругов, группировавшихся вокруг архиепископа Агобарда Лионского.

Еще в Павии до монарха дошла весть об очередных внешнеполитических успехах, а именно о завоевании и покорении Барселоны, для чего потребовалась еще одна экспедиция из Аквитании, хотя губернатор города в 797 году самолично объявил в Ахе-не о подчинении Барселоны королю франков. Присоединение Барселоны явилось важным стратегическим приобретением на границе с эмиратом. Оно положило конец грабительским походам арабов на территориях между Пиренеями и рекой Эбро. Согласно хорошо информированным хроникам аквитанского монастыря Муассак, Карл хоть и поручил сыну Людовику возглавить эту экспедицию, однако послал ему на подмогу опытного в военных делах старшего сына, Карла. Но когда тот прибыл в Лион, была получена весть, что военная цель уже достигнута, поэтому ему пришлось вернуться.

Когда более двух десятилетий спустя поэт Эрмольд Нигеллий, находясь в ссылке и удостоившись особой милости императора, славит роль Людовика в этом военном походе, напрашивается скептический вывод, тем более один из биографов Людовика, так называемый Астроном, намекает на совершенно противоположную оценку. Он сообщает, что король Людовик, прибывший на место лишь после падения Барселоны, как бы официально принял капитуляцию города. Советники Людовика явно опасались за жизнь короля. При этом сыновья короля, как и их сверстники из аристократических кругов, знали толк в военном деле. Карл юный и Пипин считались отличными военачальниками, которым подчинялись вполне самостоятельные контингенты. Людовик тоже командовал отрядом, стоявшим в резерве в Руссийоне, в то время как Вильгельм Тулузский, известный под именем Виллехальм Вольфрам, прикрывал фланг от войск эмирата, а граф Ротстагу Геронский возглавлял осаду. Хотя Людовик в один из воскресных дней торжественно вступил в Барселону и испил чашу победы, сам глава города, однако, был передан в руки императора. Монарх всегда ощущал себя хозяином положения, в то время как его сыновья в подлинном смысле слова (по удачному выражению Бригитты Кастен) оставались носителями «посреднической власти» и одновременно представителями отца.

Со взятием Барселоны наступил кратковременный период успокоения страстей. В качестве оккупационных сил в городе расположились вестготские войска. Тем не менее еще при жизни Карла военные действия вспыхнули вновь.

После Павии королю Пипину в его не очень продуктивной борьбе с Беневенто тоже улыбнулась маленькая победа: ему удалось вырвать приграничный город Чьети из-под влияния противника, а его префекта взять в плен. Он, как и доставленный к Карлу городской голова из Барселоны, был отправлен монархом в ссылку. Это «византийская» форма наказания — менее жестокая, чем казнь. Такой участи «удостаивались» прежде всего политические оппоненты. На практике же это чаще всего означало заточение в монастырь.

-Добавлено-«ИМПЕРСКАЯ ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА» И ПРОГРАММНЫЙ КАПИТУЛЯРИЙ 802 ГОДА

Spoiler (expand)

Официозные анналы тех лет, посвященные внешнеполитическим прорывам и успехам монарха, как правило, обходят стороной важную главу — внутреннюю политику, которую из года в год нехотя освещали хронисты. Однако эта сфера все больше выдвигается на первый план еще до окончания войн с саксами в 804–805 годах. Она оказывает глубокое воздействие на концептуальные принципы Карла, выливающиеся в структурную политику по отношению ко всей империи. Бурно пульсирующие источники «имперского времени» насквозь проникнуты этой обращенностью «вовнутрь», начавшейся уже в 789 году, после свержения Тассилона Баварского, с разработки программы внутриполитических реформ и ее изложения в Аdmonitio generalis («Всеобщее увещание»).

Этот новый подход проявился сначала в 801 году, потом в 802-м в важных капитуляриях по проблемам реформ, которые, будучи обращенными «вовнутрь», одновременно раскрывают общую проблематику империи франков и ее хрупких властных структур. В программном отношении ориентиром для Карла служили ветхозаветные цари и их стиль правления — прежде всего Осия, Давид и Соломон. Он руководствовался основными идеями христианского общества Августина и принципами полноты власти римских цезарей, титул которых Карл возродил для Запада в своем лице. Император стремился превратить христианскую империю в царство мира и согласия, чтобы в будущем ответить пред Богом за свои деяния. Предпринятая попытка превратить анархическое, точнее сказать, полуанархическое общество в цивилизованное, на базе принципов веры и права, — именно в этом суть величия Карла, а не в чисто механическом соединении объединенных общей религией в составе одного королевства территорий на манер античных и современных диктатур. Направленность на обязательные к исполнению правовые нормы и христианскую этику главным образом во имя защиты слабых, вдов, сирот, немощных в качестве движущей силы монаршей деятельности запечатлелась в памяти средневековья и потомков, а когда грянули темные дни последующей эпохи, Карл предстал настоящим маяком, достойным подражания правителем. Что же касается рассуждений об изначальной амбициозной нацеленности общества на его Ренессанс, то это имеет уже второстепенное значение.

Один из лучших знатоков изучаемой эпохи, Франсуа Луи Ганс-хоф, констатировал «распад» (разложение) на заключительном этапе существования империи Карла и, несомненно, правильно описал и точно проанализировал симптомы глобального отката с реформаторских позиций. Все так, только вот отмеченному «распаду» (процессу, противоположному интеграции) не предшествовала интеграция, концентрация государственных средств, которые могли бы дезинтегрироваться на заключительном этапе правления. Дело в том, что первые импульсы, которые могли бы обеспечить новорожденную империю франков общепризнанными нормами жизни и создать необходимые для этого основы административных и правовых структур в государственной и церковной сферах, так и не вышли за рамки осторожного зондирования. Называя вещи своими именами, следует констатировать, эти усилия не увенчались успехом. Но эту неудачу надо оценивать не с позиции бюрократически управляемого современного государства, а исключительно в контексте реальных возможностей той эпохи, то есть VIII–IX веков. Между прочим, именно таким был подход вызывающих сегодня улыбку представителей школы историзма и его наиболее яркого исследователя Леопольда фон Ранке.

В своей биографии Эйнхард модифицирует и перефразирует раздел из биографии Августа, написанной Светонием, параллельно принявшего звание Роntifex maximus и окунувшегося в новый, обращенный вовнутрь вид деятельности. Биограф Карла связывает свой подход с принятием императорского достоинства и указывает на реформы Карла в правовой сфере. Соответственно император уделил основное внимание правам франков и их совершенствованию. У народа есть две отличные друг от друга разновидности прав, под которыми понимаются рибуарное и салическое право. Своей правовой политикой Карл намеревался «добавить отсутствующее, сблизить противоречивое, улучшить ложное и извращенное». Правда, все эти планы особого успеха не имели.

Корректировать существующее право, которое отчасти в устной и передаваемой от поколения к поколению форме нуждалось в письменной фиксации, император начал еще во время пребывания в Павии, очевидно, уже в ходе осуществления обширной законодательной реформы. Эйнхард непозволительно сужает ее до масштабов исправления обеих разновидностей франкского права. Начало законодательных усилий знаменует выпущенный Карлом в 801 году в Павии Итальянский капитулярий. Среди 434 прочего он доводит до всеобщего сведения: «Всё то, что противодействует отсутствию правовой безопасности и игнорировалось нашими предшественниками, королями Италии, изданное ими в указах лангобардского права, мы с учетом положения вещей и переживаемых времен решили добавить как недостающее к закону, причем в сомнительных вопросах предпочтение отдается не мнению каких-то судей, а нашей королевской власти».

Реально наряду с необходимыми изменениями в прежних правилах о дарениях на случай смерти и уголовном преследовании разбойников имеются прежде всего два предписания, выходящих за рамки давних правовых норм при определении списка штрафов. Прежде всего это выкуп за воинскую повинность размером шестьдесят шиллингов, которые одновременно взимались как штраф за неисполнение королевских приказов и оскорбление личности монарха. Виновным считается тот, «кто нарушает мир церквей Божьих, вдов и сирот, а также обездоленных». Вторая правовая норма касается дезертиров, то есть тех, кто без приказа или разрешения покидает военные формирования и совершает то, что на народном языке именуется ЬепзНг. Им за совершение оскорбления против монарха грозят смертная казнь и конфискация имущества в пользу казны.

И здесь каролингский законодатель возвращается к уже упомянутым позднеримским сентенциям апостола Павла и к так называемым эпитомам, распространенным в государстве франков. В соответствии с Lех Julia[74] дезертирство из монаршего войска квалифицировалось как преступление против монарха. За него предусматривалась смертная казнь. Включение этого положения в право лангобардов отражает все возрастающее нежелание способного носить оружие населения, а именно представителей знати, участвовать в военных походах правителя франков, особенно на землях Беневенто. Такое положение вещей, по свидетельствам очевидцев, вскоре утвердилось по всей империи, что все больше и больше ставило под вопрос дееспособность правителя в военной области. Что характерно, миссия законодателя воспринимается в качестве императорской прерогативы, равно как дезертирство возводится на уровень преступления против монарха и получает отражение с опорой на каталог штрафов в «народном праве», не знавшем в отношении свободных ни смертной казни, ни конфискации имущества.

Упомянутый выше Сарitulare Italicum[75] открывает целую серию законодательных мероприятий, дополняющих и видоизменяющих «народную» основу компенсаций путем уплаты штрафов в результате нормативных вторжений правителя на фоне происходивших правовых и политических событий. Из «народной общности», да будет позволено употребить это выражение, с помощью императорского права выкристаллизовывался своего рода ранний союз верноподданных, чему особенно способствовало формирование публичного уголовного права.

Во втором полугодии 801 года император через городок Ив-реа, где он 24 июня отметил День Иоанна Крестителя и вскоре после этого на пути в Верчелли принял эмиссаров халифа Харуна ар-Рашида, миновав перевал Большой Сен-Бернар, вернулся в Ахен. Там он, как обычно, отметил Рождество и Воскресение Господа 27 марта 802 года. Это был год мира, посвященный важным внутриполитическим решениям. Хроники монастыря Лорш по праву отмечают: «В этом году господин император Карл пребывал в благостном состоянии со своими франками во дворце Ахена, однако с состраданием поминал бедных, которые были в его империи и которые не в полной мере могли получить свое право». После войны с аварами, бунта сына, постоянно вспыхивавших восстаний саксов, покушения на Льва III, а также военных и политических судьбоносных событий минувшего десятилетия надо было передохнуть, чтобы обратиться к внутренним делам огромной империи.

Так, в последующие почти пятнадцать месяцев начиная с зимы 801 года Карл старается привнести в свое правление духовное, религиозное начало, одновременно обновляя и углубляя правовые основы политических действий.

Обретение императорского достоинства, безусловно, повлекло изменение. Идеолог Карла Алкуин в далеком Туре также старался показать духовные корни этого «достоинства, устроенного Богом». Он намерен быть рядом с Карлом при проповеди католической веры и призывает его употребить полноту ниспосланной ему Богом силы и мудрости на то, чтобы «подчинить высокомерных и защитить смиренных от лукавых». Поэтому теперь в пору безоблачной веселости (serenitas) и мира уместно «вложить праведность в души спешащего навстречу народа и побуждать его к святости». Поэтому «князь христианского народа должен все глубочайшим образом знать и проповедовать то, что приятно Богу».

Выражением стремления к религиозной ориентации правления и одновременно повышению чувства ответственности задела христианского народа является объемный капитулярий, который Гансхоф в контексте блистательной интерпретации по праву на-звач программным. Его резонанс ощущается в четырех, а в другом случае в шести инструкциях королевским эмиссарам. Мы вновь столкнемся со случайностью нашего текстового предания. В то время как от более известного «Общего увещания» до нас дошло не менее 22 текстовых свидетельств, крайне важный капитулярий 802 года по проблематике реформ сохранился лишь в виде единственного итальянского сборника X века, который к тому же воспроизводит оригинал, опираясь на испорченные фрагменты текста. Таким образом, и этот текст разделяет судьбу других крайне важных документов, например известного Сарitulare de villis (так называемого положения о коронном имуществе) или Оrdinatio imperii, положения 817 года о правлении Людовика Благочестивого, дошедшего до нашего времени в одном-единственном рукописном экземпляре.

Планы Карла и штаба его советников отразились не в гладком по манере изложения письменном источнике, где в логичной последовательности пункт за пунктом излагались бы контуры предстоящих усилий по управлению, а в многообразии предписаний, которые, выделяясь конкретно очерченными сферами, как бы задают общие рамки. В них, правда, нет следа состоятельности современных законодательных текстов. Светское начало и сакральное, внутренняя политика и внешняя в современном понимании неожиданно оказываются рядом друг с другом. Вопрос о компетентности нередко остается открытым, угрозы применения наказания не подкреплены санкциями, педагогика перемежается с политикой. Стиль изложения обнаруживает отсутствие заключительной редактуры, ибо император вводится в канву изложения главным образом в третьем лице. Но иногда он заявляет о себе непосредственно в первом лице, что доказывает его присутствие и, очевидно, является выражением его эмоциональной вовлеченности в изложение спора.

Этой программой определялись инструкции королевским эмиссарам как исполнителям монаршей воли, которые, опять же в духе хроник монастыря Лорш, происходят не из. рядов «более бедных придворных вассалов из-за опасности коррупции». В импе- рии Карла отдавалось предпочтение архиепископам и прочим высшим церковным чинам, герцогам и графам, не испытывавшим особой потребности в приеме подарков. Инструкции он рассылал по всей империи, воздавая должное церквам, вдовам и сиротам, беднякам и всему народу. Этот часто совсем непонятный раздел вовсе не означает, что в 802 году произошел социальный поворот на уровне королевских эмиссаров. По свидетельству источников, они всегда рекрутировались из руководящих политических элит. Здесь даже скорее угадывается создание округов, которые, будучи связаны с митрополиями, а также графствами, представляли особую разновидность «промежуточной власти» между центром и местными инстанциями, чьи полномочия явно превышали полномочия прочих должностных лиц. Подобные широкие задачи никогда не возлагались на простых эмиссаров, сборщиков пошлин, контролеров пфальца и казенных имений. От возникших в 802 году промежуточных структур, встречающихся преимущественно в «центрах франкской власти» между Сеной и Маасом, на Рейне, Майне и Мозеле, требуется прежде всего неподкупность при отправлении служебных обязанностей. Этот принцип находился в резком противоречии с распространенным тогда правосудием, предусматривавшим особую функцию дарения как для дающего, так и для берущего.

На октябрь 802 года и весну 803-го Карл назначил проведение в Майнце, скорее всего из-за удобного расположения этого места, соборов и имперских собраний для углубленного рассмотрения данной тематики. К тому же и на 803 год не планировалось никаких военных экспедиций — император, в зависимости от региональных потребностей, посылал в поход отдельные отряды. Трудно с определенностью сказать, был ли к 802 году уже составлен прагматический капитулярий собором под председательством Карла. Тем не менее на возможность такого собрания намекает ремарка, что император «со своими франками» находился в Ахене.

Здесь не представляется возможным изложить обстоятельный анализ обширного текста от 802 года, отражающего усилия ахенского двора по созданию града Божия (Сivitas Dei) Августина на основе соединения принципов мира, — «Оrdo»[76] как богоугодного светского устройства и справедливости. Тем самым ставился вопрос о христианизации всех сфер жизни, воспитании мирян, строгом приобщении клириков и монашествующих к исходящим от Рима предписаниям (каноны и устав бенедиктинцев). Эйнхард сообщает нам, что любимым чтением Карла было именно главное произведение незабвенного отца церкви Августина «Dе сivitate Dei»[77].

Иногда в литературных источниках высокомерно указывается на интеллектуальную ограниченность Карла и его узкий культурный кругозор. Между тем духовный спор императора с произведением Августина, являющимся основой для исторического понимания средневековья, свидетельствует как раз об обратном, не говоря уж о том, что Карл весьма успешно участвовал в публичном обсуждении исключительно сложной богословской проблемы, касавшейся вопроса об адоптианстве, изложив в этой связи свое взвешенное мнение. К тому же он владел латынью и даже мог объясниться по-древнегречески.

Проповедь того, что справедливо, становится существенной политической задачей: покровительство слабым составляет немаловажное содержание общего управления. Дело не ограничилось абстрактным требованием осуществления справедливости как центральной задачей любого правления. Ибо Карл призывал в качестве эмиссаров уже не мелких придворных, еще «более бедных вассалов» при дворе, как выражаются хроники монастыря Лорш, а во все возрастающей степени руководящую элиту империи. Уже весной 802 года архиепископ Зальцбургский Арн стал эмиссаром в Баварии. Правда, как свидетельствует известное стихотворение епископа Орлеанского Теодульфа, эффект от этого проекта оказался весьма ограниченным. Сообщается о предложениях, которые епископ как королевский эмиссар получал в своей епархии от людей как высокопоставленных, так и простых. Добрый Алкуин не упускает случая призвать своего друга Арна как эмиссара ни от кого не принимать подарки в суде.

Как обстояло дело с отправлением служебных обязанностей среди графов, показывает пример влиятельного графа Тулузского Бега, с 806 года женатого на внебрачной дочери Людовика Благочестивого, а с 814-го ставшего преемником графа Парижского Стефана. Одной старой женщине привиделось, что после нисхождения графа в ад дьявол залил золото ему в горло со словами: «При жизни ты жаждал этого злата — и вот напейся его всласть!»

Очевидно, лишь немногие возжелали пройти «королевским путем» сострадания между богатыми и бедными.

В тексте, по праву называемом прагматическим капитулярием, не менее сорока глав, то есть значительно меньше, чем в «Общем увещании» 790 года, вместе с более чем 80 отдельными предписаниями, которые, правда, в значительной степени лишь повторяли текст римского собрания канонов «Дионисия-Адриана», но едва ли служили основой для инструкций, обращенных к именитым королевским эмиссарам.

Вначале разъясняется девиз императора, что любое действие должно подчиняться закону и праву. Так, «мудрейшие мужи», архиепископы, епископы, аббаты и «благочестивые миряне» обязаны произвести своего рода инвентаризацию отдельных прав и стремиться к их исполнению. Но если имеет место несправедливость, важно сообщить императору, который позаботится о ее устранении. Никому не дозволяется задевать слабых. Каждый должен жить по воле Божией, согласно своим намерениям и профессии, избранной сообразно божественной заповеди. Каноникам ведено избегать светских дел, монахиням положено устраивать свое житие под покровительством. А вот миряне призваны действовать по праву и закону, живя без лукавства, исключительно в духе любви и мира. Королевские эмиссары обязаны заботиться о правах каждого. Если же это оказывается невозможным даже при участии местных графов, эмиссары со своими письменными свидетельствами должны прибыть к королевскому двору, чтобы там получить приговор. Никто не может быть лишен своих прав лестью или подарками, пуская в ход родственные узы или опасаясь власть имущих.

Нижеследующие отдельные главы следует понимать как материальные положения об исполнении этих принципиальных требований права и справедливости, как предпосылки мира и согласия в Рорulus christianus[78]. Клирики должны помнить о порядке; монахини оказываются под покровительством монастыря, а миряне — под верховнрй властью законов, соблюдать которые они обязаны. Если этого не происходит, высшей апелляционной инстанцией остается королевский суд.

Не в последнюю очередь во имя обеспечения духа общего послушания капитулярий непосредственно после общих слов требует от каждого произнесения присяги верности императору по формуле, которая, выходя далеко за рамки клятвы верности 789 года, не менее чем в шести главах уточняет содержание и суть доказываемой верности. И тем не менее это не верноподданническая клятва. Свободный — главная фигура в законах; уже в ту эпоху она состоит в определенных отношениях с королем, в значительной степени ориентированных на свиту; однако король не субъект абстрактно воспринятого государства, главой которого он является. Еще в 786 году Гардрад и его сообщники полагали, что без принесения присяги они не связали себя никакими обязательствами перед королем и, стало быть, ни в чем не виноваты. Карл формально принял к сведению это возражение, однако заставил произнести клятву на святых мощах, после чего велел подвергнуть заговорщиков суровому наказанию. Требуемая ото всех присяга на верность 789 года отличалась между тем некоторой абстрактностью: «Так я обещаю моему господину королю Карлу и его сыновьям хранить верность в течение всей моей жизни без обмана и тайных намерений». Очевидно, было ложно понято фактическое содержание этой формулы, «поскольку многие считали, что верность господину императору распространяется лишь на время его жизни и из вражды нельзя никого вводить в его империю и признавать неверность другого, а также умалчивать ее».

Эта клятва, сформулированная исключительно как перечень запретов, в 802 году уступает место сакрально расширенной присяге, получающей в капитулярии по проблематике реформ к тому же многоступенчатое содержательное уточнение. Тем самым предполагалось устранить все фактические или вымышленные трудности понимания. Эта формула должна была произноситься всеми, в равной мере клириками и мирянами, по достижении две-надцатилетиего возраста, то есть правового совершеннолетия: «Под религиозной [священной] клятвой я обещаю [снова], что с этого дня с чистотою помыслов, без обмана и тайных намерений, буду хранить верность господину Карлу, смиреннейшему императору, сыну короля Пипина и королевы Бертрады [!], на пользу и к чести его империи, как по закону положено относиться к своему господину. Так помоги мне, Боже, помогите мне, местные святые, быть верным этой священной клятве в течение всей моей жизни, согласно моей воле и Божию разумению».

Вариант этого текста выражает нечто похожее, причем и здесь в качестве Теrtium comparations основой для сравнения служит вовсе не клятва, приносимая человеком или вассалом своему господину, а верность, в которой он клянется ему точно так же, как приводимое к присяге лицо клянется императору. Жест подчинения и клятва верности на первых порах, по-видимому, исключали друг друга, так что обе правовые конструкции были объединены лишь на этапе общего возрастания значимости вассалитета при Карле.

Герцог Тассилон в 788 году к присяге, которую он принес еще раньше, добавил жест верности, и в этом акте одновременно заключалось его подчинение, означавшее окончательную утрату им независимости от короля франков. В отношении сакрализации присяги на верность необходимо еще раз напомнить о событиях 786 года, которые ужесточили дополнительное наказание за потенциальное клятвопреступление над мощами святых.

Эта клятва 802 года получила существенное разъяснение. По свидетельству текста, во избежание недоразумения имело место более глубокое и четкое изложение рационального начала клятвы. Каждый в меру своего разумения (!) и сил должен вести себя сообразно заповеди Божией, ибо император не везде может напоминать о себе ходатайством и дисциплинирующим воздействием.

Кроме того, никому не дозволено посягать на королевскую собственность, а также на его лично зависимых крестьян, переставлять с места на место пограничные камни или самовольно захватывать земли. Никому не позволяется принимать у себя беглых лично зависимых крестьян, незаконно выдающих себя за свободных. Запрещается наносить ущерб неимущим. К их числу относятся и паломники, «ибо после Бога и Его Святых господин император назначен быть их ходатаем и покровителем». Никому не позволяется бесхозяйственно обращаться с «награждениями», то есть с полученным в аренду имуществом, принадлежащим казне или церкви, отдавая предпочтение собственному имуществу. Кроме того, никто не должен избегать воинского призыва. Ни одному графу не дозволено освобождать от призыва своих родственников или лиц, преподнесших лестные подарки. Кроме того, каждый обязан исполнять монаршие приказы, а также расплачиваться по задолженностям. В заключение вновь возвращение к теме «суд и справедливость»: в суде все должны руководствоваться правом и законом. Неосведомленность одной из сторон в процессе не может служить основанием для ошибочного решения, причем каждый должен иметь четкое представление о своих правах.

Вместо списка запретов, призванных воспрепятствовать определенному поведению, присяга на верность содержит теперь дополнительные и разъяснительные заповеди поведения: жить по закону Божию, повсеместно творить справедливость, подчиняться королевским предписаниям, особенно в отношении воинского призыва. В контексте этой новой формулы присяги обращает на себя внимание не только откровенно выраженный религиозный характер (сакраментальное начало), но и привязка к личности императора с однозначным указанием на его родителей. Если присяга 789 года была ориентирована на Карла и его сыновей, то есть как бы на «всю фамилию», то нынешняя формула зиждется исключительно на личности императора. Новое императорское достоинство вычленяет Карла из переплетения семейных уз и возводит его в иное, более высокое качество.

Отношение между императорским достоинством и королевством затемнено. Даже политическое завещание стареющего монарха Ош$ю геёпошт, датированное 806 годом, не содержит определения императорской власти. В соответствии с принципами наследственного права франков в документе идет речь о королевском преемстве трех сыновей. По своей сути императорская власть как установленное Богом управление христианской империей была неделимой, в то время как крролевство у имеющих право на наследство, а позже у законных сыновей еще до образования «монархии» в X веке как бы подросло и таким образом стало делимым.

В четырнадцати главах предваряющей части капитулярия подробно и обстоятельно рассматриваются служение и быт епископов, аббатов, монахов и монахинь, а также прочих клириков. Вместе с тем содержится обращенное к ним как к «прелатам требование умеренно и с любовью управлять подчиненными и заботиться о них». Предполагается, что духовные лица должны жить по обязательным церковным законам, а монашествующие — по уставу бенедиктинцев и призывать администраторов, «которые знают закон и творят справедливость». Духовная и светская власти должны действовать в духе согласия, чтобы малообеспеченные могли рассчитывать на получение от них помощи и утешения, «чтобы и мы [император] благодаря их доброй воле заслужили скорее радость вечной жизни, нежели кару в потустороннем мире».

Согласно каноническим предписаниям, аббаты и монашествующие находятся в подчинении у местного епископа, церковное и-мущество неприкосновенно и относится к королевской юрисдикции. В обновленном варианте предстает заповедь для клири- ков — воздерживаться от участия в светских делах, избегать споров и конфликтов, не предаваться пьянству и оргиям, «ибо от этого, как всем известно, возникает сладострастие». В этом месте текст приобретает эмоциональную и однозначно адресную окраску: «До нас дошли слухи, что в монастырях распространены распутство и «грязь», блуд и содомия», то есть гомосексуальная практика. С этим следует незамедлительно покончить, иначе император применит такую кару, «чтобы ни один христианин, который прослышит об этом, никогда не рискнул повторить подобное». Следует удалить женщин и блудниц из монастырских общин. Обращает внимание попытка монарха бороться с порочными нравами с помощью «публичного уголовного права», расширяя рамки наказаний обычного права и санкций церковного чина исповедания. Подобные устремления снова появляются в связи с программным капитулярием, а также в последующих указах, которые в содержательном и процедурном отношении расширяют рамки компенсационных реестров утвердившегося обычного права в пользу права императорского.

Другие предписания в «духовном» контексте содержат призыв к духовенству воздерживаться от светского образа жизни, например от обучения охотничьих собак и птиц (сокола или ястреба). Аббатисам рекомендуется жить в монастырских кельях, согласовывая детали своего служения с епископом. Священнослужителям и каноникам, исполняющим послушание при дворе графа, также положено подчиняться епископу, следуя заведенным правилам. И вновь «публичная» санкция за отступление от правил вплетается в канву духовного права: «Если же священнослужитель или диакон после этого [указа] рискнет держать в своем доме женщин вне рамок канонического дозволения [мать, сестра], он, до того как предстанет пред нами, лишается своего служения и владения».

Остальные шестнадцать параграфов капитулярия посвящаются детальному регулированию правосудия. Его отправным моментом является убежденность, что без справедливости невозможны ни мир, ни согласие. Графы и их приближенные обязаны отправлять правосудие, четко соблюдать законы и заповедь справедливости, не притеснять бедных, а при исполнении своего служения не давать себя смутить лести, подаркам, родственным связям и даже угрозам при судебном преследовании и наказании преступников. Далее следует положение, которое ввиду его актуальности до сих пор вызывает споры в академических кругах: «Судьи должны справедливо судить на основе писаного права, а не по собственному усмотрению». Тем самым предполагалось пресекать произвол, а также сделать обязательный характер правовых текстов нормой правосудия. После обретения императорского достоинства Карл с энтузиазмом и живым интересом занимался тем, что фиксировал и исправлял правовые тексты, а также вносил в них необходимые добавления.

Таким образом, передаваемое в устном предании, нередко устаревшее, подвергавшееся произвольному толкованию, основанное на казуистике обычное право с его перечнями штрафов Карл стремился приспособить к велению времени, отмеченному королевским и императорским правлением, чтобы в актуализированном, письменно зафиксированном виде сделать основой правосудия. Поначалу в почти неграмотном обществе эпохи раннего средневековья, когда взаимное общение происходило главным образом в устной форме, такой проект мог показаться утопичным. Однако именно во времена Карла и особенно после вступления на трон его сына Людовика, то есть на протяжении примерно шестидесяти лет, было отмечено увеличение численности людей, владевших письменностью на фоне глобальной реформы письма и активного утверждения скорректированной латыни во всех областях, будь то грамоты, описи имущества или капитулярии, синодальные тексты, анналы и прочие исторические источники. Поэтому объявленная Карлом цель привязать судопроизводство к писаным текстам не представлялась такой уж несбыточной.

С ростом образовательного уровня духовенства и созданием школ графы и прочие судьи получали соответственно квалифицированный, обученный двум языкам персонал, который оказался в состоянии переводить на латынь тексты, распространявшиеся в устном виде на народном языке.

Особые успехи в этом смысле отмечены при переводе в конце VIII века в разных источниках (и разных редакциях) Lех salica (Салическая правда). Так называемые «Судебные глоссы» — это термины древнефранкского судебного языка с пояснением сформулированного по-латыни содержания; термины, содержащиеся, в целом ряде текстовых свидетельств, дают реальное представление о практическом применении письменного оформления в судопроизводстве. Лишь в «темные» времена раннего средневековья, главным образом в X веке, сравнительно широкий поток письменного начала в юриспруденции превратился в тонкий ру- чеек — по сравнению с расцветом эпохи Каролингов это был этап возврата варварства.

Далее император призывает графов и избранных предстоятелей судебных округов не мешать его доверенным лицам выполнять возложенные на них поручения, а оказывать им незамедлительную поддержку. Особого внимания заслуживает глава, основная идея которой заключается в том, чтобы не изолировать императора от посещающих его двор независимо от того, кто они: осведомители, христиане или язычники, просители или жалобщики. Все пользуются монаршим покровительством, а кто на них покушается, закрепощает или даже продает в чужие руки, тот по приказу императора должен заплатить за это собственной жизнью. Королевский суд начинает действовать и в том случае, если после умышленного убийства при отягчающих обстоятельствах и убийства без отягчающих обстоятельств пострадавшие семьи обращаются в суд, и в порядке возмещения ущерба потерпевшему убийца вынужден уплатить выкуп семье убитого, но пострадавшие отказываются принять искупительную сумму, ведя дело к вражде и кровной мести. В этом случае потерпевшие становятся объектом королевской юрисдикции. Если же лицо, причинившее ущерб, не готово уплатить наложенный на него штраф, то до решения королевского суда лишается своего наследства.

Еще одну прерогативу королевский суд определяет при совершении преступления, выражающегося в кровосмешении, если преступник не подчиняется воле епископа. Деликт клятвопреступления не подлежит более компенсации по народному праву, а карается отсечением правой руки и изъятием имущества. Конфискация имущества распространяется также на отцеубийцу и убийцу родственника, которого в случае невыполнения решения епископов, священнослужителей и прочих задерживают эмиссары и во имя душеспасения и вынесения справедливого приговора препровождают в королевский суд.

В противовес современной систематике, однако в духе фактического хода рассуждений, приведших к составлению и провозглашению капитулярия по проблематике реформ, текст еще раз обращает внимание на заинтересованность короля: никому не дозволено заниматься браконьерством в его охотничьих угодьях, «как мы уже неоднократно имели честь распорядиться». Если нарушителями этой заповеди оказываются даже графы, избранные предстоятели судебных округов или вассалы, то для несения ответственности они предстают перед королевским судом. Народ же за совершенные нарушения ограничивается уплатой штрафа. Впрочем, присяга верности императору предусматривала донесение королевскому двору о фактах браконьерства. Соответствующий параграф дает представление о смысле огороженных участков леса для «городской охоты» в интересах власть имущих.

В заключение правитель повелевает тщательно оберегать этот декрет, который сейчас распространяют его эмиссары на всех территориях империи, «чтобы граждане [!] знали, как следует себя вести или, при необходимости, что-нибудь усовершенствовать». Впрочем, все происходящее — во славу Божию и грядущего душеспасения правителя.

Этот документ императорской власти является выражением глубоких реформаторских устремлений к идеалу христианизированного общества в духе мира, порядка как богоугодного устройства и справедливости, — общества, которое зиждется на всеобъемлющей любви к ближнему в противоположность отвергнутым Августином «грабительским государствам». Эта направленность капитулярия, охарактеризованного Ф.Л. Гансхофом как «программный», отразилась также в детальных «положениях по исполнению» для вновь назначенных королевских эмиссаров. В пользу этого говорят не менее четырех полновесных текстовых свидетельств и определенное число не самых достоверных фрагментарных записей. Можно утверждать, что эти «misitica» своим происхождением связаны с Аквитанией, обширными районами вокруг Парижа, Руана, Санса и Реймса, а также, вероятнее всего, с Льежем. Именитые пары королевских эмиссаров, составленные из одного духовного и одного светского представителя, отчасти известны. В Париже это были граф Стефан и аббат Фардульф из монастыря Сен-Дени, бывший лангобардский изгнанник и приближенный к Карлу деятель, предупредивший короля о заговоре его сына Пипина Горбуна десять лет назад. В Руане — местный архиепископ Маженар и граф Мадальгод; в Саисе — архиепископ Магнус и граф Готфрид; в Реймсе наряду с графом будущий архиепископ Вальфарий. После смерти Тульпина в 794 году Карл оставил за собой право распоряжаться епископским владением и не торопился с назначением на вакантное епископское место. В Италии и Аквитании, где осуществляли «промежуточное правление» Пипин и Людовик, очевидно, не дошло дело до создания подобных постоянных округов, зато главным образом к югу от Альп достаточно часто встречаются специальные императорские структуры такого рода.

В Баварии такое служение было возложено на архиепископа Зальцбургского Арна. В назначении именитых эмиссаров, которые к тому же в своих округах чаще всего пользовались немалым духовным и светским авторитетом, а в новом качестве подчинялись исключительно двору, Карлу и его непосредственному окружению скорее всего виделось надежное средство по искоренению серьезных упущений и зла в сообществе людей, как то: рознь, угнетение и отказ от «жития» по закону. К тому же общее обязательство перед монархом и его смысловое уточнение было призвано не допустить медленной эрозии монаршей законодательной и судебной власти и одновременно способствовать укреплению королевских экономических ресурсов. Хотя строгий отбор духовных и светских авторитетов предполагал углубление почтения и послушания властям, все эти именитые архиепископы, епископы, графы и королевские вассалы оставались представителями правящего слоя так называемой имперской аристократии и таким образом частью той системы правонарушений, угнетения и отказа от выполнения приказа, которую как раз и предстояло преодолевать.

А пока эгоизм семьи и региона преобладал над государственными интересами, требованиями императора и его двора. На закате правления Карла общий тон капитуляриев становится все более заклинающим, озлобленным и даже отрешенным. Об успехе его «проповеди» говорить было рано, ибо монарх, как он сам подчеркивал еще в 802 году, не был в состоянии «дойти» везде и до каждого. Конфликт интересов между верхними слоями общества и правящей властью не поддавался разрешению средствами все еще полуархаичного века по крайней мере в пользу центральных властей за счет руководящих элит.

Немногие общественные выдвиженцы так и не сумели устранить эту элементарную нехватку лояльной администрации на местах. О характерных трудностях, с которыми столкнулись такие выдвиженцы на службе у короля, свидетельствует типичная история жизни Эбо. Ему впоследствии суждено было стать архиепископом Реймским. За несвоевременное выдвижение своего фаворита Эбо на роль главы архиепископии Людовик Благочестивый заслужил гневную критику собственного биографа, гордившегося аристократическим происхождением епископа Трирского Тегана.

К столь очевидным недостаткам в персонально-институциональной сфере добавился культурный разрыв между отдельными землями империи франков, что также неблагоприятно сказалось на эффективности управления. Это проявилось не только в вопиющей неодинаковости внедрения письменности в управление и судопроизводство, но и в принятии и восприятии христианства, заповеди которого Карл однозначно сделал отправными при составлении программы своего правления. Неодинаковые правовые взгляды и отсутствие базирующейся на них единой юридической практики также не удалось преодолеть на основе только одного графского служения. Вместе с тем королевский суд все больше превращался в инстанцию публичного уголовного права и лишь временами выносил образцовые решения, в то время как каждодневное судопроизводство погрязло в беспорядочном многообразии «без руля и ветрил».

Указания королевским эмиссарам составляют основу программного капитулярия, особенно положения и текст присяги на верность, которую должны были приносить все без исключения. Подчеркивается обращенный ко всем запрет угнетать бедных свободных, а также наносить ущерб фискальным владениям в ущерб королю. Далее речь идет об обязанности участия в воинском призыве. К жителям прибрежных районов имеет отношение указание о строительстве флота. В круг обязанностей королевских эмиссаров вхо-: дит также борьба с языческими нравами, недопущение святотатства в храмах, приготовления к введению (новых) мер и весов.

Насколько успешной оказалась эта программа, хотя бы в зачатках, нам неизвестно. Осенью 801 года и далее в 802 году Карл продолжил эти принципиальные усилия по внутренней консолидации своей империи. Наивысшей точкой отсчета стала попытка сделать так называемое народное право основой судопроизводства, зафиксировав его и обогатив обязательными добавлениями, с целью доведения до современного уровня и последующего расширения на основе определенных положений королевской власти. В случае если основой судебной практики станет писаное право, необходим единообразный, упорядоченный текст, учитывающий необходимые уточнения и дополнения, а также содержащий положения современного королевского права. Только благодаря этой обширной программе получило письменную фиксацию и дошло до нас по преданию восточнорейнское — «германское» народное право саксов, тюрингов и фризов.

Впрочем, одними приготовлениями к закреплению программы реформ императорское правление не исчерпывалось. Летом 802 года Карл отправился на охоту в Арденны. Он велел собрать oтряды из саксов против племен па другом берегу Эльбы и опустошить их земли. 20 июля 802 года в Ахен наконец-то прибыл слон из Багдада. Пятнадцатым сентября датирована одна из немногих подлинных грамот Карла из Вогез. В ней подтверждается владение монастыря Герсфельд. Королевский батрак Магинфред на основе полномочия, которое ему как серву (виллану) не полагалось, противозаконно передал его аббатству Винфрида-Бонифация. Поскольку Карл принципиально запрещал подобные сделки своих лично зависимых крестьян, в данном случае он сам из этого запрета сделал необходимые выводы.

В октябре состоялось общее имперское собрание в Ахене, о котором хорошо информированный хроник из Лорша пишет следующее: «[Тогда] он [Карл] собрал общий собор в указанном месте [Ахен]. Здесь он велел епископам вместе со священнослужителями и диаконами вновь прочитать все каноны, принятые священным собором, а также папские декреты. Монарх распорядился в полном объеме устно зачитать эти документы. Точно так же он собрал всех прибывших аббатов и монашествующих. Они попеременно собирались и зачитывали уставные правила святого Бенедикта. Посвященные в суть вопроса разъясняли устав в присутствии аббатов и монашествующих. Затем монарх обратился ко всем епископам, аббатам, священнослужителям, диаконам и собравшемуся клиру. Он призвал каждого на своем месте жить сообразно предписаниям святых отцов, а любые проявления вины и упущений среди клириков или в народе преодолевать на основе авторитета канона. В случае отступления в монастырях от устава святого Бенедикта следует их устранять в духе настоящего устава. Между тем император собрал и герцогов, графов и остальной христианский народ совместно с законодателями и велел зачитать все права, действующие в его империи, причем каждому его право. Монарх позволил каждому при необходимости исправлять относящееся к нему право, фиксируя таким образом исправленные формулировки, чтобы судьи судили на основе писаного права и не принимали никаких подношений и все люди, богатые и бедные, на просторах его империи познали суть справедливости».

Эта законоохранная и законотворческая деятельность не прекращалась до весны 803 года. Предание донесло до нас документы для клириков и монашествующих как результат раздельных заседаний собрания. Согласно свидетельствам хроник монастыря Лорш, до их сознания действительно доводился смысл канонов и устава бенедиктинцев, а также предлагались своего рода критерии для выявления принципиальных недостатков в подготовке священнослужителей.

В качестве обращенной к клирикам программы-минимум воспринимался призыв возносить молитвы за жизнь императора, его сыновей и дочерей, а также за благополучие империи. Далее излагается обязанность по церковному строительству, по смиренному сохранению святых мощей, но главным образом по проповедничеству во все воскресные и праздничные дни и по просвещению народа, до сознания которого следовало доносить глубокий смысл молитвы «Отче наш» и символа веры. Текст многократно иллюстрирует с помощью цитат предписания Римского собрания церковного права «Дионисия-Адриана», которое еще в 789 году составило основу «Общего увещания».

Затем речь идет об оформлении богослужения, пении псалмов по Римскому обряду, о катехизации еще не прошедших крещение, заупокойной мессе, формах распространения веры, исповеди и покаянии, а также о стиле жизни священнослужителей, призванных служить образцом для общины. Епископы должны воздерживаться от любых тиранических замашек, воздействуя на души верующих не столько страхом, сколько любовью. Священнослужители должны предостерегать членов общины от половых сношений между близкими родственниками, от блуда, умышленного убийства при отягчающих обстоятельствах и убийства без отягчающих обстоятельств, клятвопреступления и колдовства и тем самым соответствовать намерениям короля и осуществляемой им власти.

Хроника монастыря Муассак на юге Франции подтверждает и дополняет эти источники, указывая прежде всего на стремления Карла приспособить мессу и пение псалмов к царящей в Риме традиции. В этой связи встает вопрос о создании школ певчих; на такие планы не могла не повлиять любовь Карла к мелодической декламации псалмов, хотя, по утверждению Эйнхарда, во время публичного богослужения он вполголоса подпевал певчим.

-Добавлено-У ИСТОКОВ СОВРЕМЕННОГО ПРАВОВОГО ГОСУДАРСТВА

Spoiler (expand)

На первое место в обзоре произошедшего в 802 году автор имперских анналов поставил внешнеполитические события. Хотя хронист повествует об охоте в Арденнах, тем не менее обходит молчанием весьма важные шаги Карла во внутригосударственной сфере. Первая информация касается прибытия посольства из Константинополя.

Императрица Ирина направила к франкам своего эмиссара Льва, «чтобы подтвердить мир между франками и греками». Расставшись с гостем, Карл, в свою очередь, направил на Босфор епископа Амьенского Иессе, в 799 году уже сопровождавшего его в Рим, и пфальцграфа Гельмгауда. Они должны были от монаршего имени подтвердить мирные отношения с Ириной.

Основанием для очередного обмена, по-видимому, могло стать обретение императорского достоинства королем франков; политическую актуальность этого события и его воздействие на Италию и все Средиземноморье на расстоянии было трудно оценить. По свидетельству Феофана, самого серьезного современника происходившего в Византии, там циркулировали слухи, что новый император намеревается военным путем захватить Сицилию и заявить о своих претензиях на господство в Западном Средиземноморье. При этом ввиду отсутствия флота фактически речь могла идти лишь о ложных слухах.

Греческий хронист в своих предположениях пошел еще дальше. Мол, император Карл отказался от планов вторжения и вместо этого взвешивает возможность примирения Востока и Запада путем заключения брака на монаршем уровне. В 802 году эмиссары франков появились в Константинополе, «чтобы выяснить у благочестивейшей Ирины, не желает ли она соединиться брачными узами с Карлом и тем самым объединить Восток и Запад». Ирина была готова согласиться, но всемогущий патриций Аэтиос сорвал эти планы. Погрязнув в интригах насчет ожидаемого преемства бездетной и болезненной императрицы, Аэтиос выдвинул своего брата Льва, стратега Фракии и Македонии. Как справедливо отмечает Петер Классен, эти слухи, за которыми скрывается всего-навсего молва «столичного общества», нельзя воспринимать серьезно. Препятствием для осуществления данного проекта можно считать и возраст предполагаемых партнеров (обоим было как-никак за пятьдесят). К тому же Карл едва ли захотел бы перенести на Босфор центр своего правления, не говоря уже о том, что сами византийцы никогда не согласились бы с этим мезальянсом своей императрицы с узурпатором-варваром.

Какие бы планы в то время ни витали в воздухе, все они были нежизнеспособными, потому что правление Ирины подходило к концу, и даже ослабление налогового бремени не могло уже изменить ее судьбу. Правда, наследником императорского трона не стало и семейство честолюбивого Аэтиоса, так как и он и его брат Лев из-за военных столкновений с арабами оказались вне Константинополя, когда в столице возник заговор, после ареста императрицы 31 октября уже на следующий день завершившийся возведением на трон Никифора в церкви Святой Софии. О влиянии нового императора в придворных кругах нам ничего неизвестно. Ирина скончалась уже 9 августа следующего года изгнанницей на острове Лесбос.

Между тем Никифор продолжил западную внешнюю политику своей предшественницы, направленную на сохранение статус-кво. Это решение представлялось вполне разумным, учитывая внутриполитические противоречия и серьезную угрозу его правлению в результате восстания Барданиоса в 803 году. Поэтому к франкам снова направилось византийское посольство, которое Карл принял в 803 году в Зальце близ франкской реки Заале.

А в это время на юге Апеннинского полуострова продолжились военные столкновения Пипина и его союзников с герцогом Беневенто Гримоальдом, в результате которых король добился определенных успехов. Годом раньше франко-лангобардской власти подчинилась приграничная Чьети, а теперь завоеватели оккупировали Ортано с выходом на Адриатику и расположенный к югу от Фоджи город Лючера. Однако долго наслаждаться этой победой королю было не суждено. Дело в том, что герцогу Гри-моальду удалось снять осаду с Лючеры, и, кроме того, он взял в плен герцога Сполето Винигиза вместе со свитой. Гримоальд оставил герцога в почетном заключении, а в следующем году даже освободил его из-под стражи, предположительно под соответствующие гарантии. Как неоднократно подчеркивал Алкуин, расколоть «орешек» под названием Беневенто военными средствами оказалось делом непростым. Такому исходу противились южный климат, который стал союзником Беневенто, и тактика противника, отражавшего любое продвижение войск.

Согласно хроникам, император и 803 год прожил без военных походов, видимо, целиком и полностью посвятив себя внутренней политике. Этот интерес нарастал с весны предыдущего года. Лишь отдельные отряды были направлены в «критические» регионы, например в район между низовьем Эльбы и Везера — Вихмодию, все еще остававшуюся очагом напряженности.

В пасхальные дни, которые Карл также провел в Ахене, королевские эмиссары вновь получили инструкции по осуществле- нию монаршей воли в закрепленных за ними округах. Содержащиеся в инструкциях указания адресованы как духовенству, так и мирянам, главным образом должностным лицам. Император подчеркивает важность письменной документации по судопроизводству и военному снаряжению. Имена выбранных шеффенов (судебных заседателей), фогтов и нотариусов должны содержаться в реестрах, а запасы оружия, прежде всего латы и кольчуги, пройти инвентаризацию. Указывается на необходимость соблюдения новых мер и весов и одновременно открывается охота на фальшивомонетчиков. Особо важной главой в реформаторской политике Карла оказывается подтверждение и дополнение так называемых народных прав на публичной основе. Так, граф Парижский Стефан обязан зачитать в парижском суде им самим завизированный законопроект: «И все согласились с этим документом в подтверждение готовности соблюдать их [законы] во все времена и в будущем. И все шеффены, епископы, аббаты и графы собственноручно подписали это волеизъявление». Никому не дозволялось оправдываться некомпетентностью в данном вопросе и незнанием монаршей воли.

24 июня, на Иванов день, королевские эмиссары собрались на имперское собрание в Майнце, а затем в Шалон-сюр-Саон. Фактически оно состоялось в Майнце лишь между 7 и 11 июля. Всё говорит за то, что и это собрание, детали которого нам неизвестны, было посвящено внутриполитическим реформам, не в последнюю очередь фиксации и ревизии так называемых народных прав. Намеченная актуализация старейшего права франков — Lех salica стала жертвой инерционных тенденций текста, отражающего, несмотря на новые условия аграрного общества, относительно однообразный мир скотоводов дохристианской эпохи. Второй существенный недостаток выполненной записи состоит в том, что и королевское право, основанное на определенных положениях, получило весьма поверхностное отражение. Учитывая предпринятые усилия, биограф Эйнхард лаконично констатирует: «Изо всего в общем ничего не получилось — только несколько глав, да и то не полностью, он велел добавить к этим законам». Однако даже в письменной фиксации идей, передававшихся главным образом в устном виде из поколения в поколение, биограф по праву усматривает большой успех усилий Карла: «Он повелел собрать и зафиксировать неписаные законы всех народов, находившихся под его управлением».

О подобных шагах свидетельствуют два капитулярия, увидевшие свет в это время, а также инструкции королевским эмиссарам, например графу Парижскому, который во имя обеспечения правопорядка публично ориентировал своих динггеноссен на использование писаного права и соответствующих к нему добавлений. Императорская программа имеет главной целью подведение существенных составов преступления под единую государственную санкцию, в том числе под угрозой применения смертной казни, членовредительства и конфискации имущества. Это касалось прежде всего нарушения королевской юрисдикции и призыва на воинскую службу, что по своей сути первично и не затрагивали частные соседские отношения в рамках правовой общности и поэтому не карались с помощью возмещения. В этих законодательных тенденциях, безусловно, прослеживается путь к современному правовому государству, которое в интересах внутренней и внешней безопасности пытается нащупать заслуживающие наказания формы поведения. Правда, уже через несколько десятилетий линия на правовое развитие вновь заглохла. Распад империи Карла вновь поощрил регионализм как в судопроизводстве, так и вообще в отправлении правосудия.

О поистине эпохальных устремлениях императора исторические хроники того времени, за исключением биографа Эйнхарда, почти ничего не сообщают. Да и он в этой связи варьирует свои взгляды в духе Светония.

Нельзя совсем сбрасывать со счетов, что уже тогда наметилось окончательное заключение мира с саксами. Не помеченный датой письменный источник приводит имена не менее тридцати семи заложников — саксов из Вестфалии, Остфалии и Энгерна, которые в самый разгар поста, то есть за три недели до Пасхи, были доставлены в Майнц. До того они находились в руках але-манской знати, и вот теперь их предстояло передать епископу Базельскому Хейте и графу Хитте. Хотя установить точную дату документа не представляется возможным, трехчастная композиция этих записей показывает, что Карл считал неумиротворенной не только земли Вихмодии, но и всей Саксонии. По этой причине из всех регионов он брал заложников как гарантов спокойствия.

После имперского собрания в Майнце Карл, как и в 790 Году, провел остаток лета в своем пфальце Зальц в округе Рён-Грабфельд.

-Добавлено-ЗАТРЕБОВАННЫЙ ГАРАНТ: ПРАВИТЕЛЬ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

Spoiler (expand)

В Зальце Карл принял делегацию нового византийского императора Никифора. Он, очевидно, не желал рвать нить дипломатических отношений, сплетенных его предшественницей. На визит теперь уже императорской по рангу делегации, которой суждено было лицезреть смещение Ирины и интронизацию ее преемника, Никифор ответил направлением к императору франков епископа Михаила, аббата Петра и своего телохранителя по имени Калиста. На Босфор высокие гости привезли проект пакта о мире и императорское послание, причем, что характерно, возвращались они через Рим. Это дало основание предположить, что врученное гостям послание было адресовано папе. На этом наши сведения об отношениях между Востоком и Западом обрываются; статус-кво сохранялся и без официального заключения пакта о мире. Никифор был всецело занят укреплением своего правления и приобщением к нему сына, которого он еще в том же году, предположительно на Рождество, при участии патриарха назначил соправителем, хотя, по свидетельству Феофана, Ставракий совершенно не годился для столь высокого положения. Не исключено, что это подвигло Карла в 813 году назначить императором своего сына Людовика Благочестивого.

Новый контакт с Византией имел место лишь несколько лет спустя. В 812 году он завершился заключением удовлетворительного соглашения, которое свидетельствовало о взаимном почтении сторон.

Примерно в то же время, а именно в середине 803 года, прибыла делегация из Иерусалима. Ее направил новый патриарх Георгий. Алкуин поздравил его с избранием, выразив особое расположение и одновременно сочувствие в связи с положением христиан на землях с мусульманским большинством. В составе делегации было два монаха, которым некоторое время спустя довелось сопровождать императора, направлявшегося в Баварию. В анналах отмечено, кроме того, их пребывание в Зальцбурге. И здесь нам ничего не известно о цели путешествия. Впрочем, контакт с городом Страстей и Воскресения Господня продолжился, что придало дополнительный престиж императору как символическому гаранту.

Капитулярий, обнародованный еще в 803 году в Зальце, снова посвящается монаршей заботе о храмах Божьих. Речь идет об их архитектурном состоянии, десятине, церковном праве, злоупотреблении аббатствами как прибежищем лишних детей, защите женских монастырей, другими словами, о соблюдении должного порядка, в том числе и в отношениях между мирянами и духовенством, особенно с епископатом.

В этом году возрос интерес Карла к Италии. Внимание императора привлекали прежде всего внешнеполитические аспекты. Впрочем, об активности короля Пипина в этой сфере на протяжении 803 года всякая информация отсутствует. Карл размышляет не только о Беневенто, но и об Истрии, а также о пограничных осколках империи аваров по другую сторону Дравы. Вместе с тем в начале года аббатство Фарфа получило из Ахена грамоту с подтверждением правового и имущественного статуса. Тем самым монарх усиливал свое и без того влиятельное положение в герцогстве Сполето. Скорее всего этот шаг был задуман как реакция на поражение и пленение герцога Винигиза.

Заметную активность в то время проявляла церковь в Градо, патриарх которой по имени Фортунат, неизменный конкурент своего брата в том же звании на территории соседней Аквилеи в борьбе за власть и влияние, также удостоился грамоты из рук Карла. При предшественнике Фортуната происходило нагнетание напряженности между Градо и Венецией. Дожи Йоханн и Маврикий отправили корабли к адриатическому побережью, а патриарх за это поплатился жизнью. 21 марта 803 года Фортунат, родственник убитого, из рук папы Льва III получил палию, что, весьма вероятно, было связано с верховенством над епископиями Истрии, которое время от времени оспаривал Константинополь. Эти притязания в 731 году признал еще предшественник Льва папа Григорий III.

Новый патриарх, хорошо понимавший шаткость своего положения в Градо, по-видимому, искал защиты и поддержки у императора Запада. И вот в августе 803 года он удостоился двух грамот, на которые ответил ценными подарками, среди них были две двери, художественно исполненные из слоновой кости. Если верить более позднему венецианскому источнику, Фортунат указывал на провизантийские тенденции в соседнем городе, и это было похоже на правду. В любом случае патриарху удалось привлечь Карла на свою сторону и еще добиться от монарха привилегии иммунитета на владение его храмов в Истрии, Романии и Ломбардии, а кроме того, еще освобождения от пошлины на четыре судна во всей империи. Судя по всему, между Карлом и

Фортунатом намечались тесные отношения, на них впоследствии намекает папа Лев. В соответствующих источниках они квалифицируются как «духовное отцовство». Контакт с Градо также мог быть полезным в целях получения информации из лагуны и Византии. Как бы то ни было, патриарх Градо упоминается в числе митрополитов, которым Карл в завещании выделил для дальнейшего использования точно отмеренную долю своего состояния. Из Зальца в самом конце лета Карл взял курс на юго-восток в направлении Богемского леса, чтобы там поохотиться на туров и других зверей. После охоты в сопровождении обоих монахов из Иерусалима монарх посетил резиденцию своего близкого друга архиепископа Арна в Зальцбурге, где засвидетельствовано его присутствие в октябре. Между прочим, имена обоих посланцев из Палестины отмечены в старейшей Зальцбургской духовной книге собора Святого Петра, в которую они, по-видимому, были внесены лишь после 807 года, когда оба вновь, на этот раз в качестве представителей патриарха Фомы, появились в государстве франков.

В конце осени Карл удалился в баварский пфальц и резиденцию — Регенсбург, чтобы дополнить «право баварцев». Прежде всего речь шла об установлении штрафа за несоблюдение королевской юрисдикции в привычных пределах шестидесяти шиллингов за нарушение общественного порядка, разбой, бандитизм, а также при отказе от призыва на воинскую службу. Кроме того, Карл подготовил целый ряд специальных всеобщих предписаний, требовавших упорядоченного судопроизводства в соответствии с баварским законодательством и нашедших яркое проявление в приказе о защите марки, то есть земель от реки Энс (приток Дуная) вплоть до Венского леса; ответственность за это возлагалась на королевских эмиссаров.

Пребывание в Регенсбурге в связи с указанными выше вопросами скорее всего было подготовлено еще в Зальцбурге при общении с восточным экспертом Арном. Речь шла о завершении дел, связанных с Паннонией, как лаконично свидетельствует наш основной источник. Другими словами, на повестку дня встал аварский вопрос. Юго-восток империи оставался очагом напряженности. В предыдущем году графы Гадолох и Годераум стали жертвами аварского набега. Между прочим, первого за многие годы. В ответ на военную неудачу монарх направил в Паннонию своего сына Карла с отрядом и, как в 791 году, стал дожидаться его возвращения в Регенсбурге. Подробности этой экспедиции нам неизвестны. Однако один местный вождь появился в Регенсбурге, чтобы заявить о подчинении императору. По свидетельству анналов монастыря Мец, официозных хроник королевского двора начиная с 805 года, его сопровождали многие славяне и гунны, также присягнувшие на верность франкам.

Предание ничего не сообщает о политико-административном урегулировании аварской проблемы. А учитывая расстояние между Карпатами и населенными франками землями, на Мозеле и Рейне, по-видимому, имели весьма расплывчатые представления о тех отдаленных регионах. В любом случае этот народ перестал создавать серьезную опасность. Можно сказать, что по прошествии без малого десяти лет там произошел решительный поворот в развитии событий. Авары уже не считали франков, как в 791 году, своим основным противником. Поэтому отдельные вожди аваров обратились к монарху с просьбой рассматривать их «резервацию» как район поселения.

Пройдя по алеманнской территории через Вормс вниз по Рейну, Карл прибыл в Ахен. Там он встретил Рождество и провел еще некоторое время.

[Аспарух]

МИРНОЕ СОСУЩЕСТВОВАНИЕ ФРАНКОВ И САКСОВ

Spoiler (expand)

С наступлением весны 804 года Карл покинул Ахен и направился в пфальц Нимвеген, который Эйнхард считает одним из выдающихся произведений зодчества своего господина и хозяина наряду с мостом через Рейн, пфальцем в Ингельгейме-на-Рейне и непревзойденным кафедральным собором в Ахене. Воздвигнутый на крутом берегу на развалинах заброшенного римского военного лагеря, пфальц стал «вращающейся мишенью», притягивавшей к себе франков, саксов и фризов. О строительных материалах во времена Карла мало что известно. Временем расцвета Нимвегена (Неймегена) по праву считается эпоха Гогенштауфенов, начиная с Конрада II и прежде всего Фридриха I, обновившего этот комплекс после его разрушения в 1047 году герцогом Готфридом Лотарингским с использованием еще сохранившихся коринфских капителей. Еще в 777 году на этом месте останавливался король франков, где 30 марта отпраздновал Пасху, а в 805, 806 и 808 годах император провел много времени в вилле, то есть практически в возникшем здесь поместье. Отмечено пребывание в пфальце и преемника Карла — Людовика Благочестивого в 821 и 825 годах.

Из Нимвегена Карл вернулся в Ахен, где отдал приказ своим отрядам идти походом против саксов. Не вызывает сомнения, что план военной экспедиции он продумал в пограничном Нимвеге-не, где, по-видимому, получил из первых рук необходимые сведения о положении на другом берегу Рейна. Вместе с Карлом была его семья. Один из летописных источников свидетельствует, что в Саксонию из Аквитании был также вызван Людовик. Как и в былые годы, под контролем императора в Липпспринге состоялся всеобщий смотр войск. На нем обсуждались детали предстоящего военного похода. По данным источников, численность отрядов была однозначно внушительной. Форсированным маршем преодолев Вестфалию, войска в соседнем с Гарбургом Холленштедте недалеко от Эльбы устроили лагерь.

Карл явно был полон решимости окончательно умиротворить Саксонию. Поэтому император, кратко сообщают имперские анналы, «всех саксов, живших над Эльбой и в Вихмодии (нижнее течение Везера и Эльбы) и в других местах, вместе с женами и детьми увел в земли франков, передав ободритам округа на другом берегу Эльбы». Подводя итог войн с саксами, биограф Эйн-хард называет не менее десяти тысяч насильственных переселенцев, которых Карл расселил в Галлии и на землях франков, то есть на другом берегу Рейна. О военных действиях ничего больше не сообщается. Военное преимущество франков, особенно внушавших всеобщий страх кавалерийских эскадронов, было подавляющим. Кроме того, в последний момент значительное число саксов, по-видимому, переметнулось на сторону победителя. Саксам не была свойственна генетическая привязанность к корням, чтобы действовать по-иному.

Приказ Карла о насильственном переселении затронул и ни в чем не повинных людей. Из жалобы королевским эмиссарам одного из эмигрантов поневоле стало известно, что его лишили имущества да еще изгнали из родных мест. Но впоследствии уже при Людовике Благочестивом справедливость была восстановлена. Прежде всего в епархии Амье, а именно в монастыре Корби, многие депортированные осели, надеясь стать монахами. Об этом стало известно из более поздней истории с переносом мощей святого Вита в Корви, филиал монастыря Корби на Везере, а также из уставов аббата Адаларда, кузена Карла, который среди поселившихся в богадельне при монашеской обители поименно перечисляет несколько саксов. Не исключено, что святой Ансгар, впоследствии епископ Гамбургский и Брсменский, которого его отец устроил в монастырь послушником, был родом из одной из поселившихся в Пикардии саксонских семей. И наконец, нам известно, что первый епископ Падерборнский Хатумар, будучи заложником, прибыл из Саксонии в Вюрцбург, где получил духовное образование.

Таким образом завершился процесс так называемой интеграции саксов в административную структуру государства франков и были заложены основы процесса, согласно известному высказыванию Эйнхарда, сделавшего из саксов, после того как они отреклись от языческого культа и приняли христианскую веру, и франков один народ. «Проповедь железным языком», военное превосходство и, наконец, отсутствие единого и сплоченного политического руководства у саксов, которые подчинялись вождям, — все это обеспечило франкам неизбежный успех. Тем не менее Эйнхард по праву считал войну с саксами самой суровой и мучительной военной операцией Карла.

Введение так называемой Каролингской графской конституции и создание миссионерских епархий, которые начиная с 789 года (к примеру, Бремен) консолидировались в крепкие епископские резиденции, стали своего рода корсетом для стабилизации франкского правления, хотя труд в винограднике Господнем на долгие годы приходилось прерывать. Однако активность монарха вовсе не ограничивалась принудительными военными и административными мерами. Источники того времени сообщают о союзе с саксонской знатью, которая из собственных кровных интересов стала служить завоевателю. За это ей были пожалованы графства и богатые землевладения на просторах империи франков. Их также ждало вознаграждение в виде перспективных матримониальных уз с семьями бывшего противника.

Иногда в указах идет речь о бенефициях саксов. Например, пока оставалась вакантной кафедра в Реймсе (794–804 годы) и король, как упоминалось выше, забирал доходы богатой епархии, сакс Аншер приобрел виллу Нёйи-Сан-Фрон на правах аренды, за что, по-видимому, отчислял девятину и десятину в епархиальную палату. Самый яркий пример сотрудничества франков с саксами — это история жизни Вильдебера, внука Видукинда. Став обладателем богатых владений в Ольденбурге, он благодаря покровительству императора Лотаря I в середине IX века построил в честь святого Александра и по случаю торжественного перенесения из Рима его святых мощей монастырь в Вильделсхаузене. Там на излете первого тысячелетия его потомки принимали императора Оттона III. Кроме того, впоследствии члены этой семьи стали епископами в Вердене и Гильдесхейме. Следует также подчеркнуть воспитание представителей саксонской аристократии в монастырях и школах при кафедральном соборе. Кстати сказать, такое воспитание получили также епископы Хатумар и Ансгар.

В период, следующий за 804 и 805 годами, церковная жизнь в Саксонии также постепенно приходила в себя после опустошительных разрушений за минувшие десять лет. В Бремене после смерти Виллихеда в 789 году его преемник Виллирих наконец-то возглавил свою паству. Новый епископ велел построить каменный храм на месте деревянной церквушки и еще две капеллы на соборном холме. Предание донесло до нас, что скончавшийся лишь в 838 году Виллирих в Мелькдорфе (Дитмаршен) поставил еще одну крестильню, ставшую опорным пунктом евангелизации земель на другом берегу Эльбы. Впрочем, это произошло уже много лет спустя после 805 года. Кроме того, в 822–823 годах он сопровождал архиепископа Реймского Эбо во время его первого миссионерского путешествия по Скандинавии. Тем самым Виллирих указал бременской церкви дальнейший путь развития, которым, кстати сказать, пошел и изгнанный из Гамбурга Ансгар.

Закрепление еще не окончательно сложившихся церковных структур имело место и в других местах, к примеру в Миндене, где, по-видимому, в середине 90-х годов VIII столетия епископ-миссионер Эрканберт стал архиереем. В Мюнстере 30 марта 805 года, как говорили, против своей воли фризский миссионер Луитгер, основатель и аббат Верденского монастыря, расположенного на реке Рур, был рукоположен в сан епископа и получил в управление епархию, о которой мало что известно. В Оснабрюке примерно в это же время, если не одновременно с Падерборном, в 799 году епископ-миссионер Вихон официально возглавил предназначенную ему епархию.

Миссионерство на другом берегу Эльбы, форпостом которого был Гамбург, датировано лишь после 811 года. В Бардовике, важной пограничной торговой точке, духовная функция которой впоследствии перешла к Вердену, несколько десятилетий спустя появятся аббатства вюрцбургских монастырей Аморбах и Нойштадт, находившихся на франкской реке Заале. Так закладывались основы мирного симбиоза франков и саксов под влиянием общей веры и общего политического правления. Правда, последнее коснулось в основном высших слоев. Восстание Стеллинга в период правления Людовика Немецкого преследовало цель защиты свободы в одинаковой степени от франкских завоевателей и местной аристократии.

В период пребывания Карла неподалеку от левого берега Эльбы чуть было не состоялась личная встреча монарха с его самым опасным оппонентом на севере — датским королем Готфридом. Видимо, нечетко представляя себе цели Карла в бассейне Эльбы, датский король со своими боевыми отрядами и флотом направился в приграничный Шлезвиг на реке Шлей. Поначалу была даже предусмотрена встреча обоих монархов, но после разговора со своими советниками датчанин заподозрил. недоброе и направил к императору эмиссаров. Поскольку Карл категорически отвергал военные вылазки с непредсказуемым исходом, он ответил тем же, обратившись с просьбой о выдаче переправившихся через Эльбу перебежчиков. Поэтому отношения с северным соседом пока были заморожены, тем более что, трезво взвесив соотношение сил и собственное стремление к экспансии, император до поры до времени переложил данный вопрос на плечи старых языческих союзников — ободритов. Они тем самым образовали буферную зону в отношениях с датчанами и одновременно держали в страхе конкурирующие с ними славянские народы, прежде всего вильцев и лютицев.

-Добавлено-ПАПА ЛЕВ III ПРИ ДВОРЕ СВОЕГО ПОКРОВИТЕЛЯ ИМПЕРАТОРА

Spoiler (expand)

В середине сентября Карл вернулся в Кёльн, где распустил свои отряды, после чего направился в Ахен, чтобы в Арденнах насладиться прелестями осенней охоты. Зиму не в последнюю очередь из-за теплых источников он провел в собственной резиденции. Однако в середине ноября до Карла дошла весть, что папа желает «где только возможно» отметить вместе с императором предстоящий праздник Рождества Христова. Святой отец высказал это пожелание в ответ на проявленную Карлом заинтересованность в экспертной оценке следующего вопроса. Дело в том, что годом ранее распространилось сообщение о том, что в Мантуе обнаружены капли крови Иисуса Христа. И Карл обратился к папе с просьбой выяснить, насколько достоверны эти слухи. Кровь Христова, присутствующая в евхаристии (в святых дарах), наряду с Его слезами считались в эпоху средневековья наиболее ценными мощами и воспринимались как «нечто избыточное, не причастное к Воскресению». Кровь Христова, смывающая грехи человечества и искупающая их, пользовалась особым почитанием именно на заключительном этапе средневековья, например, в Рейхенау или в Брюгге. Чудо Святой крови, особенно кровоточащие облатки, привлекало огромные толпы людей, например, в бранденбургский Вилснак.

Каким в 803 году было папское суждение о событиях в Мантуе, нам неизвестно. Зато имперские анналы свидетельствуют, что папа отвернулся от Рима и нанес визит своему покровителю. Не исключено, что положение Льва в Вечном городе вновь стало непрочным, по крайней мере на короткий период времени ему удалось застраховаться от непрекращающихся враждебных интриг противников. Итак, Карл не мог отказаться от почетного приглашения святого отца совместно отпраздновать Рождество Христово и со своей стороны пригласил Льва III снова побывать на землях франков. Испытывая почтение к папе, монарх отправил навстречу понтифику своего сына Карла. Местом встречи было избрано известное бургундское аббатство Сен-Морис в Валлисе. По настоянию своего отца будущий император прошел этим маршрутом почти полвека назад, обеспечивая торжественное сопровождение папы Стефана II (III).

Духовного главу христианства император встретил перед городскими вратами Реймса, откуда сначала они направились в Суассон. Там папа сделал остановку в монастыре Святого Медар-да. А Карл тем временем воспользовался близостью Парижа, чтобы повидаться с захворавшей сестрой Гизелой, аббатисой монастыря Шелль. В старом королевском владении на реке Уаза папа и император встретились снова, где посетили пфальц Керси. В этом историческом месте Пипин когда-то выступил с известным заявлением в поддержку Римской церкви. Затем они отправились в Ахен, где Лев III после рождественских праздников провел еще целую неделю. А по свидетельству одного зальцбургского источника, даже отметил там Богоявление Господне.

Судя по всему, в результате второго пребывания Льва в Ахене престиж императора и его резиденции, располагавшейся почти на границах ойкумены, значительно возрос. Годичные летописи XIV столетия, базирующиеся на прежних записях, даже сообщают, что тогда же папа освятил воздвигнутый Карлом храм Богоматери в Ахене. Эта информация, подтвержденная в 1166 году Фридрихом Барбароссой, ошибочно приписывается Карлу. Однако 17 июля уже в XI веке считалось в Ахене днем освящения храма, поэтому остается неразрешимое противоречие, разве что два главных алтаря собора освящались в разное время.

В начале 805 года в Ахене, по-видимому, проходили серьезные обсуждения вопроса об отношениях между соседними патриархами Аквилеи и Градо. Речь шла о разграничении их юрисдикции в Истрии и Фриуле. Это одновременно затрагивало аваров, миссионерскую деятельность среди южных славян, а также контакты с Византией и Венецией. Отзвук этих переговоров прослеживается в послании папы Льва императору, обратившемуся к столь деликатной теме.

Судя по всему, понтифик прибыл к императору-покровителю не с пустыми руками. Можно предположить, что мощи из Рима, которые вскоре пополнили сокровища монастыря Сеп-Рикье, находились в обозе святого отца. Карл, в свою очередь, щедро одарил высокого гостя и велел сопровождать его через Зальцбург вплоть до Равенны, откуда понтифик направился в Рим. Хронист из Меца, видимо, осознавая высокое положение, которое теперь обрел потомок Арнульфа и Пипина, осмелился утверждать, что император позволил папе вернуться в Вечный город! Сам Карл отпраздновал в Ахене еще и Пасху. Она пришлась на 20 апреля.

-Добавлено-ЗАКАТ ИМПЕРИИ АВАРОВ

Spoiler (expand)

Между тем обострилось положение аваров, древние поселения которых в Паннонии подверглись такому давлению со стороны южных славян, что в начале 805 года в Ахене появился один из именитых представителей знати и обратился к императору с просьбой «определить ему место обитания между Штайнамангером (Савария) и Петронеллом (Карнунтум)». По свидетельству имперских анналов, речь шла о Капкане Теодоре; его имя указывает на обряд крещения, произведенный епископом, носившим то же имя, который с некоторых пор занимался распространением христианской веры на юго-востоке по поручению архиепископа Арна. Карл внял этой просьбе и выделил князю «резерват» (по выражению Вальтера Поля) между Петронеллом на Дунае и территорией, расположенной примерно на сто километров южнее современного Самбатхела. Однако Капкан вскоре скончался, поэтому план поселения сам по себе отпал, хотя в баварских источниках после 808 года еше упоминаются «lоса Аwarum»[79] к востоку от «озера Переселенцев». Можно предположить, что покойный оказался лишь ходатаем франкских гарантий недвижимости для своего народа.

После смерти этого вождя хан, некогда высший правитель, направил шесть представителей знати в Ахен. Они обратились к императору с просьбой вернуть хану прежнее достоинство и властные полномочия, «которыми он прежде обладал среди своих». И на это Карл ответил положительно, приказав, чтобы хан «по старому обычаю обладал полнотой власти надо всей империей». 21 сентября 805 года языческий князь окрестился и был многозначительно наречен Абрахамом.

К аварской провинции, представлявшейлустынную местность между Энсом и Венским лесом, примыкал тогда «резерват» аваров. Согласно так называемому Дидетховенскому капитулярию 805 года, Лорш являлся конечным и исходным пунктом в торговых отношениях между франками и славянами. Однако этот восточный протекторат оказался нежизнеспособным образованием. Уже в 812 году императору вновь пришлось выступить в роли посредника между ханом и его славянскими конкурентами. После 822 года хроники не сообщают больше ни о каких посланцах аваров при императорском дворе. Часть аваров в конце концов растворилась в массе надвигавшихся на них соседних народов, по-видимому, в так называемой Великой Моравии, на территориях между Энсом и Западными Карпатами, существование которой ученые, правда, оспаривают, в то время как другая часть — восточная попала под влияние болгар. В результате сосредоточенное в Карпатах венгерское население в пределах старой Паннонии ассимилировало все эти разные народы и их культурное наследие.

Когда-то влиятельная империя аваров, верная традициям кочевых азиатских народов, даже современникам казалась инородным телом, принадлежащим эпохе варваров. Открытая влияниям окружающих ее сил и одновременно не способная к реформированию собственных политических структур, эта империя не могла противостоять натиску франков и одновременно конкурировать со славянскими племенами. Вместе с тем, по мнению лучшего знатока данной проблематики Вальтера Поля, в этом проявилась неудачная попытка сохранить жизненный уклад степных народов. Столетие спустя забрезжил закат и для венгров, но они сумели избежать этой судьбы благодаря христианизации и частичной ассимиляции западной культуры.

Только благодаря возвышенным чувствам хронистов из Меца, выступавших в роли панегиристов королевского дома, до нас дошли совсем немногие сведения о расширении христианской империи с применением военных средств в юго-восточных пограничных регионах. Так, весной 805 года император направил своего сына Карла в поход против богемцев, через земли которых еще в 791 году проходил отряд монаршего войска в направлении империи аваров. Карл снова возложил командование боевыми отрядами на старшего сына. Этот факт говорит о том, что он сформировался в опытного и талантливого военачальника. Со временем Карл юный стал правой рукой стареющего императора, а то, что он часто возглавлял военные контингенты в ходе экспедиционных походов, позволяло сделать однозначный вывод о переходе в будущем правления в государстве франков от отца к этому сыну, тем более что силы двух других братьев — Людовика и Пипина в значительной мере были привязаны к южным границам империи.

Согласно утвердившейся стратегии, характерной прежде всего для тактики народов-варваров (главными элементами в обороне считались отход, засада и неожиданный для противника выпад), отряды франков выступили тремя порядками. Один контингент устремился прямо на противника из восточнофранк-ских земель через Богемский лес; второй выдвигался из Баварии, а третий, усиленный саксами и вендами, приближался к предполагаемому месту военного столкновения через Рудные горы. Первым отрядом командовал сам Карл юный, вторым — Аудульф, преемник скончавшегося префекта Баварии Герольда, и Вернер, королевский эмиссар. Герольд — вероятнее всего, обергофмейстер Карла. В подражание античным временам он, подобно другим придворным, был удостоен имени Меналк. Третий отряд — это напоминает военную кампанию 791 года — на судах поднялся по Эльбе до Магдебурга и затем опустошил регион, именовавшийся Геневана. Все это происходило предположительно на землях, населяемых вильцами. При этом преследовалась цель — упредить нанесение последними отвлекающего удара.

Собственно, сражение так и не состоялось, поскольку атакованные отошли на непроходимую местность. Поэтому франкские отряды, как обычно, разорили и опустошили эти территории, взяв с собой трофеи, а заодно и пленных. Таким образом, о достижении серьезных результатов не могло быть и речи. Герцог Лехо, по-видимому, самый высокопоставленный в иерархии богемских вождей, сложил голову на поле брани. Сразу после заката, видимо, вымышленной Великой Моравской империи еще не одно десятилетие будущее этого региона определялось конкурентной борьбой друг с другом отдельных племенных вождей. Только начиная с середины X столетия они обрели единое лидерство при Пршемыслидах.

Тем не менее эта экспедиция, видимо, внесла вклад в становление Остмарки, расположенной между правым притоком Дуная Энс и Венским лесом, подобно тому как Паннония (или Аварская марка) некоторое время спустя сделала возможным разграничение миссионерских сфер к югу и северу от Дравы между Ак-вилеей и Зальцбургом. Результат этого военного похода можно, конечно, считать более чем скромным, однако имена агрессоров, отца и сына, в виде звукового сочетания «крал» вошли в ткань чешского языка как обозначение короля или военно-политического лидера.

Карл, отпраздновавший Пасху еще в апреле в Ахене, в июле через Дидетховен и Мец отправился на охоту в горный массив Вогезы. В Шамбери близ Ремиремонта он встретился с сыном, вернувшимся из Богемии. Затем император направился в цитадель Ремиремонт, где пробыл дольше обычного. После 817 года старый королевский дворец вобрал в себя основанный еще в 620 году одноименный двойной монастырь, который с того времени стал функционировать как женский монастырь согласно уставу бенедиктинцев.

Зимние месяцы Карл провел в Дидетховене. Расположенный на левом берегу Мозеля в двадцати километрах к северу от Меца и, стало быть, в центре каролингских владений, он упоминается как пфальц еще со времен отца Карла — Пипина. Здесь Карл шесть раз проводил зиму с 772 по 783 год. Последнее его пребывание в Дидетховене отмечено в анналах в конце 805-го или в начале 806 года. Людовик Благочестивый построил в этом пфаль-це часовню по ахенскому образцу. Она не сохранилась.

-Добавлено-ОЗАБОЧЕННОСТЬ О ВНУТРЕННЕМ УСТРОЙСТВЕ ИМПЕРИИ И ПРОБЛЕМАХ ВОИНСКОГО ПРИЗЫВА

Spoiler (expand)

Пребывание Карла в Дидетховене, неподалеку от одного из мест, связанных с зарождением его рода, вновь отмечено внутриполитическими шагами монарха и раздумьями о будущем королевства франков, высшим проявлением которых стало тщательно подготовленное, не без умысла представленное на визирование папе политическое завещание Карла, датированное 806 годом. Нет сомнения, что этот документ еще ранее был предметом обсуждения между обоими предстоятелями христианства.

Раздел империи в виде ОМзю ге§пошт уже напоминал о себе, о чем свидетельствовало появление в Дидетховене Людовика и Пипина. Карл же находился рядом с отцом еще с осени. Поскольку зимние месяцы исключали возможность военной экспедиции, а приготовления к проведению имперского собрания еще не начинались, эта семейная встреча приобретала особый смысл, выходивший далеко за рамки указа о дальнейших реформаторских капитуляриях. Обсуждение и разработку возникших в ту пору текстов можно проследить лишь на примере важных инструкций для королевских эмиссаров. По своей значимости они не уступают документам 802 года, это придает структурной политике определенную устойчивость и последовательность. В пользу такого мнения говорит то, что в противовес ранним документам не менее двадцати манускриптов донесли до нас эти предписания. Вместе с тем данный факт свидетельствует о значительном расширении и очевидном приросте «документального» административного подхода в условиях общества раннего средневековья, для которого характерным было исключительно устное начало.

Первая инструкция вновь посвящалась урегулированию церковных дел. В ней рассматриваются вопросы богослужебных текстов и церковных песнопений, корректно прописанных наставлений, учета нотариусов и системы календарного расчета пасхальных праздников (пасхалия), а также зависимых от этого праздников свободных искусств, кстати сказать, впервые и искусство медицины. При этом тексты абсолютно в стиле императорской проповеди возвращаются к общеизвестным вещам и уже устоявшимся основам прежних инструкций. Очень точными представляются постановления, которые как новый элемент запрещают (королевским) служителям становиться монахами или монахинями без разрешения короля. Эта практика, очевидно, обескровила крестьянские дворы, а учитывая голод в текущем году, породила серьезные трудности со снабжением королевских дворов. Мирянам запрещено добиваться места благочинного и архидиакона. По каноническому праву случаи кровосмешения подлежат расследованию и наказанию. Никто не заслуживает снисхождения по причине дружеского расположения по сравнению с теми, кому вынесен приговор.

Решающее значение для внутреннего устройства государства франков имеет вторая всеобщая заповедь-инструкция. В ее двадцати двух главах как бы отражается общественная проблематика будущей христианской империи. Рассмотрим наиболее существенные моменты. Это религиозно мотивированная позиция монарха, его вера в молитвы и их воздействие, что вскрывает фактическое бессилие Карла, когда в первом предписании говорится: «В случае голода, несчастья, чумы, финансовых неурядиц и всяких прочих бед, не следует дожидаться нашего приказа, — важно немедленно молить Бога о милосердии». И сразу же следует повеление: «В текущем году в преддверии голода каждый по мере сил должен поддерживать близких, ни в коем случае не продавать урожай слишком дорого и ничего не продавать за пределы империи». Предотвращение ростовщичества и экспорта призвано обеспечить нормальное снабжение. Помочь бедным можно через наказание преступников. Обеспечению мира служит запрет на ношение оружия, будь то щит или кольчуга. Необходимо стремиться к установлению справедливого мира через преодоление распрей, если понадобится, то и с помощью королевского суда. А кто нарушает мир после судебного приговора, тот должен лишиться правой руки да еще заплатить за неуважение королевской власти шестьдесят шиллингов. И вновь публичное уголовное право вытесняет возмещение через частные уплаты штрафа.

Важной главой считается обеспечение воинской повинности, которая теперь теснейшим образом увязывается с характером жития и хозяйствования сеньериальной власти. А последняя, в свою очередь, уже настолько переплетается с арендой земли и ленным принципом, что наделы земли (гуфы) крестьянских хозяйств и их размеры играют решающую роль в выборе характера вооружения и формы участия в воинской повинности. Так, каждый человек (homo), под которым следует понимать свободного и одновременно вассала, располагающего двенадцатью гуфами, отправляется в военный поход, имея при себе собственную кольчугу. В случае отказа он лишается бенефиция, лена и арендованного участка земли вместе с кольчугой. Эти детали дают представление об экипировке элитных кавалерийских частей. Они благодаря аренде земли и коммендации были особо тесно связаны с королем, а их материальное обеспечение за счет казны, а также церковных владений увязывалось главным образом с воинской службой. Вместе с тем этот раздел свидетельствует о намечающемся переходе от прежней системы ополчений к средневековому войску, то есть профессиональной армии, что позволяет сделать вывод о так называемой феодализации общества. Впрочем, ни в 805 году, ни после король не был готов отказаться от свободных как важной составной части воинского призыва.

Этот раздел обнаруживает непосредственную, в том числе содержательную, связь с еще одной, значительно более известной главой, посвященной приграничной торговле со славянами и аварами. Фактически же данное изложение — директивы, касающиеся экспорта и торгового эмбарго. Пространственно-локальных указаний на этот счет нет ни в отношении товарообмена по крупным водным путям с притоками — Рона, Сона, Рейн, Дунай, Луара или Маас, ни даже в отношении сухопутной торговли, хотя уже в 779 году и повторно в 783-м в капитуляриях были прописаны соответствующие ограничения по торговле оружием.

Однако эти запреты противоречат упоминаемым в литературе бездоказательным утверждениям о тогдашней нехватке железной руды, что не в последнюю очередь привело к застреванию экономики на примитивно-архаичном уровне. Целенаправленные положения насчет эмбарго указывают, наоборот, на технологически ремесленное превосходство ружейного производства в государстве франков. В пользу этого говорит прежде всего оснащение кавалерийских эскадронов и военное превосходство континген-тов монарха. Так был наложен запрет на продажу щитов и кольчуг в другие государства. Как высоко ценилась кольчуга, следует из предписания, что даже средней руки сеньеры должны были носить с собой эту защитную одежду во время походов под угрозой лишения полученного в аренду имущества. О качестве рубящего оружия дают представление результаты многочисленных археологических раскопок — это прежде всего так называемые ульфбертские мечи (скорее всего здесь идет речь об оружейной мастерской под таким названием), изображенные на миниатюрах рукописей того времени. Впрочем, технологический прогресс, связанный с производством оружия, не ограничивается только этой сферой.

Возрастающее использование мельниц, рабочих приспособлений из железа и прежде всего лемеха плуга указывает на возрастающую потребность в высококачественном металле именно в гражданском секторе аграрного общества. Ярким показателем технического прогресса является также своего рода налог за использование железа. Он возмещался землевладельцам в виде слитков или же готовых изделий, например лемехов плуга, а впоследствии и подков для лошадей.

В Дидетховенском капитулярии 805 года, в котором отмечается обязательный характер упомянутого эмбарго, приводится целый список приграничных торговых центров, расположенных вдоль Эльбы, Дуная вплоть до реки Энс. По этому маршруту осуществлялись основные экономические связи со славянским миром и контакты с аварами. Упоминаются Бардовик, Шезла (не расшифровывается), Магдебург, Эрфурт, Гальштадт близ Бамберга, Премберг в Верхнем Пфальце, Регенсбург и Лорш. Также перечисляются ответственные должностные лица, графы и королевские эмиссары, к примеру, уже упоминавшийся выше Аудульф, де-факто префект Баварии, в сферу ответственности которого входили Премберг и Регенсбург, а также Вернер в связи с Лоршем. В контексте этой торговой цепи обращает на себя внимание запланированное Карлом объединение водных путей Рейна и Дуная путем создания ряда водохранилищ. Военная цель такого проекта не вызывала ни малейшего сомнения. Но требовала осмысления его экономическая целесообразность в межрегиональной торговле с юго-востоком, заключавшаяся в обмене товарами, на которые распространялось эмбарго, — оружие, шкуры, меха, мед, но прежде всего люди и военнопленные. Вплоть до 1000 года Прага оставалась центром восточной работорговли.

Насколько неэффективны тогдашние требования эмбарго и сколь слаба административная структура, не способная успешно контролировать реализацию подобных запретов, не в последнюю очередь демонстрирует раздел, регламентирующий передачу конфискованного владения нарушившего эмбарго торговца в следующих пропорциях: половина — пфальцу, другая — по долям королевскому эмиссару и доносчику.

Другой раздел содержит инструкции королевским эмиссарам по принесению повторной присяги, причем настолько однозначной ее редакции, чтобы никто не мог ее повторить, за исключением клятвы верности императору и собственному сеиьеру — «только для нашей пользы и на пользу своего господина»!

Более поздние феодальные отношения в своих ранних формах становятся настоящим катализатором формирования государства франков, к которому все чаще прибегает и сам король, чтобы привлечь на свою сторону аристократов, если он не может или не хочет предоставить им высокие должности. Так Карл бывает вынужден требовать для себя своего рода оговорку верности, ограничивая число привилегированных собственной персоной и еще одним господином. Здесь корень последующей, прежде всего в западных регионах империи франков утвердившейся формы преданности (ligesse). Она верность королю ставит превыше всех прочих обязанностей, таким образом пытаясь предотвратить столкновение интересов между короной и вассалами.

Далее текст посвящается борьбе с заговорами. Поскольку ущерб от них очевиден, зачинщик заслуживает смертной казни, а соучастники должны стегать себя плетью и отрубать носы. Если заговору предшествовало принесение клятвы верности, то его участники заслуживают такого же публичного уголовного судопроизводства, как и виновные в клятвопреступлении, за которое полагается отрубание правой руки.

Унаследованная структура общества, зиждевшаяся на принципе повиновения вассалов во главе с королем, стала рассыпаться, затронув прежде всего внутреннюю взаимосвязь короля со свободными (вольными) франками. Данное обстоятельство отражается в разделах, посвященных именно этим свободным, составлявшим основу воинского набора и, по сути дела, всего франкского общества. Все больше представителей этого слоя населения, на который буквального опиралась государственная власть, стремится избежать участия в военных походах, предпочитая связать жизнь со служением Богу в качестве клириков и монашествующих или будучи вынужденными пойти по этому пути, поскольку других смущает их движимое и недвижимое имущество. Но прежде чем сделать этот шаг, они должны были заручиться согласием короля. Фактически персональные обстоятельства уклонения от призыва одновременно требуют социально-политического разъяснения, если предписание гласит, что бедные свободные, то есть менее состоятельные, не должны быть объектом давления со стороны более могущественных в целях принуждения их к продаже своей собственности или передаче права собственности притеснителям. Этого следует избегать, ибо тогда их наследники, лишенные средств пропитания, не будут отвечать требованиям королевства, а из-за нужды даже могут превратиться в нищих, разбойников и злодеев. Расширение разделенной на две части системы правления базировалось в значительной мере на не всегда добровольном вовлечении свободных дворов в качестве mansus ingenuilis в господствующую систему хозяйствования, вызвав тем самым одновременно изоляцию бедных свободных от королевства. А это, в свою очередь, перекрывало королевству доступ к действенному потенциалу, каковым являлось главным образом участие в воинском призыве и в судебной общине. Таким образом, через раздачу должностей и феодальные отношения королевство попадало в зависимость от руководящих элит в государственной и церковной сферах.

Еще одним широко распространенным злом является изготовление фальшивых монет. Это следует пресекать таким образом, чтобы монеты предписанного веса чеканились и были в обращении только в «нашем пфальце» и других привилегированных местах. Что касается этой весьма деликатной сферы, тут. нередко случались злоупотребления, наносившие ущерб казне. Речь шла прежде всего о нарушении стандарта в весе и содержании металла в монете. Между тем данный запрет опять-таки является важным показателем возрастания денежного хозяйства и торговых отношений, о чем свидетельствуют инвентаризационные описи крестьянских работ и сборов, в которых весьма значительная часть услуг обозначена в денежном эквиваленте. Об архаичных, даже «допотопных» формах хозяйствования в эпоху Карла, несмотря на всякого рода ошибочные суждения и оценки, говорить не приходится. Порукой тому служит уже единая валюта в виде серебряного денария, своего рода евро тогдашней христианской Европы.

Большой раздел почти неизбежно посвящается королевскому войску и способам его финансирования. Судя по всему, практическая реализация этих идей стала еще одним основанием для отчуждения свободных от королевства. Так, на 805–806 годы чиновникам было приказано обеспечить взыскание отступных средств за отказ от участия в воинском призыве, невзирая на лица, независимо от лести, давления или подношений в знак благодарности. Исследователи справедливо исходят из того, что регулярные военные походы Карла, как правило, осуществлялись контингентами, сформированными из людей, проживавших в регионах, расположенных по соседству с театром военных действий, или же в районах, откуда до места вооруженных столкновений достаточно легко было добраться по воде или суше. Поэтому наверняка отряды из Аквитании, Южной Алемании или Баварии не участвовали в военном конфликте, развернувшемся в Вихмодии. В любом случае здесь не имели понятия об ополчении, столь характерном для эпохи Наполеона Бонапарта.

Под угрозой применения наказания каждый был обязан участвовать в воинском призыве. Участие, которое не всегда и не везде считалось обязательным, очевидно, могло заменяться уплатой денег. Поначалу, видимо, в отдельных случаях так оно и было. Однако, как и при современной системе взимания налогов и сборов, эта практика закрепилась, поэтому в цитируемых инвентаризационных описях главным образом IX столетия встречается так называемый «hostelecium», то есть налог на военные нужды, по сути дела, оброк или ежегодный сбор, как и прежде, взимаемый с некогда свободных крестьянских дворов. Из этого теперь извлекает выгоду землевладелец-феодал, во все большей степени выполняющий свои обязательства в военной сфере путем призыва вассалов.

Возможность отступного также привела к эрозии унаследованной системы правления. Согласно нашему тексту, раскладка налога составляла в общем три фунта, это соответствовало шестидесяти шиллингам или фактически 720 серебряным денариям. Вообще говоря, выходила кругленькая, поражающая воображение сумма, тем более что шестьдесят шиллингов составлял штраф за нарушение королевской юрисдикции. Такого рода раскладка налога или отступного штрафа за неявку по призыву, безусловно, породила злоупотребления — отношение к соответствующим лицам определялось не их фактическими способностями, а строго в соответствии с предписанием, что противоречило принципу справедливости. Такой подход создавал помехи и вообще делал невозможным реализацию работоспособности людей; во имя короля. Поэтому Карл приказывает впредь налагать полную сумму штрафа или взимать отступные только с тех, кто располагает владением на сумму шесть фунтов, «золотом, серебром или в виде кольчуги и железных предметов, цельных кусков ткани, а также верховых лошадей, быков, коров и другой собственности», что одновременно определяет шкалу ценности имущества. Из приведенного списка вытекает недопустимость лишения одежды жен и детей. Если же кто-то располагает собственностью на сумму всего три фунта, то выплачивает лишь тридцать шиллингов, то есть соответственно половину положенной суммы. Кто располагает всего более чем двумя фунтами, выплачивает десять шиллингов, а у кого имеется лишь один фунт, с того причитается только пять шиллингов.

Данный раздел также указывает на опасность того, что побуждаемые к участию в воинском призыве или к выплате отступного свободные уклоняются от этой обязанности, предпочитая иное подчинение и служение, или через самоподчинение другому господину или церкви утрачивая свой прежний правовой статус как критерий участия в военном походе. Представления о республиканских началах, всеобщем благе, о государстве как носителе идей сообщества не существовали в сознании того времени. Подобные идеи, зашифрованные на пергаментах весьма ограниченного числа высокообразованных советников Карла, свидетельствовали о прочтении ими старых авторов, а не современных. Особые подходы и интересы, замешанные на эгоизме, напластовывались на реформаторскую политику короля и ставили ей палки в колеса. Она не находила серьезной поддержки среди еще не полностью сформировавшейся администрации, которая ко всему прочему стремилась, как и высшие аристократические слои, к власти и обладанию собственностью.

В представлении двора все еще казались неразделимыми цели государства, обеспечение королевской казны и неукоснительное сохранение казенных владений и прав. В этом контексте следует также рассматривать указания на тогдашнюю практику взимания пошлины как одного из немногих существенных аспектов фискального права в судопроизводстве, причем это известно нам главным образом из документов об освобождении для церковных учреждений. Так, по действующей инструкции, с торговцев разрешается взимание только старых и, следовательно, справедливых пошлин «как с мостов и паромов, так и на рынках». Равным образом получение этих пошлин допускается только там, где взамен транзитному торговцу может быть оказано содействие, например паромная переправа или пользование мостом. Кстати сказать, пошлину можно требовать только от купцов как своего рода налог с оборота, в то время как другие, «которые без цели торговли продают свой товар, переходя от одного дома к другому, например, предлагают зерновые запасы в амбарах, или пфальцах или служивым в походе, от этих пошлин должны быть избавлены». В спорных случаях, которых из-за финансовых проблем везде и повсюду было более чем достаточно, соответствующий вопрос передается на рассмотрение королевского суда.

В восьмидесятые годы прошлого столетия заставили заговорить о себе еще два текста капитуляриев эпохи Карла. Один из них по праву связан с Дидетховенскими инструкциями 805 года. И этот текст с его не менее чем сорока тремя разделами является составной частью крупных реформаторских капитуляриев имперского времени, хотя во многих фрагментах есть ссылки на «Общее увещание» 789 года — своеобразный «Основной закон» Карла. «Мир и согласие» — это опять-таки основные идеи данного документа. Он как бы целомудренным и натуральным образом воспроизводит голоса участников, особенно епископов, а также и самого монарха в виде «личной реакции», по удачному выражению Гансхофа, которому удалось раскрыть эту форму «возражения» еще в конце крупного реформаторского капитулярия 802 года.

Документ носит в основном церковный характер. Когда в канву повествования вплетается светская материя, создается впечатление, что к нам неожиданно обращается сам Карл, тем более что на передний план выдвигается правосудие как центральная задача королевства.

Из обширного указа необходимо выделить некоторые элементы: вопросы веры и проблемы порядка определяют первую часть, а также вопросы этики и политической морали, к примеру алчность и зависть. Так, христианская любовь к ближнему (саritas) объявляется матерью всех добродетелей, «без нее не может быть мира и согласия». Содержится требование защиты «гостей» и паломников, а также бедных, вдов и сирот. Слышится интонация императора, когда повторно заходит речь о запрете пьянства и игры в кости. Прослеживается указание королевским эмиссарам: «Необходимо проявлять максимальную тщательность, предписывать, увещевать и исправлять в духе того, что сказано в наших капитуляриях. А прочее, что вы сочтете необходимым на месте, вам надобно изменять и нам об этом сообщать». К чему все это? Монарх резюмирует: «Чтобы все совершенствовалось для нашего небесного вознаграждения пред Богом и для нашего вечного спасения славы». Послание монарха Гербальду, епископу Льежскому, также связывает предписание трехдневного поста с усилиями по преодолению нынешнего голода как действенное средство от превратностей времен.

-Добавлено-ПРАВОВОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ В ВЕНЕЦИИ, ДАЛМАЦИИ И ИСТРИИ

Spoiler (expand)

Вскоре после Рождества Христова в 805 году в Дидетховене объявилось посольство из Венеции и Далмации. Судя по всему, политические перемены в Венеции не в последнюю очередь были связаны с контактом с Фортунатом, патриархом Градо, подвергшимся притеснениям жителей лагун и открыто перешедшим на сторону нового императора, а кроме того, получившим из рук самого Льва III палию с соответствующими полномочиями. И вот теперь к императору прибыли с визитом оба новых дожа — братья Обелир и Беат в сопровождении герцога Павла из далматинской Зары и епископа этого города Доната. Они преподнесли Карлу множество подарков. По сведению имперских анналов, в результате этого визита император даровал Венеции и Далмации своего рода конституцию.

Что же, собственно, случилось? В Венеции произошел переворот, в результате которого были смещены и высланы дожи Йоханн и Маврикий — один в Мантую, а другой к франкам. Там они и скончались, так и не увидев больше родной город. Новые властители, видимо, предпочли и без того лишь номинальное господство сравнительно далекого от них императора Запада над лагуной привычному доминированию Константинополя. Однако они нанесли Византии еще один удар, применив военную силу против находившихся под византийской юрисдикцией Далмации и островов Адриатического моря.

После вторжения славян и аваров в VI–VII веках византийская Далмация представляла собой лишь прибрежную полосу и выдвинутые в море острова, и до сих пор составляющие данный регион. Восточная Римская империя, которая начиная с середины VII века на всех фронтах была вынуждена отбиваться от наступления арабов, могла уделять весьма ограниченное внимание этим сравнительно далеким землям, жители которых искали и находили прибежище на прилегающих островах. Вплоть до X столетия церковная митрополия продолжала оставаться в Константинополе. Важнейшими центрами власти были Дубровник и Рагуза, но прежде всего Зара, являвшаяся одновременно резиденцией избранного местной аристократией архонта, высшего должностного лица.

Наряду с этим в городах муниципальные власти пользовались определенной автономией. Подобно Далмации, Венеция впоследствии была «прирезана» к той части империи, где правителем стал Пипин в ранге короля Италийского. Это урегулирование действовало недолгое время, да и то лишь на бумаге, точнее говоря, на пергаменте. Дело в том, что по соглашению Карла с его восточным партнером Михаилом от 812 года данное урегулирование было аннулировано, тем более что Венеции удалось успешно отстоять свою фактическую независимость как от Востока, так и от Запада. В любом случае конфликт между, Венецией и Далмацией не получил развития, ибо обе стороны искали возможности оказаться под умиротворительным воздействием авторитета Карла, что и привело их в конце 805 года на берега Мозеля.

А вот Истрия, второй спорный регион Адриатики в отношениях Востока с Западом, оставалась частью Италийской империи в соответствии с сохранившимся в полном объеме документом — протоколом судебного заседания. Оно происходило в Рициано близ Капо д'Истрия под председательством королевского эмиссара Кадалона, впоследствии маркграфа Фриульского, и лангобарда Айона, когда-то высланного Карлом и лишенного владений во Фриуле и Вероне. Однако в 799 году он вновь удостоился монаршей милости и с тех пор хранил верность императору. Видимо, еще в 804 году эмиссары были направлены в Истрию с поручением урегулировать проблемы местных церквей, определить привилегии от имени короля и императора, а также разобраться с жалобами населения о тяготах прежде всего для бедных слоев, чтобы им в этом помочь. Речь шла главным образом об обвинениях против франкского герцога Йоханна. Он отмечен как соратник Карла по экспедиции против аваров в 791 году, но, очевидно, породил немыслимые трудности для городов и общин региона, нарушив тем самым традиции византийского управления.

В присутствии патриарха, герцога, пяти епископов и целой группы именитых аристократов из соответствующих городов и общин на основе письменных свидетельств, доказывавших, к примеру, задержку обязательных церковных выплат византийской казне, началось судебное заседание при участии королевских эмиссаров.

Фортунат заявил, что вместо выплат он оказывал своим соотечественникам при дворе иные, при этом немалые услуги. Тем не менее все возникшие проблемы могли бы найти иное разрешение. Как и ожидалось, самые резкие обвинения были против личности герцога и его способа ведения дел. Протокол заседания показывает, что герцог правил как тиран, преследуя собственные интересы и интересы своей семьи, не останавливаясь перед экспроприацией и захватом земли, обрушив на население немыслимые принудительные поборы и повинности. Одновременно в этих обвинениях отражаются масштабы тягот, свалившихся на истрийские города в результате военных походов франков против аваров. Во имя этого герцог отменял свободный вассалитет, при необходимости конфисковывал лошадей и раздаривал их франкам. Кроме того, он собирал подарки для императора, что напоминало дары по окончании очередного года и приравнивалось к его началу в целях пополнения королевской казны.

Такое правление на основании имеющейся в нашем распоряжении информации не отвечало представлениям Карла о мире и справедливости, порядке и любви к ближнему, хотя оно и шло на пользу его военной моши.

Ответчик предстал перед королевским судом. По одним вопросам он сказался неосведомленным, а по другим — обещал расследовать все обстоятельства, но, в общем, поклялся, что исправится и воздержится впредь от жестких методов правления: ведь лучше всего не ворошить прошлое. Составленное сановниками заключение предусматривало, что возникшие по вине герцога повинности, с одной стороны, подлежат погашению согласно порядку, подтвержденному под присягой, а с другой — на основе старых налоговых списков. В этом проявляется преемство административных действий муниципальных властей на основе письменно зафиксированных предписаний. Невыполнение решения каралось штрафом на сумму не менее девяти золотых монет в пользу императорской казны.

Протокол был завизирован патриархом и присутствовавшими на судебном разбирательстве. Тем не менее этот важный документ проливает свет на практическую деятельность королевских эмиссаров на местах, которые в силу своего высокого социального статуса и неподкупности весьма успешно соответствовали королевским принципам справедливости и примирения между власть имущими и бедными. Напрашивается вывод, что с помощью королевских эмиссаров монарх намеревался создать действенный инструмент непосредственного управления.

-Добавлено-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗАВЕЩАНИЕ

Spoiler (expand)

Своим пребыванием зимой в пфальце Дидетховен, неподалеку от «семейного» Меца, места чудесных дел и святого Арнульфа, император воспользовался для составления политического завещания. Карл готовился к тому, чтобы разменять седьмой десяток. Поэтому ему было важно задуматься о своей монаршей фамилии. Недавняя кончина его близкого друга и советника Алкуина в Туре, возможно, напомнила Карлу об ограниченности земного бытия. К тому же трое его сыновей от брака с алеманкой Гильдегардой находились в Дидетховене и поэтому могли подключиться к подготовительным обсуждениям последующего упорядоченного урегулирования.

Еще в января 806 года Карл выдал грамоту монастырю Прюм и подтвердил дарение этому семейному владению. Тем самым он еще раз продемонстрировал, в каких неограниченных пределах сохраняет за собой исключительное право распоряжаться монаршими владениями, намереваясь всеми юридическими способами противодействовать незаконным государственным пожертвованиям. В данном конкретном случае монастырь Прюм от бывшего монаршего холопа, стало быть, серва, получил в собственность крестьянский двор в соседнем Вальмердорфе. Однако названный по имени граф, одновременно фигурировавший в качестве королевского эмиссара, превысив свои полномочия, объявил сделку недействительной. Мало того, он наложил на монастырь денежный штраф. Карл превратил изъятие и штраф в благочестивое деяние, «дабы тому смиренному сообществу было тем более благостно молиться о ниспослании Божьего дара для нас и наших чад и для всего народа».

Имперские анналы свидетельствуют, что в ту зиму император имел встречу с аристократией «высшей и именитой». «Ее цель — установить и сохранить мир между своими сыновьями и разделить империю на три части, чтобы каждый знал, какою частью управлять и какую защищать в случае, если переживет его [Карла]. На предмет этого раздела и было составлено завещание и у колыбели его стояла аристократия франков. Оно содержало положения о сохранении мира. Эйнхард направил его папе Льву, чтобы тот собственноручно подписал документ. По прочтении текста папа с ним согласился и подписал собственной рукой».

Извлечение из Галльского кодекса, зафиксировавшего дату завещания, излагает его суть значительно короче, но тем вырази- тельнее: «…6 февраля его империя была поделена между тремя сыновьями, сколько из этого каждому из них причитается после его кончины».

Документ, Divisio regnorum (О разделе королевства), является одним из наиболее значительных правовых текстов эпохи Каролингов, представлявших попытку разделить на основе принципов справедливости между сыновьями формирующуюся на континенте Западную ойкумену, за исключением Астурии и Беневенто, а также подготовить порядок правопреемства. Несмотря на конкретную необозначенность Святой Троицы, порядок правопреемства был призван вначале трансформировать имперскую командную власть императора и короля в трехчастное равноправное королевское правление сыновей, которое соответствовало идейному правлению братской общины. В своих принципах раздела Карл руководствовался франкским правом наследования. Согласно ему, каждому наследнику мужского пола причиталась равная доля от отеческого наследства. Речь шла не о «нарезании» будущих частей империи, а о четвертьвековом «промежуточном правлении» его сыновей в Италии и Аквитании как основы королевств Пи-пина и Людовика.

Находившийся под арестом в монастыре Прюм несчастный Пипин Горбун, само собой разумеется, ничего не получил. Старший сын Карл, после Рождества 800 года тоже король, как правая рука отца-императора приобрел опыт управления и полководческие качества, поскольку возглавлял многочисленные военные походы в Саксонии, а также на другом берегу Эльбы. Поэтому именно в нем видели потенциального наследника и преемника в государстве франков, которое в результате завоеваний отца простиралось от Эльбы до Венского леса. Раздел империи 768 года, касавшийся Австразии (восточная часть государства Меровингов), Нейстрии и Бургундии, на два полукруглых, вытянутых в северном и южном направлении блока и равными долями интегрированных в фамильные и фискальные владения Карла и Карломана, и мог служить моделью при наличии трех потенциальных преемников и постоянных изменений на политической карте государства. Тогда Карл обладал правом распоряжаться имущественными комплексами и полнотой власти в нижнем течении Мааса вокруг Льежа, в то время как юрисдикция Карломана распространялась на территории в нижнем течении Мозеля и среднем течении Рейна. Однако экспансия за минувшие десятилетия придала государству франков эпохи поздних Меровингов совсем другое очертание: присоединение Аквитании, Италии (империя лангобардов), 'Саксонии и Баварии (с возникновением Остмарки, или Паннон-«ской марки, на территории между Энсом и Венским лесом) изменило переходившие из поколения в поколение масштабы территорий, вызвав необходимость урегулирования, которое противоречило условиям раздела 768 года. Учитывая территориальный фактор и принимая во внимание императорское достоинство, в отличие от королевской власти неделимое, Карл мог бы ориентироваться на ту богодухновенную модель, которую, по его собственной убежденности и на взгляд советников, сын и единственный преемник Людовик наметил еще в 817 году как однозначный подход к вопросу о своем преемстве — выделение каждого из королей под опеку основного наследника и императора- первородного Лотаря.

Видимо, Карл отбросил эту модель из-за боязни спровоцировать внутреннее соперничество в борьбе за власть. Обратившись исключительно к традиционному праву наследования, он не только заручился согласием своих сыновей, но и избежал трудностей, которые породило бы принятие императорского звания при наличии трех преемников в империи, «трех сыновей, ниспосланных [нам] Божьей милостью и благостью, дабы они, согласно нашим пожеланиям, подтвердили нашу надежду на правление и облегчили заботу о забвении потомками». К тому же так и не состоялось примирение с византийскими императорами, к которым Карл, по утверждению биографа Эйнхарда, предпочитал обращаться в братской манере. Скорее всего Карлу, как и прежде, приходилось демонстрировать благородство, реагируя таким образом на их недоброжелательство и зависть.

По этой причине напрашивался отказ от тесной увязки «проблемы двух императоров» с урегулированием преемства в империи франков (imperium vel regnum). Таким образом можно было выиграть время. В конце концов текст и без того предусматривал возможность внесения изменений и добавлений в зависимости от велений происходящего. Этим он существенно отличался от предположительно окончательного урегулирования Людовика, датированного 817 годом и изложенного в не менее известном источнике Оrdinato imperii. Если абстрагироваться от деликатной проблемы мыслимого или желаемого преемства в империи, указ стареющего монарха базируется на принципах государственного устройства на протяжении четверти столетия существования его обширного королевства, например, в Италии и Аквитании правили его юные сыновья в качестве «промежуточной власти», однако под верховным началом Карла. В те годы созидались личные узы, и нельзя было допустить их расшатывания в процессе раздела империи, подобно тому как Карл юный, замещая отца, видимо, повышал собственный авторитет, объединяя вокруг себя единомышленников и сторонников. Это происходило прежде всего во время военных походов против саксов и на землях, расположенных на противоположном берегу Эльбы.

Поначалу земли франков между Маасом и Мозелем подразделяются на примыкающие Австразию (вместе с восточными франками) и Нейстрию (Сена — Луара), к которым присовокупляются Фрисландия, Саксония, Тюрингия, северные районы Бургундии (Безансон, Юра), части Алемании к северу от Дуная и оба баварских анклава — Ингольштадт и Лаутергофен. Тем самым старший сын Карла выделяется как «наследник в особом положении», что не выдерживает критики. Карл сравнительно поздно был помазан и коронован на королевское правление, он вообще не удостаивался каких-либо протокольных почестей. Преемство в коренных районах империи решилось как бы само собой, поскольку Карл юный более десятилетия оставался правой рукой отца. По этой причине ему как «полигон» был выделен дукат Мен, в то время как его братья оставались привязанными к своим королевствам. О каких-либо привилегиях Карла на основании первородства при получении наследства нам неизвестно. Равным образом нет сведений о том, что монарх обдумывал и разрабатывал условия раздела империи уже несколько десятилетий назад. Старший сын не получал от отца всей «остальной части империи».

Более того, территории его братьев округляются прилегающими землями, к примеру, частями Бургундии и Алемании к югу от Дуная, в то время как Карлу гарантируется доступ к Италии в целях совместной защиты церкви, то есть папы, путем выделения подходящих переходов через Альпы (Большой Сен-Бернар).

О собственно преемстве Карла юного в так называемых коренных районах империи не может быть речи, поскольку на случай его кончины в отношении коренных франкских земель был предусмотрен раздел по примеру обоих полумесяцев 768 года при Пипине и Людовике, рассекавших все государственные территории. Но даже если бы сравнительно ранняя смерть старшего сына Карла не наступила, преемство создало бы для королевской фамилии значительные трудности: в 806 году Карлу исполнилось уже 34 года, и в противоположность Людовику и Пипину он все еще оставался холостым. О наложницах (и детях) ничего не известно. Отсутствует какое-либо назидательное послание и от Алкуина подобно тому, которое было получено королем Италийским по вопросам половой этики. Правда, весьма туманные намеки могли бы указывать на его гомосексуальные склонности. В любом случае фактический потенциал Карла по обеспечению преемства части своей империи представляется весьма ограниченным. Не в последнюю очередь по этой причине император, по-видимому, решился гарантировать право представления не только наследникам своих сыновей мужского пола, если они оказываются способными к наследованию и на этом настаивает знать, но и признать за ними право на приращение в отношении правления их братьев. Раздробление долей империи среди потенциальных внуков монарх, правда, решительно отвергал. Так, он признал только за одним внуком право на преемство в империи одного из сыновей.

Намеченный раздел земель после кончины монарха выглядел следующим образом: империя лангобардов была расширена за счет Граубюндена и Баварии, а также Алемании к югу от Дуная. «Мокрые границы» в значительной степени определяли прохождение демаркационных линий. На территории Граубюндена с епископской резиденцией в Куре, открывавшей путь к важным горным перевалам, тогда приказало долго жить одно из последних «епископских государств» Викторидов, то есть семейства, определяющее имя которого было Виктор. С государственным и церковным единовластием этого семейства было покончено, а с введением так называемого Каролингского графского устройства и этот пограничный регион административно вошел в состав империи. Уже в феврале 807 года граф Гунфрид, одновременно маркграф Истрии, отправлял в Ранквайле обязанности председателя судебного. собрания.

Королевство Людовика, включавшее Аквитанию и Гасконию, расширилось за счет Септимании и Прованса, в результате чего он получил выход к Средиземному морю. Кроме того, к его владениям была добавлена формировавшаяся Испанская марка между Пиренеями и территорией по течению реки Эбро. Поскольку в особой главе защита церкви, по сути дела политическая и военная защита папских интересов, объявлялась одной из существенных задач сообщества братьев, Людовик также получил выход в Италию через Западные Альпы. Этот маршрут проходил через Сени в Сузскую долину, что вызвало раздробление Бургундии как составной части империи. Затем Аквитания приобрела округа, расположенные между Невером и так называемой горной дорогой, хотя административные регионы между Отоном, Шалоном, Лионом и Савоной не упоминаются вовсе, что в связи с отсутствием карт да и экспертов вполне объяснимо. Карл юный опять-таки получил из состава бургундских земель их северную часть, включая Безансон и Юру, которая впоследствии стала основой свободного графства Франш-Конте, а первоначально была франкским округом в составе Орлеана, Оксера и Дижона, обеспечивавших Карлу беспрепятственный выход к долине Аоста через Большой Сен-Бернар.

Подобная территориальная децентрализация, сориентированная по отношению к Аквитании и Италии на длительный исторический процесс, в ходе которого Карл юный однозначно сохранял за собой приращенные франкские земли, явно не оставляя старшему сыну последующей прерогативы, обходила стороной проблему преемства в незадолго до того возникшей империи.

Текст толкует о «imperium vel regnum», империи или королевстве, косвенно свидетельствуя тем самым о наднациональном и надродовом характере империи, но о разделе императорского достоинства на манер семейного королевского правления не могло быть и речи. Византийский опыт в любом случае допускал появление второго императора, а вот пребывание на одном троне сразу нескольких монархов было вне всякого опыта и политической фантазии. Если же попробовать представить, что Карл оставлял за собой право на исправление этого политического завещания, то будущее могло преподнести новые аспекты в отношении императорской власти и передачи ее от поколения к поколению. Уже в 812 году ожидались первые поправки, когда Карл возложил официальное преемство на Апеннинском полуострове на единственного сына, скончавшегося в 810 году Пипина Италийского, тем самым подтвердив право представления внука, что находилось в абсолютном противоречии с практикой его отца и его собственной.

Возведение и коронацию Людовика, когда в Ахене он стал императором и преемником своего отца, следует рассматривать как заключительное проявление суверенности во властном урегулировании, которую монарх всегда и неизменно сохранял за собой в отношении сыновей и народа в двойственном качестве отца и правителя. Исследователям еще несколько десятилетий назад удалось нащупать в тексте одно многозначительное, хотя и косвенное указание на императорское достоинство и его политическую актуальность. С именем Вальтера Шлезингера связано следующее открытие: не менее чем в пяти из шести рукописей, которым мы обязаны знакомству с этим необыкновенным документом, используется не привычный для грамот императорский титул Карла, а формуляр, воспроизводящий титулование так называемой Константиновой фальсификации, заключительная письменная версия которой повсеместно и по праву датируется примерно 780 годом с местом совершения в Риме. Таким образом, протокол политического завещания содержит неоспоримое указание на дату исключительно важного фальсификата. Кроме того, он позволяет предположить, что об этой подделке было по меньшей мере известно в канцелярии императора Карла. Даже манера обращения в начале текста «ко всему христианскому народу» скопирована с текста фальшивки — «ко всему Римскому народу».

Следовательно, Карл предстает в образе нового Константина. Его империя хотя тоже Римская, ибо иная просто немыслима в контексте позднеантично-раннесредневекового богословия истории, но в своих масштабах ограничена рамками Запада. Вместе с тем она является империей христианской, возглавляемой королем франков. «Государственным народом» являются не римляне, а «его» франки, которым под его руководством подчиняются христианские народы. Нет сомнения в том, что экземпляр с «константиновским» вариантом протокола Эйнхард по поручению Карла переправил в Рим папе для принятия к сведению и одобрительного подписания.

Таким образом, со ссылкой на первого христианского императора понтифик прикоснулся к вопросу об империи и преемстве, но не к его разрешению.

Конфликт с преемником Ирины — Никифором I все еще тлел. Цифра «три» потенциальных наследников и преемников без нарушения справедливости не допускала никакого урегулирования. В политическом плане император действовал безошибочно, всячески откладывая принятие окончательного решения на неопределенный срок. И вот в 811 году остался всего один претендент на императорское достоинство. В результате Карл по договорному признанию статус-кво между Востоком и Западом 812 года и с одобрения своей аристократии объявил императором Людовика, правда, не признав за ним права на какие-либо дополнительные полномочия или на фактический статус соправителя. Решение в столь деликатном деле в 806 году, вероятно, привело бы к поляризации ведущих политических элит.

Ius paternum[80] монарха Карл расширительно толковал таким образом, что он не только предопределил обязательную территориальную децентрализацию империи после собственной кончины, но и позаботился о порядках после смерти своих сыновей. Особенно это касалось права представления в королевстве отца соответственно одного из его внуков, разумеется, с учетом фактора пригодности и «выбора» со стороны знати. Таким образом было значительно урезано право его сыновей на приращение. Можно предположить, что тем самым Карл хотел предотвратить возникновение слишком масштабных по территории образований и связанную с этим концентрацию власти. В результате запрета на членение империи в пользу появляющихся внуков уже в зародыше было предотвращено распыление правления на самых малых территориях. При отсутствии пригодных и могущих быть избранными внуков отношения среди братьев определялись соответствующим порядком раздела. Подобные соображения представлялись весьма уместными, учитывая безбрачие и бездетность Карла юного. Такой подход явился еще одной красноречивой характеристикой политического благоразумия императора Карла. Поэтому уже после кончины Карла юного неизбежно встал вопрос о членении предположительно неделимой коренной части империи. Для Пипина была предусмотрена юго-восточная ее часть с включением Северной Алемании, в то время как империя Людовика вышла за границы Нейстрии к северу от старых франкских земель и даже втянула в себя на другом берегу Рейна земли восточных франков и саксов. Так была предусмотрена новая структура, настолько несовместимая, что способности любого будущего правителя подвергались трудному испытанию.

Если бы тем временем Людовик приказал долго жить, не оставив надлежащего преемника, то Карл получил бы Аквитанию и Гасконию, а Пипин свою долю Бургундии, а также Прованс с Септиманией в дополнение к средиземноморскому побережью. Сложнее получалось на пергаменте с расчленением империи Пипина, которое предусматривало прежде всего проведение новой границы на Апеннинском полуострове, в то время как Бавария, Алемания и Граубюнден, вероятнее всего, без какой-либо компенсации отошли бы к Карлу. Зато Италия была разделена на своего рода северную и южную полосы. Имперская доля Карла тянулась от Большого Сен-Бернара через долину Аоста к Иврее и Верчелли, после Павии близ Пьяченцы пересекала реку По, по маршруту античной Виа Эмилия упиралась в Реджо-нель-Эми-лио и Модену, потом продолжалась к югу до Пассо дель Абетоне, пересекала его и выходила на Пистою и Флоренцию. По старой Виа Кассия маршрут проходил через Ареццо и озеро Больсена и потом прямо в Рим «к границам святого апостола Петра».

Все на этом маршруте, если двигаться с севера на юг, располагавшееся по левую сторону — города, пригороды, графства и прилегающие к ним земли вместе с герцогством Сполето, — отходило к Карлу, в то время как Людовик получал все, что находилось по правую руку от маршрута: целиком Лигурийское побережье и Тусция, если соответствующие земли не были под папской юрисдикцией. О принадлежности Истрии и Далмации, где пересекались византийско-франкские интересы, включая Венецию, известно так же мало, как и о притязаниях на Равенну и Пента-поль, где встречались папские прелаты и королевские эмиссары.

Намеченный на перспективу политико-сакральный союз короля франков с римским преемником апостола получил свое яркое выражение в документе о разделе, ибо совместная защита церкви и отстаивание папских интересов были объявлены важнейшей задачей общности братьев, сыновей императора. Этому новому элементу соответствовало визирование завещания папой Львом III, который тем самым со своей стороны «обрекал» на союз наследников и преемников Карла. На первый взгляд такое решение вызывает удивление, ибо было бы естественным возложить защиту патримониума апостола Петра на Пипина или его преемника. Однако отношения между папой и франкским правителем считались обширным проблемным полем и фамильной задачей, так что военная защита представлялась лишь отдельно взятым аспектом в системе сложных взаимоотношений, связывавших два и даже три поколения династии с духовной мощью формирующегося Запада.

Новьш моментом было также сужение Австразии и Нейстрии до масштабов прилегающих территорий и обозначение пространства между Сеной и Рейном Францией. Это название начиная с 806 года вошло в официальный языковой обиход. Непривычным было также стремление привязать проведение границ к руслу рек, чтобы таким образом предотвратить вероятные споры или в значительной степени ограничить их в связи с колебаниями прохождения границ. И тем не менее при возникновении споров между братьями по территориальным вопросам в целях примирения рекомендовалось обращаться к bori homines[81] или же использовать «испытание крестом», в котором Карл видел путь к отысканию истины. Эти средства «дознания», особенно Божий суд, могут показаться нам свидетельством беспомощности в основном «бесписьменной» эпохи. Однако в целях сохранения и установления мира они все больше вытесняют анархо-воинственные походы и кампании.

Альтернатива между правом на приращение выживших братьев и правом представления внуков или племянников в зависимости от их пригодности и одновременно решения знати открывала на будущее дифференцированные й и урегулирования преемства, нуждавшиеся в политическом обсуждении, в котором должны были участвовать прежде всего еще открытые элиты «имперской аристократии» (по выражению Герда Телленбаха), знать империи франков. Серьезные разногласия между монаршим решением и взглядами знати выявились впервые только в 838 году, когда аквитанцы против воли Людовика Благочестивого назначили сына скончавшегося Пипина I Людовика преемником королевской власти и тем самым покончили с амбициями его сводного брата Карла.

В любом случае не только в этой сфере непосредственного преемства «новый Константин» проявил себя умным государственным деятелем, искавшим и подготавливавшим соответственные решения, маневрируя между стародавними традициями и новыми явлениями. При этом он сознательно увязывал это с возможностью внесения в них последующих дополнений и изменений. Кроме того, еще пятнадцать последующих разделов текста Карл посвятил данной теме, за которой по праву утвердилось название «положение об исполнении». Дряхлеющий монарх не ограничился конституированием «промежуточной власти» своих сыновей как бы по образцу Святой Троицы в виде братской общины коллективного королевского правления. Для них он одновременно разработал тщательно продуманные директивы и принципы внутренней и внешней программы политических действий.

В этом предусмотренном balance of power (баланс силы власти) между равноправными братьями обращают на себя внимание шансы и риски «процесса огосударствления» на раннем этапе средневековья. Данный процесс, очевидно, не вытекал в далекий от реальности центр шизм. В контексте достаточно прозрачных структур, сосредоточенных в руках одного семейства, существовавшего рядом и вместе с другими, сложился адекватный инструментарий, который обеспечивал совместное житие разных «gentes» (родов) и «nationes» (народов). По крайней мере на взгляд Карла. Поэтому и предписания проникнуты духом внутри- и внешнеполитической стабильности. Запрещается нарушение границ соответствующего территориального образования, а также раздувание внутренних волнений, равно как и ослабление формирующихся пограничных административных округов (например, Остмарк, Фриуль, Испанская марка), которые образовывали своего рода гласис для отдельных элементов империи в целом. Этим дестабилизирующим явлениям должно противопоставить совместное содействие изнутри и активное противодействие угрозе извне.

Остальные главы посвящаются главным образом внутриполитическим проблемам, которые одновременно затрагивают основы персонального королевского правления: отказ в убежище и лишь ограниченный прием беженцев из королевств других братьев в собственное, чтобы не подвергнуть угрозе «мир и согласие» между ними. Равным образом запрещается против воли прежнего господина переход людей от одного короля к одному из его братьев или одному из представителей его знати. К этому запрету добавляются нормативные статьи по регулированию личных уз после кончины императора. Каждый «homo» (вассал) имеет право на получение «beneficia», то есть предположительно ленного надела или только земли в аренду исключительно в пределах территории своего господина и нигде более, «чтобы исключить на этой основе возникновение какого-либо скандала»! Принимая во внимание тот факт, что на протяжении уже нескольких поколений, минуя всякие границы, сложились отношения между именитыми аристократическими семействами, которые и в материальном отношении тесно переплелись друг с другом (так называемая имперская аристократия), этот раздел, надо думать, таил в себе немалую угрозу, хотя его взрывчатость смягчилась последующими вполне естественными компромиссами, ибо унаследованное имущество свободных крестьян, кстати сказать, и замужних женщин оставалось в их неприкосновенной собственности в каждом из трех королевств.

Именитые семейства с их многообразными международными связями, видимо, испытывали материальную заинтересованность в постоянном территориальном переплетении их имущественных и властных взаимоотношений, чтобы и в будущем сохранить и закрепить свою ведущую политическую роль в государственной и церковной жизни. Показательна в этом отношении судьба Етихонов, которые в Эльзасе удостоились герцогского достоинства, а их предок граф Гуго Турский стал тестем императора Лотаря I и вместе с ним отправился в Италию. А вот еще один пример. Семья Хродеганга из Меца, франкского рода из прирейнских центральных провинций. После удачной церковной карьеры в Горце и Лорше выходец из нее по имени Одой обрел королевское достоинство в западной части империи. Не меньшим успехом была отмечена карьера Унруохингеров, которые стали герцогами во Фриуле и были приняты в королевскую фамилию в результате женитьбы Эберхарда, ставшего зятем Людовика Благочестивого. Так же благоприятно сложилась судьба Роргонидов. От связи Рорикона с дочерью Карла Ротрудой родился Людовик, которому была уготована крайне успешная карьера в церкви и при дворе. Поэтому «имперская единая партия», которая в 817 году подтолкнула еще относительно юного Людовика Благочестивого к написанию закона Оrdinatio imperii, по-видимому, состояла не только из представителей высшего духовенства, но и из членов этих семей, по властным притязаниям и материальным интересам которых ударило бы запланированное расчленение империи.

Наряду с этими ограничивающими власть тенденциями Divisio текст указывает на определенные интеграционные устремления, когда заходит речь о брачных союзах между семьями отдельных королевств «во имя породнения соседей». В конце крайне важного документа бросаются в глаза нормы и правила, которые с помощью внутриимперских отношений могут содействовать сохранению мира между правящими семействами. Вместе с тем в упомянутом документе уже проглядывают мрачные времена, окончание которых было ознаменовано закатом империи Карла. Сестры королей, то есть дочери Карла, после кончины отца могут свободно выбрать своим опекуном одного из братьев или же уйти в монастырь. При этом гарантируется их соответственное материальное обеспечение и почетное положение. Не возбраняется им и вступление в брак, если предполагаемый супруг «их достоин», им самим супружеская жизнь по вкусу, а «желание соискателя и дающей согласие женщины выражаются с честью и благоразумием». Почему Карл еще при жизни не выдал замуж ни одну из дочерей, несмотря на все домыслы, так и осталось его тайной.

В отношении своих племянников, если они не «вступили» в часть империи отца, император, памятуя о том, как он иногда обходился с сыновьями собственного брата Карломана, права которого просто проигнорировал, требует почетного обращения. Им постоянно приходится ожидать правового разбирательства. Казнь, отсечение конечностей или ослепление, а также заточение в монастырь как меры наказания не рассматриваются. Насколько необходима эта заповедь, чуть позже показали действия Людовика Благочестивого во имя того, чтобы окончательно убрать с дороги своего племянника Бернгарда и нейтрализовать единоутробных братьев Дрогона и Теодориха, заточив их в монастырские кельи.

Текст заканчивается ярким пассажем, в котором снова решительно выделяется полученная от Бога командная власть отца и императора над сыновьями и «народом» и подчеркивается обращенное в будущее и, таким образом, изменчивое содержание политического завещания. Наученный собственным опытом, Карл, видимо, представлял себе те трудности, которые принесет раздел империи трем братьям, старший из которых к тому же был не женат и не имел наследников.

-Добавлено-НИМВЕГЕНСКИЙ КАПИТУЛЯРИЙ

Spoiler (expand)

Простившись с Пипином и Людовиком, император через Мозель и Рейн направился в пфальц Нимвеген, где постился и провел все пасхальные дни 806 года. Важнейшим итогом этого пребывания стал значительный капитулярий в виде инструкции для королевских эмиссаров, теперь во все возрастающей степени принимавших на себя ключевую функцию связующего звена между имперской верхушкой и региональной администрацией, с одной стороны, и знатными семействами, с другой. «Каждый из вас, — гласит прагматическое вступление капитулярия, — в своем административном районе должен проявлять максимальную заботу о том, чтобы прозорливо творить порядок и распоряжаться согласно Божией воле и нашему повелению». Император действует на стороне Божией, над ним и его волей довлеет сакральная аура.

На первом месте по значимости повеление потребовать от тех, кто до сих пор не принес монарху клятву верности, исполнить ее. Кроме того, все должны заявить о согласии с недавно обнародованным будущим разделом империи «во имя согласия в мире», то есть признать форму раздела и связанные с ним задачи. Император вновь вступает как господин всего народа как бы в личные отношения с каждым отдельным членом «gentes» и «nationes». На тогдашнее трансперсональное государственное восприятие эпохи накладывается фактор личной привязанности правителя к своим соотечественникам, которые в современном понимании не являются верноподданными и субъектами.

Другие главы вновь обращаются к теме защиты церкви, образа жизни духовенства, монахов и монахинь. Заходит речь об охране церковной собственности от ее расхищения и продажи. Иудеи не должны бравировать тем, что они могут все скупить. Нельзя позволить им пребывать в этом состоянии эйфории. В предписаниях евреи впервые упоминаются как профессиональные торговцы. В этом качестве они пользовались особым покровительством двора, а именно Людовика, который из-за этого резко спорил с архиепископом Лионским Агобардом, однако щедрой рукой раздаривал привилегии поставщикам своего двора. Вместе с тем в Нимвегенском капитулярии император опасается осквернения культовых предметов в руках евреев, но вовсе не делает акцент на ограничении их торговой активности или даже их культовых привычек.

К этому параграфу добавляются, как всегда бессистемно, предписания по обеспечению и надзору за воинским призывом, а также по нежелательному «притоку» и высылке беглых холопов и разбойников в удаленные районы.

Вновь прослеживается важный элемент «разложения» структуры правления и ее основ, которое Ф.Л. Гансхоф считал определяющим моментом на заключительном этапе пребывания Карла у кормила власти. Он это объясняет таким образом, что все большее внимание уделяется проблеме аренды земли из королевских владений, которая как казенная собственность или «бенефиций» отдавалась в аренду сторонникам власти, но из-за бесхозяйственности утрачивала свою значимость, превращаясь в свободный от феодальных повинностей аллод сановников или вассалов, а также попадала в третьи руки в результате манипуляций с дарением и выкупом.

Монаршья заповедь призывает покончить с таким позорным явлением, как нищенство, и возлагает на каждого «преданного» своему правителю обязанность кормить «своих бедных» из доходов от арендованной земли или от собственных владений. Странствующие нищие, безусловно, представляли угрозу для общества. В этой связи также заявляет о себе политический принцип, основанный на уважении труда и порядка: если они не работают руками, о предоставлении им чего-либо не может быть речи, и это в русле библейского изречения: «Кто не работает, тот не ест!»

Затем капитулярий обращается к потребностям экономики и торговли, уже в который раз настаивая на запрете создания новых таможенных постов. Затрагиваемая тема свидетельствует о значительном расширении торговых связей на реках и дорогах, что подталкивало влиятельных соседей с прилегающих территорий к нелегальному наращиванию своих доходов.

Последующие разделы, посвященные алчности, накопительству, «позорному стяжательству» и денежному ростовщичеству в нарушение антимеркантильных стереотипов, проникнутых духом канонических положений, опять-таки служили напоминанием о затронувшем страну голоде как массовом бедствии. Ко всем са-новинкам, а также к королевским и церковным обладателям бенефициев обращен призыв проявлять заботу о своей «семье», памятуя о том, что порукой этой заботы являются их собственные владения. Если же Богу будет угодно, чтобы возникли дополни тельные запасы после уборки урожая, их надлежит продавать согласно обязательному прейскуранту. Как и в 794 году, он возрастает в следующей нарастающей последовательности: овес, ячмень, полба, рожь и, наконец, пшеница, причем цена за один шеффель не должна превышать соответственно два, три, четыре и шесть денариев. Бросается в глаза, что в противоположность франкфуртскому диктату об установлении цен теперь к зерновым культурам добавляется полба и что «в очищенном виде» на нее, как и на пшеницу, разрешается назначать более высокую цену. Это «очищение» на дворах производителей, по-видимому, следует расценивать как еще один показатель эффективности расширяющегося производственного землевладения и его потенциала, ориентированного на реализацию излишков. В этом же контексте Карл считает необходимым вернуться к обязательности новой меры шеффеля. Этот шаг показывает трудности преодоления локальных и региональных весовых единиц по аналогии с единым стандартом на вес и содержание металла в монете в целях единообразного урегулирования. Последующие столетия продемонстрировали полную несостоятельность этой фактически несвоевременной меры.

Кроме того, по праву обращается внимание на то, что принципы церковного запрета на ростовщичество были включены в королевские и затем императорские капитулярии. При этом не просматривается ни осознание распределительной функции торговли, ни понимание реальной экономической сути того, что для своего пропитания, для инвестиций и транспортных затрат, для финансовых накоплений и, наконец, для выплаты вознаграждения за работу торговец вынужден в определенной степени наращивать издержки производства. Да и таможенные пошлины можно было выплачивать только из «прибавочной стоимости».

В этом контексте наблюдается явное сближение понятий «процент» и «ростовщичество». Предоставление займа (или ссуды) только тогда является справедливым делом, когда при его возврате не требуют проценты; «позорная выгода» (ростовщичество) имеет место, когда происходит накопление благ путем мошеннических махинаций. По-видимому, основной упрек адресовался тем, кто не без умысла скупал зерно в тяжелые времена, чтобы затем чрезвычайно выгодно продать его с нормой прибыли сто и более процентов. Торговая сделка «пе§о1шт» в противовес ростовщичеству имеет место тогда, когда что-то приобретается или для собственного потребления, или для раздачи другим. Впрочем, об условиях этого «разделения» текст ничего не сообщает. Если, начиная с первого Никейского собора, церковные уставы пытались удержать прежде всего духовенство от вовлеченности в недобросовестную коммерческую деятельность, то теперь на горизонте замаячило глобальное «теоретическое» осуждение вообще всяких деловых отношений. На практической стороне дела это отразилось не очень сильно, поскольку данные принципы оказались откровенно неподобающими и оторванными от жизни. Еще во времена Лютера кое-кто активно ратовал за правильные цены и допустимые проценты. Тем не менее модифицированные максимальные цены 784 и 806 годов дают основание сделать однозначный вывод, что якобы распространенный в эпоху Каро-лингов «допотопный» принцип меновой торговли является не чем иным, как глупым мифом, который любовно насаждали мистификаторы того времени.

Денежная реформа, предписания об установлении твердых цен, реализация продуктовых излишков, принципы, зафиксированные в известном Сарitulare de villis (капитулярий о государственных землевладениях), предусматривающем даже ежегодный финансовый отчет перед двором о денежных средствах, вырученных от продажи продуктовых излишков; подробная инвентаризация, для которой проценты являются само собой разумеющимся делом; покупка и продажа земли; борьба с разными видами предоставления займа, взысканием процентов, скупки урожая на корню; даже нежелательные коммерческие сделки евреев по реализации христианских культовых предметов; не в последнюю очередь таможенные льготы, торговые эмбарго и предписания по ведению приграничной торговли — все это дает представление о значении денежного хозяйства и хождении денег в ту эпоху. К этому добавляются массовые археологические раскопки, которые подтверждают торговлю вином (амфоры), мечами (Ульфберт) и базальтом (мельничные жернова) на обширных территориях вплоть до Скандинавии. Поэтому капитулярии 794 и 806 годов, кроме всего прочего, свидетельствуют об оживленном товарообмене и денежном обращении.

Вместе с тем очевидно, что профессиональная торговля воспользовалась временами бедствий и лишений для умножения своих прибылей, хотя неисполнение требования дифференцирования цен каралось штрафом в шестьдесят шиллингов. Но существовал ли вообще правовой механизм в контексте унаследованных перечней штрафов или здесь также происходило формирование «публичного» уголовного права? Цитируемые разделы скорее похожи, на призывы, к тому же они, далекие от каждодневной практики, проливают на торговую деятельность весьма сомнительный свет. Уже в ту эпоху епископ Орлеанский Теодульф, широко известный автор, принадлежавший к числу важнейших советников Карла по богословско-догматическим вопросам, в своих епископских назиданиях весьма реалистично оценивал проблемы торговли, процентов и ростовщичества. Так, он считает, что если сельское население должно уплачивать десятину (и подаяние) из доходов, полученных в результате сельскохозяйственных трудов, данный принцип должен действовать и в отношении тех, кто трудится, ибо «Господь Бог одарил каждого способностями, которые его кормят, и подобно тому, как он зарабатывает на пропитание своего тела, он тем более должен подумать о своей душе». Поэтому торговец во исполнение этих обязанностей вправе сделать соответствующую надбавку на покупную цену своих товаров. Почти через три поколения Ноткер Заика уже присовокупляет к (справедливой) цене на выпускаемый товар расходы на оплату за труд и фрахт (labor et subvectio). Торговля не есть ростовщичество по своей сути. Теодульф признает эту отрасль хозяйствования человека ни в чем не уступающей хлебопашеству и скотоводству, хотя и оставляет свои выводы без дальнейшего развития. В целом же церковная законодательная база развивалась на основе библейских образов и достопочтенных соборных решений, в то время как торговля и хозяйство обретали импульс динамичного поступательного развития.

Сеньериальная власть способствовала объединению хозяев и крестьян при расширении хлебопашества в благоприятных для него регионах между Рейном и Луарой, Дунаем и предгорьем Альп, а также в долине реки По. Возрастающие масштабы корчевания под началом таких монастырей, как Фульда и Герсфельд, расширение сельскохозяйственных угодий вокруг Парижа по инициативе крупных аббатств Сен-Дени, Сен-Жермен-де-Пре и Сен-Мор-де-Фоссе — все это свидетельствует о значительном демографическом росте, который, в свою очередь, стимулировал разделение труда в обществе и тем самым развитие ремесел (кузнечного и мельничного дела), а также торговли. Разветвленная сеть водяных мельниц как показатель интенсивного земледелия, а также применение грядковых и колесных плугов позволяют сделать вывод о всеобъемлющем техническом прогрессе, который, в свою очередь, способствовал производству дополнительной продукции и тем самым возникновению излишков для продажи. Зерно, вина и не в последнюю очередь соль представляли собой продукты массового потребления, которые доставлялись на местные, региональные и межрегиональные рынки для реализации. Епископские резиденции, пфальцы и аббатства становились прежде всего торговыми центрами, втягивавшими в свою рыночную орбиту не только жителей близлежащих районов, но и всю округу.

В эти десятилетия в целях расширения товарооборота был отмечен даже импорт из удаленных регионов. Так, аббатство Сен-Жермен-де-Пре благодаря своему сеньериальному снабжению получало вина из Анжу, которые затем продавались в Париже и пригородах. Разлитое в амфоры вино как один из наиболее важных предметов торговли континентальной Европы доставлялось в Англию и Скандинавию. Торговля невольниками, в которой тогда принимали участие и северяне наряду со славянами, практиковалась чисто географически в направлении главным образом с востока на запад и далее на юг. Вике и Хэфен (роrtus[82]), по значимости не уступавшие Дорештадту, Квентовичу, Хейтхабусу или Биркасу, фризские торговые базы Майнца, Кёльна или Дуйсбурга, свидетельствуют об оживленных торговых сношениях с еверными регионами. Побережье Северного моря, но прежде всего альпийские перевалы являются важными транзитными пунктами международного торгового обмена. Маас, Шельда и Рейн, Сена и Луара, Рона и Дунай вместе с их притоками составляли разветвленную сеть важных водных транспортных коммуникаций, излишне в этой связи говорить об Италии, особенно о Венеции, а также о жизненно важной артерии — реке По для Ломбардии. и южные районы старой Галлии были привязаны к сети средиземноморской торговли, несмотря на религиозно-культурные противоречия с исламским миром. Например, сколь тесно благодаря торговле Англия была связана с континентом, показывает характерный факт, что примерно в 793 году король Оффа позаимствовал основные принципы за несколько лет до этого проведенной Карлом денежной реформы.

Наряду с этим процветала не всегда легальная торговля мощами. К примеру, биограф Карла Эйнхард, еще при жизни монарха одновременно возглавлявший мастерские в Ахене, примерено в 827 году принял в своем ахенском доме римского диакона Деусдона, который после трапезы, пораженный зияющей пустотой алтаря в Штейибахе, предложил на выбор собранные в его римской обители святые мощи. Оба быстро обо всем договорились. Что за этими благочестивыми разговорами немалые денежные суммы обрели нового владельца — об этом нет необходимости гадать, ибо факты — упрямая вещь. Вскоре биограф Карла был вынужден обратиться в Суассон с просьбой возместить ему не менее ста золотых монет за часть драгоценной добычи, утраченной при перевозке. На какой-либо «бартер» в источниках нет даже малейшего намека.

[Аспарух]

ВОЕННЫЕ КАМПАНИИ В БАССЕЙНЕ ЭЛЬБЫ И В ПРИМЫКАЮЩИХ К НЕЙ ЗЕМЛЯХ

Spoiler (expand)

И в 806 году монарху пришлось уделять внимание укреплению границ, особенно на Эльбе и далее вплоть до Богемии. Годом раньше здесь был убит герцог Лехо, из-за чего о новой концентрации власти в руках одного человека не могло быть и речи. По возвращении из Нимвегена в Ахен весной 806 года император вновь направил своего сына Карла с войском на разбросанные между Эльбой и Заале земли лужицких сербов. Целью этой экспедиции было предотвращение вылазок против Саксонии и Тюрингии. Когда отряды форсировали пограничные реки, очевидно, произошли столкновения, в ходе которых сложил голову князь лужицких сербов Милитуох. Франки уничтожили укрепления, заставив уцелевших мелких вождей подчиниться императору и, как обычно, предоставить заложников. Но этим Карл не ограничился. Были воздвигнуты два пограничных укрепления — одно на Эльбе напротив Магдебурга, а другое — на восточном берегу реки Заале близ Халле.

Нацеленность на военные действия, устранение враждебно настроенных вождей, уничтожение вражеских фортификационных сооружений и возведение собственных укрепленных пунктов с закрепленными за ними гарнизонами — так выглядели стратегические основы укрепления границы и правления в целом. Эти события 806 года Эйнхард упоминает не просто так. Он привязывает их к весьма скудным летописным свидетельствам о походах против Богемии и Линонии, которые, по-видимому, жили своей собственной жизнью. Некоторое время спустя Карл приказал снарядить еще одну экспедицию против богемцев, но на этот раз военные отряды состояли также из баварцев, алеманцев и представителей северных районов Бургундии. В ходе экспедиции, судя по всему, были опустошены многие земли. Она закончилась без значительных потерь для франков. Фактически же речь шла лишь о тщетной попытке подчинения богемцев на фланге Остмарки.

В контексте этих походов, по-видимому, следует рассматривать мандат, выданный аббату Фулраду из фландрийского аббатства Святого Кентина, если допустить, что вначале король сам планировал направиться к Эльбе и Заале, чтобы в Штасфурте (Тюрингия) провести имперское собрание. Не исключено, что данная мысль занимала Карла еще в Дидетховене, однако из-за некоторых трудностей он возложил реализацию идеи на своего старшего сына. Таким образом, аббату Сен-Кентина надлежало предстать со «своими людьми» на запланированном смотре войска, то есть во всеоружии и с доспехами, а также с запасом продовольствия и обмундирования. Текст содержит детальное описание количества и качества этого вооружения: «У каждого всадника должны быть щит и копье, меч и кинжал, лук и колчан со стрелами» в качестве стандартного вооружения легкой кавалерии. Надо сказать, что кольчуга в этой связи не упоминается. Кроме того, необходимо возить с собой на повозке разные приспособления: топоры, ножи, буравы, кирки, обитые железом лопаты и «прочий инструментарий, необходимый при соприкосновении с врагом», другими словами, приспособления для рытья могил, удаления заграждений и возведения собственных защитных сооружений. При необходимости перечисленные инструменты позволяли разобрать речные суда на части и снова их собрать. Характерно, что какие-либо специальные осадные приспособления не упоминаются. Запасов провианта должно хватать на три месяца, а оружия и обмундирования на полгода.

Подтверждается обнародованный еще в 768 году запрет реквизировать во время военных походов что-либо еще, кроме фуража для лошадей, дров и воды. Равным образом «люди» (в данном случае конные вассалы аббата) должны сопровождать и возглавлять свои отряды до пункта назначения, «чтобы отсутствие господина не давало людям повода для причинения зла». Король пребывает в ожидании «привычных даров», передача которых назначена на время не позднее мая, «где бы он ни находился», правда, предпочтительнее всего из рук аббата.

Сен-Кентин в то время организационно относился к монастырям высшей категории «трудов», на которые были возложены воинская служба, «дары» и возношение молитв за душеспасение монарха, его семейства и государства франков. Когда примерно в 817 году Людовик Благочестивый в одном из своих капитуляриев разделил королевские аббатства в зависимости от их материальных возможностей на разных исполнителей услуг, возникла целая иерархия обителей: одни аббатства обеспечивали воинскую службу и подати, другие — исключительно дары и, наконец, третьи ограничивались возношением молитв с прошением у Бога благополучия для императора и его империи. Так вот, в этом (неполном) перечне Сен-Кентин и Сен-Рикье отсутствовали. Только на четырнадцать монастырей, согласно обнародованной иерархии, было возложено исполнение полного набора «услуг». Среди них были Корби, Ставло-Мальмеди, Лорш и Тегернзее, в то время как шестнадцать остальных должны были соответствовать сниженным или резко сокращенным требованиям.

Из волеизъявления 806 года однозначно вытекает, в каких объемах привилегированные, одаренные и наделенные иммунитетом королевские монастыри были вовлечены в административную структуру империи и ее военную политику. Упомянутый в одном инвентаризационном документе 831 года крупный по численности отряд монастырских бенефициариев и вассалов из аббатства Святого Рихария, которое в ту пору возглавлял Ангильбер, в любом случае определяется этими обязанностями интенсивного королевского служения.

-Добавлено-ПРОБЛЕМЫ С АДРИАТИКОЙ И НА ЮГЕ ИТАЛИИ

Spoiler (expand)

Между тем небо над Адриатикой вновь стали затягивать зловещие облака. Еще в конце минувшего года Карл принял по другую сторону Альп новых дожей Венеции, которые согласились вновь признать его старого союзника, патриарха Градо Фортуна-та, духовным предстоятелем в том числе и лагуны. Кроме того, императорская власть распространялась на Далмацию и Венецию, в результате чего Карл бросил открытый вызов Византии. Поэтому не случайно то, что политическое завещание обходит молчанием этот вызывавший споры регион.

Император Никифор, поначалу вообще разорвавший отношения со своим западным соперником, в тот период направил греческий флот под командованием патриция Ницетасия в Адриатику, где корабли блокировали далматское побережье и саму Венецию. Дожи не стали доводить дело до открытого конфликта со своими старыми, но опостылевшими покровителями, которые к тому же как торговая митрополия гарантировали благосостояние островного города. Поэтому дож Обелир принял из рук командующего флотом титул шпатара, его брат Беат в качестве заложника был препровожден в Константинополь, а бедный Фортунат, еще ранее вовлеченный в конфликт с дожами, бежал на материк к франкам.

Карл не оставил князя церкви в беде; некоторое время спустя с согласия папы Льва III он получил епархию Пола в Истрии, а вдобавок к этому бенефиций, предположительно аббатство Му-айен-Мутье. Но это решение не вызвало энтузиазма у понтифика — ему совсем не понравились нападки Фортуната на епархию в Истрии, в результате чего расстроились его планы в отношении конкурирующей с Градо Аквилеи. Поэтому в своем послании папа искренне пожаловался монарху на отношение архиепископа к своему духовному служению и жизненному поведению. Эти политически мотивированные обвинения дают представление об интересах Рима на Адриатике. Речь шла прежде всего о регионах, которые несколько поколений назад из-за папской непримиримости оказались в составе церковной греческой провинции и возвращения которой с тех пор так активно добивался понтифик. В любом случае угроза конфронтации между Востоком и Западом в Средиземноморье объяснялась не только и не столько вопросами этикета или (греческой) ревности, на которую Карл, по свидетельству Эйнхарда, мог бы ответить со свойственной ему твердостью, а скорее всего столкновением противоположных интересов, в основе которых не в последнюю очередь была борьба за влияние на Венецию.

В то же время королю Пипину с использованием флота удалось вытеснить сарацинов с Корсики. После захвата острова они принялись его активно грабить. Между тем пришла весть о кончине главного администратора Генуи графа Хатумара, выходца из Тюрингии иди Саксонии. В то же самое время сарацинам удалось похитить с маленького острова Пантеллерия к югу от Сицилии шестьдесят монахов, которых они продали в Испанию. Многим из них сам Карл помог вырваться на свободу, внеся соответствующий выкуп. По другую сторону Пиренеев также были отмечены небольшие успехи, например возвращение Наварры и Памплонна под господство франков, что явилось препятствием для расширения Кордовского эмирата и только укрепило противостояние с его нерешительными наместниками по ту сторону Эбро.

В Южной Италии в конце года тоже пробудились робкие надежды на рост имперского влияния.

Скончался по-рыцарски бесстрашный Гримоальд II, и тогда король Италийский Пипин, который почти ежегодно снаряжал немногочисленные отряды, тщетно пытаясь атаковать территориальную целостность Беневентского герцогства, уверовал в наступление перемен в свою пользу. Однако преемник Гримоаль-да, носивший то же имя, его прежний казначей, преследовал те же цели, что и предшественники, а именно — сохранение самостоятельности под сенью Византии, экономическая и культурная зависимость от которой глубоко сознавалась, несмотря на внутреннюю тягу к Западной церкви. Безуспешность италийско-франкских усилий на юге подтверждается оскорблениями, адресованными нашими основными источниками «противнику христианнейшего императора Карла». Дело зашло так далеко, что на Беневенто сваливали вину за распространение острой эпизоотии, которая якобы была вызвана распылением на полях ядовитого порошка. Впрочем, духовенство, да и сам Карл подобные обвинения отвергали.

Только заключение мира в 812 году сняло напряжение в отношениях между государством франков и Беневенто, чему способствовал также тот факт, что двумя годами раньше скончался главный инициатор агрессии — сам король Пипин.

-Добавлено-КОНТАКТЫ МЕЖДУ ВОСТОКОМ И ЗАПАДОМ

Spoiler (expand)

Морская блокада Венеции Византией вызвала задержку возвращения посольства Карла, посланного ко двору халифа в Багдаде. Тем не менее в конце 806 года оно незаметно для византийского флота бросило якорь в Тревизо. Это посольство отправилось в путешествие еще четыре года назад с императорскими дарами в знак благодарности за присланного слона. Недавно Вальтер Вершин справедливо заметил, что ни один граф эпохи Каролингов не удостоился в тогдашних официозных источниках такого пристального внимания, как этот слон. По свидетельству Ноткера из монастыря Сен-Галлен много десятилетий спустя, ответные дары состояли из «фризских тканей» и текстильных товаров, которые производились жителями приморских районов, крестьянами-купцами и распространялись по всей империи. В далекое путешествие отправились и специально обученные охотничьи собаки.

Путь посольства снова пролегал через Иерусалим, который, по свидетельству Эйнхарда, давно вызывал особые симпатии Карла. И на этот раз в результате обмена ценными дарами с влиятельнейшим правителем Востока правитель франков как бы обозначил свое призвание быть гарантом Гроба Господня и христианской общины в Иерусалиме, как если бы Карл, по свидетельству своего биографа, поспешил на помощь бедствующим единоверцам в «Сирии, Египте и Африке, в Иерусалиме, Александрии и Карфагене». Поэтому при всей неопределенности сказанного он старался «заручиться дружеским расположением правителей по ту сторону моря».

Харун ар-Рашид пошел навстречу пожеланиям Карла и, по утверждению Эйнхарда, признал власть короля франков над Иерусалимом и прежде всего над Гробом Господним. Говорить о передаче суверенных прав Карлу так же неоправданно, как и о когда-то возложенном на него патриархом попечении о святых местах: это были всего лишь символические жесты, которые для иерусалимских христиан, по-видимому, имели практическую пользу и одновременно даже в тех далеких землях обосновывали и множили славу императора франков, соперника Никифора, находившегося в состоянии вражды с Харуном.

Впрочем, вскоре после 800 года произошло некоторое усиление позиций франков в Иерусалиме и вокруг него, когда монашествующих на горе Элеонской возглавил аббат Георг, «его родиной была Германия», а настоящее имя — Эгильбальд. Кроме того, из одного письма конгрегации папе Льву III нам известно, что в споре из-за так называемой формулы филиокве монахи упомянули о подаренных Карлом книгах, который, стало быть, не скупился на целевые пожертвования. Приблизительно в 810 году мы даже узнаем из капитуляриев о призывах императора к пожертвованиям на восстановление храмов в Иерусалиме. В 869 году, то есть два поколения спустя, в одном рассказе паломников упоминается расположенная вблизи церкви Богоматери больница, связанная с именем легендарного императора франков.

Франкское посольство, примерно в 806 году ступившее на италийскую землю, несомненно, сопровождали эмиссары халифа и одновременно патриарха Иерусалимского Фомы. Видимо, сразу же по прибытии скончался Радберт, глава франкского посольства. Таким образом миссии на Восток стоили жизни трем именитым путешественникам. Поэтому представитель халифа Абдал-ла и монахи обители на Элеонской горе Георг и Феликс, с которыми мы уже встречались в 803 году в Баварии и следы которых отмечены в молитвенной книге собора Святого Петра в Зальцбурге, были вынуждены в одиночку отправиться к императору через Альпы.

Рождество 806 года Карл провел в Ахене, где и принял гостей, прибывших с далекого Востока. Имперские анналы и другие свидетельства того времени не в состоянии описать ценность привезенных даров, поэтому их наивное восхищение и изумление по поводу восточных подарков занимают в годичных повествованиях существенное место. Особый энтузиазм вызвал шатер с большим предшатром «из тончайших веревочек и вплетенных в них шнурков». Были еще шелка, «благовония», масла и бальзам. Далее два массивных канделябра из желтой меди и «изумительные, искусно сработанные» часы. Хронист без всякой зависти описывает их техническое совершенство и превосходство перед элементарными хронографами и незатейливыми водяными, песочными и солнечными часами: «Движение стрелки по кругу, размеченному на двенадцать частей, напоминало водяные часы с таким же числом бронзовых шариков, которые с наступлением каждого часа падали вниз и при падении извлекали звуки из подложенной снизу чаши; последняя была собрана с таким же числом всадников, которые с наступлением каждого часа выскакивали из двенадцати окошек, и остававшиеся до того открытыми оконца захлопывались; в этот часовой механизм были вмонтированы и многие другие хитрости, перечислить которые нет никакой возможности».

В регионе, где монастыри для измерения своих «часов» использовали простейшие приспособления, подобное чудо, представлявшее собой технически сложную конструкцию, объединявшую акустические и оптические сигналы, вызывало неописуемое удивление. Видимо, такой же интерес вызвали дорогие водяные часы, которые отец Карла Пипин привез из Рима в 757 году. Между разными культурами, безусловно, существовала видимая и осязаемая разница, которую не всегда и не так легко было преодолевать и отдавать предпочтение традициям Западного полушария, несмотря на убежденность в истинности своей веры.

Анонимный автор так называемых имперских анналов в нарушение утвердившейся традиции начинает свои записи 807 года с описания шести астрономических событий за период времени со 2 сентября прошлого года и до 22 августа 807 года. Это были солнечное затмение 11 февраля, когда в Ахене можно было наблюдать 69,9 процента поверхности светила, и три лунных затмения — 2 сентября 806 года, 26 февраля и 22 августа 807 года. Наблюдавшиеся затмения соответственно были частичные или полные. Кроме того, автор отмечает два особых положения планет: 31 января Юпитер заслонил Луну, а 17 марта Меркурий — Солнце. Современное компьютерное моделирование не оставляет сомнений, что при наблюдении из Ахена 31 января 807 года в 4 часа по среднеевропейскому времени Юпитер действительно занял положение между Землей и Луной, так что это описание подкрепляется достаточно точной фиксацией увиденного. В связи с указанными наблюдениями в имперских анналах отмечается лишь одно: «Начиная с сентября прошлого до сентября нынешнего года Луна оказалась в зоне затмения трижды, а Солнце — один раз».

Такое положение планет могло породить определенную озабоченность и даже страх перед грядущими бедами и несчастьями, а также тревожным беспорядком в виде погодных аномалий, эпизоотии и голода как подлинных бедствий, которые здесь получили космическое соответствие.

Современники, и прежде всего сам монарх, стремились к должному познанию законов «небесной механики», а также к оценке астрономических данных, не в последнюю очередь в целях безошибочного вычисления каждый год меняющихся христианских праздников, особенно Пасхи. И «тем не менее сохранялась ярко выраженная неуверенность относительно знания крайне важных для летосчисления астрономических сведений» (Дитрих Лорманн). У Алкуина были лунные часы, у Карла — ценный столик с изображением различных небесных орбит. В какой степени в этом ученом кругу поиск богоугодного «порядка» на видимом небе и его законов одновременно определялся атавистическими страхами и робкими гороскопами, тем более во время лунных и солнечных затмений, нам неизвестно. Тем не менее Эйнхард дает понять, что в отличие от античных императоров, которые тщательнейшим образом учитывали «рпхН а», то есть приметы и предзнаменования, Карл вел себя так, словно все происходившее его ни в коей мере не касалось. Его не могли вывести из себя ни обрушение соединительного перехода между дворцом и кафедральным собором в Ахене, ни пожар на мосту через Рейн близ Майнца, ни удар молнии и падение с лошади. А может, от всех неподобающих спекуляций и интерпретаций Карла хранили не столько его научные устремления, сколько «здравый смысл», которого в нем действительно было более чем достаточно, а также его неколебимая вера в Творца! При этом начиная с 90-х годов монарха все больше стали занимать проблемы астрономии и летосчисления. Хотя в Алкуине, резиденция которого находилась в далеком Туре, монарх встретил доброжелательного собеседника, тот не стал новым Venerabilis[83], что раскрывается в их переписке и подтверждает список вопросов, обсуждавшихся на соборе 809 года. Только знаменитый Дикуил (его ученая деятельность пришлась, правда, на период правления Людовика Благочестивого) был бы в состоянии рассмотреть проблемы того времени на научной основе.

О событиях во внешнеполитической сфере сообщается, что до августа 808 года король Пипин заключил нечто вроде прелиминарного мира, или, другими словами, перемирие с патрицием Никитой, после чего тот покинул адриатическое побережье и отплыл в Константинополь. Так неудачей закончилась франко-италийская попытка подчинить Венецию. К тому же Беат, брат дожа Обелира, вернулся в лагуну, причем уже в качестве почетного консула, и незамедлительно подтвердил оборонительный союз с Восточной Римской империей. В конце концов Венеции из экономических соображений было выгодно обрести широкую независимость, которую легче было сохранить под началом относительно далеко находившегося императора на Босфоре, чем испытывая давление в непосредственной близости со стороны преемника лангобардских королей.

Кроме того, возобновились распри с сарацинами вокруг Корсики, которые после кровопролитных боев за Сардинию вновь устремились на этот остров, устроив в корсиканской гавани серьезное столкновение с маршалом Бурхардом. После не очень успешной операции годом раньше маршал при поддержке флота Пипина направился на защиту острова, и на этот раз удача была на его стороне: мавры потеряли тринадцать кораблей.

Понеся большие потери в живой силе, они были вынуждены отступить. Мавры вроде бы раскаялись в своей атаке на остров Пантеллерия и продаже бедных монахов. Сам Карл настолько высоко оценил достигнутый успех, что поставил об этом в известность понтифика. Папа, однако, указал лишь на придающих силу апостолов Петра и Павла (и еще императора!) да отправил к императору своего прелата, который «скороговоркой» изложил пожелания церкви, то есть напомнил о правовых и имущественных притязаниях Рима на части Корсики, если вообще не на весь остров.

Сообщая о внутренней политике на протяжении 807 года, хронист говорит лишь о традиционном пребывании своего господина на Пасху и Рождество в Ахене, месте совместного пребывания и интимного общения на водах, средоточии учености, дискуссий и поэзии. Вместе с тем с Ахена начинались многочисленные охотничьи маршруты, поэтический резонанс которых прослеживался в так называемом имперском эпосе. Между прочим, раньше этот эпос связывали непосредственно со встречей короля с папой в 799 году в Падерборне.

28 апреля из императорской канцелярии поступила грамота, адресованная монастырю Прюм. Речь шла о передаче владения вследствие осуждения графским судом некоего Годеберта, которому было предъявлено обвинение в кровосмешении и прочих прегрешениях. Отошедшие теперь к монастырю Прюм земли когда-то были получены этим злодеем от самого Карла. Постановление подтверждает, что запрещение инцеста, о котором вновь и вновь упоминалось еще со времен Пипина на соборах и затем в капитуляриях его сына, могло повлечь за собой в случае нарушения весьма чувствительные санкции. В данном случае в выигрыше было аббатство, с которым правителя связывали особо тесные отношения.

-Добавлено-СОЛНЕЧНЫЕ И ЛУННЫЕ ЗАТМЕНИЯ В КОНЦЕ ПРАВЛЕНИЯ КАРЛА ВЕЛИКОГО

Spoiler (expand)

Место наблюдения — Ахен

Небесное тело Дата по юлианскому календарю Местное время в Ахене Характер затмения (полное или частичное, %) Видимость

Солнце 16 сентября 806 года 3 час. 58 мин. 9,1 процента невидимо

Солнце 11 февраля 807 года 12 час. 57 мин. 68,9 процента видимо

Солнце 16 июля 809 года 1 1 час. 46 мин. 58,2 процента видимо

Солнце 30 ноября 810 года 12 час. 32 мин. полное видимо

Солнце 19 ноября 811 года 23 час. 47 мин. 44,9 процента невидимо

Солнце 14 мая 812 года 14 час. 34 мин. 50,5 процента видимо

Солнце 4 мая 813 года 5 час. 21 мин. 94,6 процента видимо

Солнце 17 сентября 814 года 15 час. 34 мин. 60,0 процента видимо

Луна 8 марта 806 года 13 час. 22 мин. полное невидимо

Луна 2 сентября 806 года 0 час. 1 6 мин. полное видимо

Луна 26 февраля 807 года 4 час. 25 мин. полное видимо

Луна 22 августа 807 года 0 час. 27 мин. 98,9 процента видимо

Луна 17 января 808 года 9 час. 46 мин. полутень невидимо

Луна 15 февраля 808 года 20 час. 36 мин. полутень видимо

Луна 1 1 июля 808 года 15 час. 14 мин. полутень невидимо

Луна 10 августа 808 года 2 час. 56 мин. полутень видимо

Луна 5 января 809 года 18 час. 49 мин. 7,9 процента видимо

Луна 1 июля 809 года 4 час. 25 мин. 52,5 процента видимо

Луна 25 декабря 809 года 20 час. 36 мин. полное видимо

Луна 20 июня 810 года 21 час. 28 мин. полное видимо

Луна 14 декабря 810 года 19 час. 42 мин. полное видимо

Луна 10 июня 811 года 13 час. 41 мин. 34,1 процента невидимо

Луна 3 декабря 811 года 23 час. 39 мин. полутень видимо

Луна 30 апреля 8 1 2 года 12 час. 00 мин. полутень невидимо

Луна 24 октября 812 года 0 час. 10 мин. 2,3 процента видимо

Луна 19 апреля 813 года 13 час. 05 мин. полное невидимо

Луна 1 3 октября 813 года 16 час. 08 мин. полное невидимо

Луна 8 апреля 814 года 14 час. 39 мин. полное невидимо

Луна 3 октября 814 года 5 час. 13 мин. полное видимо

Заимствовано из источника: Х.М. Катенкамп

[Аспарух]

ВНУТРЕННИЕ РЕФОРМЫ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА. 808–811 ГОДЫ
ИМПЕРСКОЕ СОБРАНИЕ В ИНГЕЛЬГЕЙМЕ-НА РЕЙНЕ

Spoiler (expand)

В самом конце весны император вновь отправился в свой пфальц Ингельгейм-на-Рейне. Здесь 7 августа он официально удостоверил договор между вюрцбургской церковью и графом Аудульфом. Сделка представляла собой обмен храмами вместе со всеми культовыми предметами. Один из этих храмов являлся бенефицием графа, передача которого или обмен церковным владением зависели от согласия на то короля, тем более что остальные казенные владения графства, остававшиеся в руках священнослужителя (как сына бывшего владельца), составляли предмет обмена. И вновь видна чрезвычайная тщательность, с какой Карл отслеживал раздачу и передачу казенных владений вместе с церковной собственностью, а также важность для него принципа компенсационного урегулирования. Таким образом Карл сохранял свой экономический базис, пресекая расхищение казенного имущества, хотя иногда, как в случае с Прюмом, он превращал меры наказания в благодеяния для религиозных институтов.

В пфальце Ингельгейм-на-Рейне в его вместительном зале состоялся всеобщий рейхстаг, в рамках которого аристократия и особенно церковные сановники преподносили ежегодные дары, имевшие не только культовую ценность. Монарх возложил на собравшихся «обязанность проявлять заботу о правосудии (справедливости) в его королевстве», как свидетельствуют обычно хорошо информированные анналы южнофранцузского монастыря Муас-сак. Эта забота о правосудии во имя справедливости особенно активно проявляется в последние годы правления Карла, пронизывая буквально все его действия. Написанное примерно в 798 году стихотворение Теодульфа Орлеанского «Против судей» является суровым доказательством их предвзятости и продажности на фоне поверхностных знаний правовой материи и общеизвестных процессуальных затяжек. Послание Алкуина архиепископу Арну Зальц-бургскому, в своей митрополии назначенному королевским эмиссаром и тем самым получившему право контролировать графов, судей и епископов, откровенными ссылками на коррупцию и кумовство срывает покров с нередких случаев исполнения обязанностей теми императорскими «администраторами», которые игнорировали служение в интересах всеобщего благосостояния.

Возможно, подобные деликты частично объясняются неодинаковым уровнем собственности между легитимными частными интересами семьи и объективными требованиями исполнения служебных обязанностей. Однако не вызывает ни малейших сомнений, что коррупция глубоко потрясала и без того хрупкие основы правопорядка. Задачам правовой защиты и правового обеспечения еще не соответствовала лабильная система «помощи», опиравшаяся именно на те круги, интересы которых переплетались на имущественной и родственной основе и которых, возможно, только в малой степени волновала объективная оценка соответствующего положения вещей, что способствовало патронажу, растратам и просто отказу суда от правовой защиты. Для высокорангированных королевских эмиссаров исключение не делалось. Эта эрозия ростков государственности как самостоятельной сферы, видимо, получила импульс в последнее десятилетие правления Карла после победы над аварами, которая в результате ограбления известного «кольца» пополнила дарами королевскую казну. Конкурирующие друг с другом аристократия и церковь, лишившись выхода вовне, подчинили себе «государство» изнутри и впредь стали рассматривать его как доставшийся им трофей.

Это забвение права проявлялось и в королевском суде. «Так, какой-нибудь представитель аристократии мог… похвастать: "Когда в пфальце мне предъявляют иск, у меня там всегда есть свои пра-возаступники. Там у меня сколько угодно сродников и друзей, которые, без сомнения, все так устроят, чтобы избежать гнева монарха"».

Жизнеописание Валы, брата аббата Корби Адаларда и, следовательно, кузена императора, повествует о невероятном уголовном деле в Италии, ставшем предметом расследования с участием Валы при дворе: истица — вдова явно не из самого низкого сословия была лишена своего владения судьей, который, собственно говоря, должен был управлять этой собственностью от ее имени. Иск вдовы, направленный самому императору, поначалу окончился ничем, так же как и разбирательство на месте. Когда пострадавшая решительно добивалась понимания при дворе, с ней расправились наемные убийцы, причем последних как свидетелей совершенного преступления постигла та же участь. Лишь с большим трудом, преодолевая упорное сопротивление покровителей разбойника и подстрекателей к убийству, Вале удалось раскрыть заговор и довести это судебное дело до успешного завершения, что, кстати сказать, стало возможным благодаря его высокому положению и не вызывавшей ни у кого сомнения честности.

Таким образом, согласно нашим источникам, жертвами политического, военного и экономического давления оказались часть свободного населения и бедняки, попавшие в полную зависимость от аристократии. Они во все большей степени вместе со своими земельными участками интегрировались в сеньериальную систему жизни и труда, дававшую право распоряжаться землей и обрабатывающими ее людьми. Народ, понимаемый как совокупность сторонников короля и императора и связанный с ним клятвой верности, фактически оказался отстраненным от власти, в результате чего особенно воинский призыв во все большей степени вступал в противоречие с собственными интересами аристократов в администрации и обществе. Мало что или вообще ничего не могли изменить в этом ни угрозы наказания, ни духовные покаяния, ни постоянные увещания, обращенные к королевским эмиссарам и графам. Окончание экспансии невольно привело к усилению центробежных тенденций. По крайней мере на востоке границы империи проходили по Эльбе и Заале. Во все большей степени стали проявляться внутренние противоречия. Нацеленная на умиротворение и компромисс политика Карла в начале нового столетия — это следствие, говоря современным языком, смены парадигмы извне вовнутрь.

Слой средних землевладельцев тоже относился к потребностям королевства выжидательно и даже отрицательно. В одном капитулярии (летом 807 года), очевидно, в связи с обрушившимся на страну голодом, никак не отмеченным в источниках, Карл напоминает всем бенефициариям об их воинской обязанности и излагает детальные квоты и правила призыва, в которых проводится различие между мелкими землевладельцами и «нормальными» крестьянами. Свободные крестьяне, владеющие более чем тремя и не более пятью дворами, согласно установленным правилам, обязаны участвовать в военных походах. При числе дворов менее трех контингент призываемых составляется из менее имущих. Так примерно (число «три» рассматривается как исходное) 512 шесть владельцев на полдвора сводятся в одну расчетную единицу. «Тот же, кто оказывается настолько бедным, что не обладает ни батраками, ни собственной землей, обязан отчислить один шиллинг». Тем самым к владельцу шестого двора поступают пять шиллингов как базовая сумма для экипировки одного воина во исполнение воинской обязанности.

Хотя в 807 году не было никаких военных походов, предписывается, чтобы «верные нам «капитаны» до середины августа собрались на Рейне вместе со своими людьми, повозками и дарами на объявленный смотр». Для этого королевские эмиссары в своих регионах должны призвать вассалов и обеспечить необходимое пополнение согласно повелению монарха. Неуверенность в отношении числа участников, по-видимому, возрастала вместе с неодобрительным отношением к военным походам вообще.

Характер предания позволяет говорить еще об одном тексте того же года. Судя по всему, он появился также на этом имперском собрании в Ингельгейме-на-Рейне. Речь идет о соблюдении сроков судебного разбирательства, ибо графы, очевидно, вместо того чтобы явиться в суд, предпочли охоту и прочие развлечения. В документе говорится, что им следует брать пример с королевского суда. И вновь главным в постановлении является вопрос о военном призыве, ибо разногласия возникли, по-видимому, насчет участия фризов и саксов. Поэтому император разъяснил, что при подготовке экспедиций в Испанию и в земли аваров мобильные призывные группы в составе шести саксов должны выделить из своей среды одного «призывника» и соответственно экипировать его. Если же речь идет о походах против их непосредственных соседей, встать на защиту своего отечества обязан каждый без исключения.

В отношении фризов в тексте говорится, что на военные смотры-парады графы, королевские вассалы и все кавалеристы должны являться во всеоружии, в то время как остальные воины, то есть пехотинцы, обязаны выделять опять-таки одного из шести предполагаемых призывников. Видимо, такой строго дифференцированный количественный и качественный призыв в соответствии с имущественным статусом и удаленностью смотров был тогда нормой. Ополчения в классическом смысле слова не существовало. Данные о 35 000 конников и 100 000 пехотинцев, якобы имевшихся в распоряжении Карла, представляются откровенным вымыслом. Даже если бы эти цифры были столь значительны, подобный призыв вступил бы в непримиримое противоречие с принципами структуры командования, военного обеспечения и характера военных действий того времени. «Международное» войско, появившееся в июле 1099 года у стен Иерусалима, по достоверным данным, насчитывало не более 1300 или 1500 кавалеристов и 22 000 пехотинцев вместе с обозом.

Далее этот важный капитулярий как бы ревизует реальное состояние королевских бенефициев, главным образом поместий. Осуществляется их инвентаризация и подвергается контролю состояние от погреба до крыши, включая освещение. Как и в Ним-вегенском капитулярии, указывается на запрет из прекариев делать аллоды, а арендуемую землю считать своей собственной. С этим увязываются доходы и дополнительные прибыли бенефициев, которые фиксируются в специальном перечне и через королевских эмиссаров направляются в королевский двор и еще викарию соответствующего графа. Кроме того, все пользующиеся привилегиями обязаны докладывать, «чтобы мы знали, кто они и как обстоит дело с их бенефициями». Еще один деликатный момент касался выяснения, какие участки земли в лучшем состоянии — арендованные или владения на правах собственности: «Дело в том, что нам стало известно: некоторые вассалы, забросив бенефиции, обновляют свои аллодиальные владения». Эта жалоба прозвучала уже в 789 году и только в 802 году получила отражение в королевских указах.

Указанным капитуляриям созвучно напоминающее поручение послание императора своему сыну Пипину, королю Италийскому, который также обличает безобразия, связанные с противоправным притеснением свободных крестьян и церквей герцогами, гастралдами, судьями и прочими сановниками, типа сокольничих и егерей, в своих районах претендовавших на постой и пристяжную лошадь. Они наносили немалый ущерб храмам и монастырям, требуя для себя мяса и вина, одновременно подчиняя их своей власти. Карл призывает сына покончить с этими безобразиями во имя восстановления «мира церквей» и тех, кто им служит, а также на благо спасения души тех и других. Кроме того, правитель повелевает «официально ввести в действие и обнародовать» добавленные в 803 году к законам лангобардов главы, чтобы упредить «ваше и наше возражение» насчет того, что данные предписания изданы в нарушение правовой формы и потому недействительны. В соответствии с этим за убийство свободнорожденного священнослужителя полагается тройной выкуп (вергельд), также тройной штраф предусматривается за нанесенное телесное повреждение. Даже по другую сторону Альп человек, имевший священнический сан, в этом архаичном обществе часто оставался беззащитным и уязвимым.

-Добавлено-ВЕНЕЦИЯ И РИМ В ПОЛИТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ ФРАНКОВ

Spoiler (expand)

Перед лицом явного превосходства Византии на море король Пипин до августа 808 года был вынужден поддерживать перемирие с командующим Адриатическим флотом Восточной Римской империи Ницетасием. Но даже несмотря на отсутствие собственного флота в Западной Адриатике, позиции франков в этом регионе были крайне слабыми еще потому, что олигархии в торговых центрах ориентировались на Византию. Несмотря на все усилия Карла (и Пипина), империя франков оставалась «сухопутной державой».

И в остальном дела на юге складывались для императора не лучшим образом. Если судить по двум посланиям папы Льва III, отправленным Карлу в конце марта и в конце апреля 808 года, уже годом раньше выявились разногласия между римским понтификом и королем Пипином. Они касались как охраны побережья от пиратов-сарацинов, так и требований Римской церкви о реституции патримониев на острове Корсика, побережье которой было освобождено лишь мавританским флотом.

На эти патримонии папа Адриан I обратил внимание короля франков еще в 778 году. Опять же судя по переписке с папой, возможно, еще в конце 807 года Карл направил в Рим миротворческую миссию в составе высокопоставленных деятелей, среди них были граф Гельмгауд, которого Карл еще в 802 году вместе с епископом Амьенским Иессе послал к императрице Ирине, и граф Гунфрид, первый сановник недавно включенного в так называемое Каролингское графство швейцарского кантона Граубюнден с центром Кур, в результате чего было покончено с единоличным (епископским) правлением Викторидов. Получив мандат своего господина императора, эмиссары дали понять папе, что не исключена возможность его встречи с королем Пипином во время поста 26 марта 808 года. Однако король не долго думая отверг эту дату и перенес встречу на 16 апреля, то есть уже после Пасхи. Но и этот срок соблюсти не удалось, ибо, согласно новой инструкции Карла, эмиссары направились к королю Пипину, чтобы договориться с ним о более подходящем месте встречи. Таковым, по-видимому, едва ли мог быть Рим.

Император решил не пускать дело на самотек и, судя по всему, стал лично контролировать все детали этой дипломатической инициативы, прежде всего время и место встречи, от которых в значительной степени зависели ход переговоров и характер принимаемых решений. Наверное, Карлу припомнился собственный опыт, приобретенный им самим несколько лет и даже десятилетий назад на могилах апостолов, у гробницы апостола Петра. Наверное, монарх не мог не погрузиться в воспоминания о мистическо-сакральной ауре того места, которое по крайней мере помогло пойти на столь серьезный для его сознания компромисс. Намеченная встреча закончилась ничем. А папа, как и прежде, был вынужден обращаться к императору за советом и поддержкой для себя и для короля. Политические полномочия «промежуточной власти» однозначно определялись волей императора, их отца и господина, особенно в «римских» делах. Сам вопрос о реституции патримониев на Корсике так и не сдвинулся с места. Королевские эмиссары через Равенну вернулись домой. По свидетельству папских источников, которые прямо источают неприязнь к древнему экзаршему городу, эмиссары стали якобы свидетелями «постыдных действий» со стороны архиепископа во время трапезы в Вербное воскресенье. Видимо, местный архипастырь стал откровенно агитировать против святого отца и его амбиций в отношении Равенны.

Рождество 807 года и Пасху 808 года Карл по традиции провел в Ахене. По свидетельству хрониста, зима выдалась более чем мягкая, что стало благоприятной питательной почвой для возникновения разных эпидемий. Эти природные наблюдения опять-таки дают объективные объяснения вопиющих проблем со снабжением. Первое десятилетие нового миллениума было отмечено обнищанием широких масс населения. Социально-экономическое давление на свободное крестьянство возрастало, и одновременно сокращался военно-политический потенциал монарха, что ограничивало свободу его действий.

С наступлением весны 808 года император вновь отправился в Нимвеген, где провел предпасхальное время, прежде чем снова вернуться в Ахен на праздник Воскресения Христова.

-Добавлено-ВМЕШАТЕЛЬСТВО В СОБЫТИЯ НА БРИТАНСКИХ ОСТРОВАХ

Spoiler (expand)

Еще будучи в Нимвегене, Карлу пришлось заниматься судьбой изгнанного короля Северной Умбрии Эдвульфа, который, согласно одному посланию папы, относился к числу преданных своему императору. В 796 году Эдвульф стал преемником Этельреда. Так называемые анналы Линдисфэрне даже утверждают, что король в следующем году взял в жены дочь Карла. Это, разумеется, ложное утверждение, однако речь могла идти о какой-то франкской аристократке. Тогда советник Карла — англосакс Алкуин переписывался с соотечественником королевского звания и затем сообщил, что тот, как и все «короли шотландцев», под воздействием щедрости Карла согласился стать его подданным и рабом.

Алкуин вновь дал волю своему дидактико-педагогическому таланту и переправил королю (и соотечественнику) с целью ознакомления своего рода кодекс поведения, правда, без особого успеха. Эдвульф супруге предпочел наложницу, из-за чего разгорелся спор с архиепископом Йоркским. После смерти Алкуина в 804 году контакт оборвался. Король был вынужден бежать, но в начале 808 года он объявился в Нимвегене, чтобы поведать императору о своем бедственном положении. В свою очередь, Карл поставил в известность об этих событиях папу, который для изучения вопроса отправил на остров своего легата. Тот также сделал промежуточную остановку при дворе, а потом был с почетом препровожден на судно для Переправы на другой берег. Несмотря на договоренность, папский легат на обратном пути не появился больше у императора, равно как и приданный ему человек от архиепископа Йоркского.

Видимо, неспроста Карл почувствовал, что против него плетется какая-то интрига, — до его сознания дошло, что Льву III, наверное, важно было сыграть на опережение в смысле обладания информацией в столь деликатном деле, при рассмотрении которого Святейший престол желал играть первую скрипку. Понтифику пришлось использовать все средства, чтобы рассеять сомнения правителя франков. Поэтому папа счел уместным предоставить своему союзнику «в оригинале» всю информацию, полученную по данному вопросу непосредственно из Англии, да еще сопроводил это просьбой вернуть все отправленные из Рима документы. Одновременно понтифик извинился за неподобающее поведение легата, плохо ориентировавшегося в окружающем мире. Согласно нашему надежному источнику, столь странный инцидент разрешился таким образом, что примерно в конце того года представители папы и императора (среди них называют нотариуса Ротфида, который, будучи аббатом влиятельного фландрского монастыря Святого Арманда, скончался в 827 году) «возвратили изгнанного короля в его королевство».

Джон Майкл Уэллис-Хэдрил, крупный знаток раннего этапа истории средневековья не только Британских островов, выдвинул серьезную гипотезу о том, что король франков видел в Эд-вульфе не столько «преданного и верного» себе, как доказывает Эйнхард, сколько прежде всего «помазанника Господня», члена семьи королей, которому он обязан был помочь из чувства солидарности. Впрочем, восстановление изгнанного короля в правах было следствием главным образом демарша папы перед архиепископом Йоркским, а не проявления «мощного слова» Карла. Тем не менее в этом эпизоде не в последнюю очередь проявляется влияние императора франкского и императора христианского, который, за исключением Беневенто и Астурии, владел всей Западной ойкуменой континента, разумеется, с неодинаковой степенью воздействия на жизнь его народов.

-Добавлено-РЕФОРМАТОРСКИЕ КАПИТУЛЯРИИ ПОСЛЕДУЮЩЕГО ПЕРИОДА

Spoiler (expand)

В противоположность относительному спокойствию во внешней политике в эти годы заявил о себе целый поток капитуляриев, посвященных внутренним делам. Число их, согласно все еще сохраняющему свою достоверность источнику Моnumenta Germaniae Historica[84], составило целых тридцать пять, хотя, разумеется, все издания поддаются четкому датированию.

Именно эта сплошная полоса законодательных и административных мер убеждает потомков в распаде империи Карла на ее конечном этапе существования, в то время как многое фактически указывает на то, что только в ослаблении внешнеполитических военных устремлений император вновь обретает силы для того, чтобы беспощадно вскрывать давно уже обнажившиеся непорядки и настаивать на их устранении. Это касалось управления, прежде всего правосудия и военной сферы, но также обширной области церковных и вообще религиозных отношений, затрагивавших фундаментальные аспекты христианского сообщества, образа жизни и морали, а также ответственности монарха в потустороннем мире.

И вновь в монарших указах рассматриваются вопросы воинского призыва, отлучения в случае сознательного неисполнения воинской повинности. Судя по всему, особенно трудно было побудить к участию в воинском призыве «придомных» вассалов графов, епископов и аббатов, а также самого монарха, ибо они приводили в свое оправдание, как правило, «служебные» обязанности при соответствующем дворе. Еще одна проблема была связана с выкупом этих обязанностей, который, с одной стороны, означал желанное обогащение графов и их управляющих, а с другой — часто оборачивался своего рода двойным бременем, поскольку с тех, кто уже внес свою долю на вооружение и экипировку воина, вновь требовали выкупные платежи.

Новая система воинского призыва показалась императору настолько значительной, что он распорядился изготовить не менее четырех экземпляров соответствующего постановления: один предназначался для королевских эмиссаров как контролирующей инстанции, второй — для графов на исполнительном уровне, третий — для чиновников, отвечавших за соответствующий воинский контингент, и, наконец, один экземпляр для канцлера. Этот дифференцированный процесс письменного распределения обязанностей франкской администрации на центральном этапе правления династии Каролингов потребовал, по крайней мере в северо-восточной части огромной империи, резкого повышения элементарной грамотности — чтения и понимания латыни как Lingua franca[85], в то время как прежде письменные навыки долгое время оставались уделом специалистов. Сам Карл, предпринимая соответствующие усилия, служил примером для своих современников, о чем нередко упоминалось в разных источниках.

Многочисленные предписания тех лет, вновь связанные с необъятной сферой юриспруденции, судопроизводства и справедливости в широком смысле слова, решительно отвергают лжесвидетельство, клятвопреступление, а также самосуд, который должно исключать путем общепринятой процедуры и уплаты выкупа (вергельда).

Обращается внимание на разбойников и лиц, скрывающихся от суда и следствия; упоминаются волнения в обществе, которые неизменно вновь и вновь подавляются. Вместе с тем впечатляют положения об охране побережья и строительстве судов. Это свидетельствует о неожиданном появлении в то время на боеспособных быстроходных судах норманнов из Скандинавии, наводивших страх своими набегами на селившихся в нижнем течении таких крупных рек, как Рейн, Маас, Шельда, Сена и Луара. Также встречаются списки жалоб на притеснение людей, приписанных к сыновьям и дочерям Карла, со стороны графов и королевских эмиссаров (!). Окончание экспансии привело к тому, что во всех областях обострилась конкуренция элит, для которых мало что значили интересы королевства.

Под рубрикой «О мире в отечестве» упоминается широко распространенное фальшивомонетничество. Предотвратить или ограничить его можно только в том случае, если пускать в обращение отчеканенные при дворе пфенниги, которые тогда именовались «дворцовыми денариями». Правда, монопольного положения королевские монетные дворы добиться не смогли ввиду обширности империи, отсутствия общепризнанной денежной единицы и множества конкурентов в борьбе за доход от чеканки денег. Впрочем, строгое соблюдение этого предписания оказалось бы контрпродуктивным и нанесло бы торговле в целом серьезный урон. Зато в сложившейся ситуации удалось отчеканить новый денарий весом 1,7 г серебра и таким образом обзавестись монетой, получившей распространение на всей территории империи франков, несмотря на незначительные колебания в весе и огромное число монетных дворов к западу от Рейна и к югу от Альп. Как уже говорилось выше, этот денарий стал «евро» эпохи средневековья.

Борьба с подделкой монет, за которую фальшивомонетчику отрубали правую руку, сочеталась с регулирующими вмешательствами в торговые операции, которые представляли собой нечто среднее между предложениями «черного рынка» и откровенным мошенничеством. Так, например, запрещалось торговать ночью чем-либо, кроме продовольственных товаров и фуража. Категорически возбранялось выставлять на продажу золотые и серебряные сосуды, драгоценные камни, рабов, лошадей и животных. Видимо, эти меры были призваны исключить последующие мучительные споры о предметах, приобретенных в полумраке.

Также императору хотелось сохранить за собой право устанавливать максимально высокие цены на одежду, мех куницы и выдры, подобно тому как однажды он согласовывал с королем Оффой уровень цен на теплую одежду, а также договаривался о ее допустимой длине. Из этих предписаний, безусловно, нельзя делать вывод о глубоком понимании Карлом и его советниками вопросов экономики.

Стародавние церковные нравоучения и предписания мешали пониманию глубинных закономерностей торговли, и эта дилемма в перспективе не могла не оказать отрицательного воздействия на общее развитие экономических процессов. Равным образом запрет на введение новых пошлин или новых дорожных сборов доказывает, что экономика в основном рассматривается как статичная сфера, находящаяся под чьим-либо покровительством, а не как экспансивный сектор с дополнительными возможностями для фискальных доходов.

Обширное место в капитуляриях отводится беглым крепостным, на возвращении которых настаивают их хозяева или которые вынуждены покинуть двор, поскольку в результате их хозяин получает возможность уклониться от требования о возмещении ущерба со стороны третьих лиц в связи с совершенными злодеяниями. И вновь к графам обращено увещевание не притеснять свободных крестьян и не требовать от них неправомерных услуг, за исключением, пожалуй, службы королю и воинского призыва. От них ожидается знание законов, сообразно которым они обязаны действовать, чтобы никто не подвергся недопустимому обхождению и чтобы закон не стал предметом самовольного изменения.

С тех давно минувших времен до нас дошел письменный запрос одного королевского эмиссара, пытавшегося составить определенное мнение по некоторым правовым вопросам. Во главе его списка — проблемы взимания пошлины и вопрос о правовом статусе детей, родившихся от брачных уз холопов и крепостных со свободными женщинами. Эти «Ггапса» или «со!опа» являлись составной частью сеньериальной власти, статус которых по происхождению (когда-то они считались свободными крестьянками) был несравним с положением закрепленных за хозяйственным двором служанок. Далее следует характерное правовое разъяснение, что на территории империи существуют только «свободные или холопы». Поскольку «со!опа» фактически же не свободны, так как сохраняют статус зависимых крестьян.

Реальное положение все больше определяется правовым качеством двора как хозяйственной единицы, а не изначальным личным статусом. Прочие вопросы определяются принадлежностью лиц, рожденных от связи холопа с «соlona», которые, в свою очередь, привязаны к разным господам. Вместо конкретного решения следует рекомендация: «Разбирайтесь и поступайте исходя из того, что нет никого, кроме свободного и холопа».

Также обсуждается и репрессивно ограничивается правовая возможность отпускной процедуры: если лица, претендующие на получение отпускной грамоты, рождены холопом и свободной женщиной, это должно происходить в присутствии их господина; если же они появились на свет после его смерти, то остаются несвободными, как и их родной отец. Законодатель вовсе не способствует появлению таких мезальянсов, скорее, они должны оставаться исключением. Так, холоп не имеет права доказывать перед судом шеффенов подлинность своей отпускной грамоты, в то время как господину предоставляется шанс, «если он это может», доказывать, что соответствующий документ сфальсифицирован, чтобы вновь стать обладателем холопа.

Наконец, встречается констатация положения об отказе от подчинения епископов, аббатов и других представителей знати, не желающих признавать вердикт суда королевских эмиссаров или даже игнорирующих обязанность своего появления при дворе. В этом случае их имена должны фиксироваться и доводиться до сведения императора. Надежда на улучшение положения связана с увещеванием королевских эмиссаров, которое по своему эмоциональному настрою представляет смесь отчаяния и уверенности: «Мы также приказываем нашим эмиссарам делать то, что многие годы повелевали делать в наших капитуляриях на территории всей нашей империи — учиться, соблюдать и обращать в навык то, что они сейчас тщательно познают и стараются обновить к нашей пользе и ко благу всех христианских людей, по мере возможности оценивая приобретенный опыт и доводя его до совершенства. И пусть они ежегодно извещают нас, кто хотел бы исполнить в этих благих трудах благодарение, воспринятое Богом и нами. А кто проявит небрежение, против того будут приняты меры наказания, сообразные степени небрежения, дабы это другим страхом обернулось». Очевидно, что данное предостережение оказалось тупым оружием в борьбе за учреждение порядка и справедливости.

-Добавлено-ДАТСКИЙ КОРОЛЬ ГОТФРИД И ВОЛНЕНИЯ НА СЕВЕРНОЙ ГРАНИЦЕ

Spoiler (expand)

Между тем на севере империи франков назревали определенные события: в лице датского короля Готфрида на горизонте вновь появился противник, который стал угрожать подрывом с таким трудом отлаженной политики взаимопонимания с саксами. Не случайно, что последний раздел своей «военной главы» биографии Карла Эйнхард посвящает конфликту франков с норманнами, которые вначале занимались морским пиратством, а потом, используя огромную флотилию, принялись опустошать побережье Галлии и Германии. Если верить Эйнхарду, датчанин Готфрид страдал манией величия. Так, он объявил Саксонию и Фрисландию своими провинциями и даже стал готовиться к военной экспедиции против Ахена. Это был своего рода пролог драмы викингов всего IX столетия.

Вначале Готфрид, причалив к побережью, напал на ободритов, языческих союзников франков на другом берегу Эльбы, вождь которых Дражко характеризуется в анналах Лорша даже как «вассал господина короля». Это нисколько не противоречило фактам, ибо по окончании войны с саксами в 804 году Карл передал земли разбитых трансалбингеров их непосредственным соседям. Несмотря на военные успехи, войска датчан были рассеяны и вскоре агрессор был вынужден снова отступить. Среди погибших оказался и брат короля — Регинальд, однако датчанам удалось занять несколько славянских укрепленных пунктов. Кроме того, они обратили в бегство князя Дражко и взяли в плен еще одного предводителя, которого вздернули на виселицу. При поддержке вильцев, заклятых врагов ободритов, этот регион продолжал платить Готфриду дань.

Прежде чем вернуться в Данию, Готфрид разорил еще один торговый пункт, Рерик, а тамошний купеческий люд, хотя они предлагали ему серьезное отступное, норманны увели с собой, возможно, в Шлезвиг на реке Шлей, а скорее всего в Ганшхабу на противоположном берегу, который тем самым приобрел еще большее значение как перевалочный пункт в отношениях между Северным и Балтийским морями. Рерик был расположен на землях ободритов, неподалеку от главной крепости Мекленбург. Недавние раскопки доказали существование канувшего в Лету Рерика, находившегося, несомненно, вблизи Гросштрёмкендорфа, примыкавшего к Висмарской бухте. Современные исследователи полагают, что погибший торговый центр представлял собой муль-тиэтнический торговый порт на побережье Балтийского моря и, таким образом, относился к тому же типу поселений, что и Бирка на озере Меларен в Швеции или Старая Ладога.

В Шлезвиге Готфрид принял решение построить так называемый Даневерк (пограничный вал) для укрепления границы в южном направлении. Это сооружение представляло собой как бы «засов» между Северным и Балтийским морями, расположенный на северном берегу реки Эйдер (в Шлезвиг-Голштинии), перекрывавший доступ в Ютландию между реками Шлей и Эйдер. Вытянутая искусственная граница состояла из нескольких участков в виде могучих земляных валов, частично укрепленных деревянными палисадами, а впоследствии замененных на стены из булыжника и рвы. Граница представляла собой сплошную линию и прерывалась там, где ставили ворота для проезда. Состоявшую из трех валов старейшую систему можно датировать 737 годом. Вторая очередь строительства, возможно, основного вала, осуществлялась при Готфриде. А третий этап по укреплению и усовершенствованию этих сооружений приходится на период напряженности датско-франкских отношений примерно в 968 году.

Получив эти сообщения с другого берега Эльбы, Карл среагировал незамедлительно, ибо подобное развитие событий могло иметь серьезные последствия для империи в бассейне Эльбы и за его пределами. В район «мокрой границы» монарх направил своего уже испытанного в военных походах сына Карла с сильным воинским контингентом, состоявшим из франков и саксов. Перед ними была поставлена задача «оказать сопротивление безумному королю, если тот вздумает напасть на саксонскую границу». Когда Карл добрался до Нижней Эльбы, Готфрид после кровопролитных столкновений, вероятно, уже стал отступать. Однако вместо того чтобы ограничиться боевым охранением, король велел навести переправу через Эльбу. Оказавшись на другом берегу реки, войска опустошили земли линонов и смелдингов, племен, населявших земли близ Эльбы между ободритами и вильцами. Затем якобы без потерь Карл вернулся на земли саксов. Фактически же эта кампания успеха не имела. Кроме того, в ходе ее погибло немало франков. В итоге не получилось умиротворения племен, которые из неприязни к ободритам предпочли примкнуть к датчанам, не удалось приобрести и союзников для заключения нового пакта. Эта военно-политическая неудача, видимо, усилила недовольство, которое вызвали воинский призыв и его осуществление с помощью суровых штрафов.

Безуспешность этой военной операции нашла отражение в монаршем приказе, написанном после возвращения войск в конце года, о создании двух укрепленных пунктов на другом берегу Эльбы. С определенной долей уверенности можно утверждать, что одним из них был Хобуки, который, несмотря на сопротивление монаршего эмиссара и восточносаксонского отряда, был захвачен и разрушен вильцами. О втором пограничном укреплении ничего не известно. Даже Эйнхард два десятилетия спустя вынужден признать, что вовсе не военные успехи франко-саксонских отрядов стали временным заслоном для угрозы вторжения норманнов, а насильственное устранение воинственного и надменного короля датчан одним из его «сателлитов».

Насколько опасным было плавание в Северном море, из-за того что в нем пиратствовали норманны, датчане или викинги, видно из свидетельства о возвращении изгнанного из Северной Умбрии короля Эдвульфа, в ходе которого римский диакон Адульф на обратном пути попал в руки пиратов. Они вновь переправили его на остров, где диакон был выкуплен одним из дружинников восстановленного в своем монаршем достоинстве правителя. Эта история дает также пример широко распространенной в ту эпоху работорговли.

Хронист завершает свое годичное свидетельство стереотипным замечанием, что Рождество 808 года и Пасху 809 года император провел в Ахене.

-Добавлено-ПОЛИТИКА, ПРОВОДИМАЯ ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ АЛЬП И ПИРЕНЕЕВ, А ТАКЖЕ НА ДРУГОМ БЕРЕГУ ЭЛЬБЫ

Spoiler (expand)

В водах Адриатики по истечении перемирия в августе 808 года возобновился военный конфликт между греками и франками. Византийская флотилия, появившаяся вначале у Далматского побережья, а потом бросившая якорь в Венеции, проверила свою боеспособность на расположенном к югу от Венеции торговом центре Комачо, впоследствии непримиримом конкуренте Сере-ниссимы, который долгое время пользовался расположением правителя франков. Тем не менее соединение кораблей было обращено в бегство и вернулось в Венецию. Как и его предшественник, этот командующий византийской флотилией тоже добивался согласия с королем Пипином, чему, однако, помешала жесткая позиция дожей, пытавшихся извлечь для себя максимальную политическую выгоду из напряженности в отношениях между Востоком и Западом. Между тем этой опасной игре вскоре было суждено закончиться, поскольку деятельный император Никифор, который решительно противился стремлению Карла добиться признания как кесаря Запада, устремил взгляд на Балканы, где пытался по мере сил воспрепятствовать продвижению паннонских болгар на юг. Под началом своего вождя Крума болгарам уже удалось разрушить пограничное укрепление Сердику. На восточном же фланге для византийцев напряженность спала в результате смерти великого халифа Харуна ар-Рашида и последовавших за ней внутриарабских трений. Что Адриатика находилась где-то на обочине византийской политики, доказывает хроника свидетеля того времени Феофана, которая вообще обходит стороной события, происходившие у побережья Истрии и Далмации.

По другую сторону Пиренеев, в Испанской марке, на юго-востоке возобновились столкновения. Поэтому король Людовик с войском выдвинулся к Тортосе, расположенной в устье реки Эбро. Однако помышлять о победном овладении укрепленным городом в обозримом будущем не было оснований. Очевидно, это передвижение войск было нацелено на то, чтобы после взятия Барселоны создать простирающуюся до самой реки Эбро своеобразную буферную зону для изоляции эмирата Кордова. По свидетельству так называемого Астронома, автором этого плана был сам король Людовик, решивший штурмовать Тортосу с помощью осадных приспособлений, таранов и метательных машин. Тогда жители города («военная удача явно была не на их стороне») предпочли отдать ключи от города, которые король передал своему отцу. Фактически же осада однозначного успеха не имела. Согласно арабским источникам, Людовик даже потерпел неудачу. В любом случае возвращение его не было отмечено особым триумфом. Следующий поход против исламского противника, состоявшийся предположительно в 811 году, был связан со взятием Уэски. Его вновь возглавил один из монарших эмиссаров.

809 год был небогат на значительные события. Это видно из одного свидетельства, в котором говорится, что тогда «греческие горные жители» разграбили «морской город» Популонию, расположенную неподалеку от Пиомбино. Кроме того, испанские сарацины вновь совершили набег на Корсику. Они полностью опустошили епископскую резиденцию, не тронув лишь самого епископа, стариков и больных.

Внимание хронистов вновь привлекают к себе Север и Северо-Восток империи. Так, Готфрид, который еще годом раньше своими вылазками против ободритов серьезно угрожал интересам франков, дал знать императору через своих купцов, что ищет с ним согласия, а нарушение мира произошло по вине ободритов. Поэтому послам обеих сторон надобно встретиться на границе его империи на берегу Эльбы для обсуждения и выяснения возникших проблем. Карл согласился с этим предложением. На реке Штёр состоялась встреча, но никаких практических результатов она не дала. Зато определенную пользу из этого мероприятия извлек изгнанный князь ободритов Дражко, который заключил с норманнами нечто вроде сепаратного мира, передав им своего сына в качестве заложника.

Благодаря саксонскому пополнению он покорил своих старых противников — вильцев и смелдингеров и еще, наверное, линонов, в результате чего в нижнем и среднем течении Эльбы был восстановлен прежний политический порядок.

Карл воспользовался сложившейся ситуацией и заложил на другом берегу реки крепость и разветвленное укрепление, чтобы быть во всеоружии на случай новых датских набегов. Справа и слева по течению Рейна были сформированы отряды и одновременно своего рода гарнизон, обеспеченный оружием и всем необходимым. Было выбрано подходящее место — расположенный на реке Штёр Эзесфлет, из которого впоследствии вырос Итехо. Возглавил все это «предприятие» граф Эгберт, вместе с другими саксонскими графами примерно в середине марта приступивший к строительным работам. До того подобные укрепления уже были возведены в среднем течении Эльбы близ Магдебурга и Халле и кое-где еще. Можно предположить, что в целях обеспечения переправы через Эльбу была построена крепость Артлен в районе Бардовика.

Эта переправа была крайне важна, поскольку Дражко убил один из вассалов датского короля в разрушенном Готфридом торговом Рерике в висмарской бухте, в результате чего хрупкий мир грозил вылиться в открытые столкновения.

Последним внешнеполитическим свидетельством, которое одновременно обрамляет немногие замечания нашего хрониста по внутриполитическим делам 809 года, является указание на критическое положение по другую сторону Пиренеев. Когда там скончался командующий пограничной марки граф Ореол, энергичный наместник Сарагосы и Уэски Аморес, не теряя времени, завладел франкскими укреплениями. Правда, одновременно он направил императору посольство с предложением мира и готовностью признания верховной монаршей власти, на что, учитывая тогдашние властные отношения, особого мужества вовсе не требовалось. Год спустя Карл согласился с этим предложением. Может быть, неудача Людовика при штурме Тортосы послужила ему предостережением не переоценивать собственные силы. Поэтому в Северную Испанию отправилась целая миссия, к которой Аморес обратился с просьбой о помощи в проведении встречи с «блюстителями испанской границы», подтвердив свою готовность признать главенство императора. Эту идею не суждено было реализовать. Как было неоднозначно заявлено: «Хотя император дал свое согласие, эта идея по разным не зависящим от нас причинам своего логичного завершения не получила». Последняя информация годичного свидетельства хронистов касается очередного полного лунного затмения 26 декабря 809 года.

-Добавлено-СОБОР 809 ГОДА

Spoiler (expand)

Значительное явление 809 года хронист отмечает настолько лаконично, что из его записи нельзя составить глубокого представления о самом событии: после своей осенней охотничьей прогулки в Арденнах император вернулся в Ахен и там «провел собор об исходе Святого Духа — что есть весьма спорный вопрос, первый импульс которому дал некий монах из Иерусалима по имени Иоанн. Чтобы сформулировать вероучительный взгляд на сей вопрос, к папе Льву в Рим были направлены епископ Вормский Бернар и Адалард, аббат монастыря Корби. Кроме того, на этом соборе обсуждался вопрос о состоянии церквей и происходящих в них переменах, о которых утверждают, что в храмах служат Богу, но об этом ничего не было, решено по причине масштабности вопроса». Так, в ноябре в Ахене произошло церковное собрание, которое, с одной стороны, взялось дебатировать об исходе Святого Духа, а с другой — вознамерилось обсуждать общие темы церковного устройства и образа жизни клириков, монахов и монахинь. Учитывая необъятные рамки ожидаемого урегулирования, усилия оказались безрезультатными, ибо времени оставалось слишком мало — зима была уже на пороге.

В богословском плане речь шла о догмате веры как комплексной проблеме проистекания Святого Духа — только ли от Отца или же от Отца и Сына. Споры вокруг так называемой формулы филиокве уже на Франкском соборе 767 года под председательством короля Пипина привели к столкновению местных епископов с греческими представителями. Символ веры II Вселенского собора в Константинополе содержал следующую формулу символа веры, которая еще потому была обязательной, что III Вселенский собор 431 года в Эфесе, а вслед за ним и Халкидонский собор 451 года, категорически запретил вносить какие-либо поправки в Symbolum Niceanum-Constantinopoliyanum[86] «[Я верую] во Святой Дух, Господа и Подателя жизни, исходящий от Отца. Вместе с Отцом и Сыном почитаю и поклоняюсь Духу Святому, изреченному устами пророков». Отец церкви Амвросий и некоторые другие в IV–V веках дали богословское предвосхищение последующей католической формулы филиокве, которая впервые получила свое законченное обоснование на третьем соборе в Толедо 589 года: «Святой Дух равным образом требует от нас почитания, причем следует научать, что он проистекает от Отца и Сына».

Символ веры Ошгщие конца VI столетия доказывает, что это учение почти одновременно укоренилось в галльской церкви. Свидетельства включения этого добавления в символ веры встречаются также в англосаксонских текстах последней четверти VII века. На упоминавшемся Франкском соборе в Жантии 767 года возникли споры между «римлянами и греками» о Святой Троице, формуле филиокве и о почитании икон. В источнике Libri Carolini, который прежде всего преследовал цель непринятия решений второго Никейского собора 787 года и выражения критического отношения к соборным положениям о почитании икон, основной удар направлялся против патриарха Константинопольского Тарасия и его мыслей о том, что Святой Дух через Сына проистекает из Отца. Это утверждение подверглось осуждению как лжеучение, бросающее вызов истине.

Для отцов Регенсбургского (792 год) и главным образом Франкфуртского (794 год) соборов, увлекшихся опровержением и осуждением так называемого адоптианства, то есть учения, согласно которому Христос как человек может быть лишь приемным сыном Бога-Отца, именно формула филиокве имела решающее значение как доказательство безграничной божественности Христа в Святой Троице[87], которая одновременно опровергла его расщепление на две сущности и, таким образом, отвергла адоптианство как таковое. Советчик Карла Алкуин по желанию своего господина составил трактат на эту тему, который в живой и ученой манере отстаивал франкский символ веры. В том же ключе аргументировал свои взгляды на Сивидальском соборе 796–797 годов епископ Аквилейский Павлин, который даже потребовал от каждого выучить наизусть обогащенный тем самым символ веры во имя собственного спасения души. В отношениях с Римом этот важный вопрос в любом случае не вызвал особых разногласий, хотя в качестве символа веры матери всех церквей только апробированный соборами символ, а именно без добавки о филиокве, пробивал себе дорогу.

Чрезвычайно актуальный вопрос вновь занял свое место в сознании богословов и самого Карла, толчок этому дала сфера, в которой непосредственно столкнулись греческое вероучение и его франкское толкование. В Иерусалиме разгорелся ожесточенный спор, о деталях которого мы достаточно хорошо информированы из нескольких посланий, адресованных папе и императору, из сборников материалов, например из характерного для римских нравов составлявшегося по памяти протокола, а также из жизнеописания грека Михаила Синкеллоса. Эти документы помогают пролить свет на сомнительное решение Ахейского собора 809 года.

Спор вокруг формулы филиокве был инспирирован гневными обвинениями священника и монаха Иоанна из греческого монастыря Святого Саввы близ Иерусалима. Иоанн упрекнул франкскую конгрегацию монастыря на Элеонской горе именно в этом добавлении к символу веры как составной части божественной литургии, квалифицировав данный факт как откровенную ересь. Кроме того, обличитель назвал всех франков без исключения еретиками, скорее всего из-за того, что они бросили вызов второму Никейскому собору как общеобязательному Вселенскому церковному собранию. После наступившего было кажущегося мира спор разгорелся с новой силой, причем патриарху Иерусалимскому не удалось примирить конфликтующие стороны. Иоанн ссылался на Symbolum Niceanum-Constantinopoliyanum, в то время как конгрегация Элеонской горы обращалась к высшему вероучительному авторитету папы римского, чтобы опереться на него в столь деликатном вопросе. В послании папе Льву III монашествующие напоминают о том, что один из них, однажды сидя у ног Льва и монарха в капелле, то есть в Ахене, в произно-.симом нараспев символе веры услышал следующие слова: «…исходивший от Отца и Сына» (то есть Святой Дух). То же самое произносилось в толкующей Священное Писание проповеди и в диалогах Григория Великого, а также в приписываемом святому Афанасию символе и в уставе ордена бенедиктинцев, текст которого вручил им сам император.

Этот запрос поставил Святейший престол между двух огней, поскольку сам Рим в противоположность империи франков, Англии и Испании продолжал использовать старый неизменный соборный символ, и даже после 787 года формулировку патриарха Константинопольского Тарасия, подвергавшуюся резким нападкам в Libri Carolini, о том, что Святой Дух через Сына проистекает от Отца, следовало для успокоения страстей воспринимать толковательно, но ни в коем случае как добавление к первооснове. В своем ответе Лев III настаивал на римском статус-кво, переправив вопрошавшим в Иерусалиме правоверный символ веры без вызвавшего столько споров добавления. Гонцы из Иерусалима, скорее всего представители монастыря на Элеонской горе, после этого прибыли в Рим с ответным посланием патриарха Фомы[88]. Заручившись подробным письмом понтифика, они отправились к Карлу. Лев III, чье положение было несравнимо с влиянием его предшественника, не рискнул занять однозначную позицию, которая, с одной стороны, резко противопоставила бы его франкской церкви и ее хранителю императору Карлу, а с другой признание формулы филиокве повлекло бы за собой отказ от римской традиции и, кроме того, осложнило бы, если вообще не перечеркнуло бы возможное сближение с Восточной церковью. Даже Адриан I предпочитал осторожно воздерживаться от богословских толкований Libri Carolini с отказом от решений второго Никейского собора.

Таким образом, данная проблема переместилась на другую сторону от Альп — в Ахен. Карл не стал уклоняться от брошенного ему вызова и в ноябре 809 года созвал тот самый собор, которому было суждено заняться прежде всего вопросом проистечения Святого Духа. Карл вновь обратился к окружавшим его сведущим носителям учености. Хотя Алкуин скончался в 804 году, его место заняли архиепископ Зальцбургский Арн, аббат монастыря Сен-Мишель Смарагд, епископы Орманский Теодульф, Базельский — Хейте и Регенсбургский — Адальвин, которые в более или менее компактном виде собрали воедино соответствующие библейские цитаты, соборные декреты, но прежде всего свидетельства отцов церкви, главным образом Иеронима и Августина, чтобы продемонстрировать богословскую несостоятельность формулы филиокве. Особенно тщательно отредактированное и хронологически выстроенное обширное собрание доказательных аргументов епископа Арна составило текстовую основу так называемого Ахейского декрета о проистечении Святого Духа от Отца и Сына.

Тем самым решающим оказалось слово, прозвучавшее из Ахена, а не бесспорный авторитет Рима в вопросах вероучения, на главенствующее положение в котором Карл никогда не претендовал, несмотря на глубоко укоренившееся в нем чувство ответственности за судьбы церкви. Как аббат монастыря Сен-Рикье Ангильбер в 792 году повез в Рим решения Регенсбургского собора, так теперь досточтимые посланники отправились в Вечный город, чтобы подтолкнуть папу к принятию окончательного решения насчет формулы филиокве. Упоминаются в этой связи епископ Вормский Бернар, аббат монастыря Корби Адалард, в ту пору наиболее влиятельный деятель при дворе, а также эксперт по отношениям с Востоком епископ Амьенский Иессе.

Видимо, в первые месяцы 810 года в ризнице старого собора Святого Петра в присутствии папы и посланников состоялся «коллоквиум», продолжавшийся два дня. Предание отразило его своеобразным образом. Представители императора положили в основу своей аргументации текстовые свидетельства архиепископа Зальцбургского Арна, в духе которых понтифик и открыл этот диалог. Надо сказать, что данное мероприятие не принесло франкским представителям желаемого результата. Хотя римский понтифик дал понять, что разделяет точку зрения императора относительно проистекания Святого Духа от Отца и Сына, тем не менее он не проявил готовности к расширительному вторжению в достопочтенный текст символа. Чисто софистически он считал, что не все относящееся к вере следует непременно включать в текст. Однако папа не привел в подтверждение своего взгляда никакого аргумента и пообещал собеседникам вернуться к затронутой теме на следующий день. Решение столь важных для государства франков проблем понтифик переложил на плечи императора, который, следуя примеру Римской церкви, должен был проследить за тем, чтобы отныне во время мессы в пфальце символ больше не пропевали. «Если вы изымете символ из службы, то вслед за вами и все это отменят». На том и заканчивается столь своеобразное свидетельство.

Судя по всему, святой отец с облегчением воспринял отъезд неугодных посетителей. В доказательство своей правоверности, по свидетельству книги папств, понтифик велел отчеканить текст символа веры, разумеется, без добавления формулы филиокве, на трех серебряных пластинах, закрепленных на деревянных досках. Они были установлены по обе стороны склепа апостола Петра, а также в месте захоронения апостола Павла. Обе пластины в соборе Святого Петра содержали текст символа веры на греческом (!) и латинском языках, а экземпляр в соборе Святого Павла — только на латинском. Итак, франкская экзегетика споткнулась о преемника апостола Петра!

Несмотря на сдержанность Рима в вопросах веры в середине IX столетия, патриарх Константинопольский Фотий подхватил распространенную на Западе формулу филиокве как существенный элемент обвинения против Западной церкви. С тех пор данная субстанция остается одним из главных элементов схизмы между обеими христианскими церквами. В заключение отметим, что эта расширительная формула была включена в Римский символ веры лишь в 1014 году по настоянию императора Генриха II.

Ахенское собрание в ноябре 809 года целиком и полностью было посвящено обсуждению этого сложного богословского вопроса, так что из-за нехватки времени и напряженности повестки дня до обсуждения общих проблем церковного устройства и образа жизни клириков и монашествующих дело не дошло. Однако новейшие исследования, в особенности Арно Борста, позволяют утверждать, что, несмотря на нехватку времени, отцы собора интенсивно обсуждали вопрос о концепции и построении энциклопедии, основы которой, по-видимому, заложил еще аббат и друг Карла Алкуин, скончавшийся в 804 году. Эта так называемая энциклопедия представляла собой, насколько подтверждают рукописные описания, главным образом собрание материалов по летосчислению, то есть Venerabilis, в то время как средневековые энциклопедии в соответствии со своим названием действительно охватывали всю полноту или претендовали на полноту накопленного знания. В этой связи можно напомнить об Исидоре Севильском или об ученом Рабане Мавре.

Конечно, после того широко известного солнечного затмения 1 апреля 740 года, которое внесло немалую путаницу в точность датирования пасхальных праздников на основе расчетов, проделанных Бедой и Викторием Аквитанским, повсеместно возрос интерес к астрономическим наблюдениям и летосчислению. Однако пока рано было говорить о появлении принципиально новых моделей, сводивших бы в единую научную систему, так сказать, культовые данные и небесные явления.

Карл и Алкуин в своей переписке с трудом находили общий язык по элементарным проблемам, а в сохранившемся протоколе 809 года об ответах экспертов по проблематике летосчисления обсуждаются общеизвестные аспекты фаз Луны в марте и апреле и их значение для датирования праздника Пасхи. При этом содержится указание на лекцию, «составленную достопочтенным аббатом Адалардом». В рукописях того времени, местом происхождения которых был монастырь Корби, прослеживаются фактические изображения разных фаз Луны. Но эти усилия не породили должного энциклопедического импульса. Собирание известного материала по проблематике летосчисления напоминает скорее свидетельства церковных авторитетов в связи с преодолением актуальных догматических проблем. «Имперский календарь» из монастыря Лорш, с большим апломбом представленный недавно Арно Борстом, не заслуживает такого претенциозного наименования, ибо скорее всего оно объясняется близостью Карла к этому королевскому монастырю, а также тем, что в календаре отмечен день рождения императора.

Еще более примечательными, нежели эти усилия связать все культурные проявления эпохи с центральной личностью Карла и его двором, является то, что в этом календаре, как, впрочем, и во всех других, просматривается попытка обогатить древнее деление года на двенадцать месяцев главными христианскими праздниками, днями конкретных святых, астрономическими наблюдениями, данными летосчисления и впечатлениями от прочитанных произведений античных авторов, к примеру Naturalis historia[89] Плиния-старшего, а также осознать и понять как бы уже ставшие библейскими числа, меры веса и длины как проявление заданного божественного порядка на основе ученого знания и автопсии. Сюда же относятся наблюдения за небесными явлениями. Поводом для такого заключения стал главным образом 807 год, но вместе с тем конец 809-го и начало 810 года. Этот интерес, безусловно, разделяли король и император. У Карла был серебряный стол «изумительной красоты и размера, на котором независимо друг от друга были нанесены три изображения — карта мира, картина звездного неба и заключенные в окружности орбиты планет». А Алкуин в своей монастырской школе в Туре специально для обучения юных клириков велел нарисовать красками своеобразное подобие небесного свода. Но изо всего этого делать вывод о законченной концепции «имперских календарей» или даже энциклопедий в связи с собором 809 года означало бы выдавать желаемое за действительное.

Сколько бы ни пытались «дистиллировать» поэтические старания панегиристов в ахенском дворце или переписку интеллектуалов со своим господином и хозяином в академию, своего рода «новые Афины», сколько бы ни говорили, что кодексы, которые можно привязать к Карлу и его двору, породили придворную школу как постоянно действующую структуру, и, наконец, сколько бы ни доказывали, что архитектурные реликты или даже награбленные памятники этой эпохи позволяют говорить о существовании придворного искусства, первоисходные ахенские инициативы при всем желании не дают основания для составления из них всеобъемлющей энциклопедии. Видимо, прав Эйнхард, когда он пишет лишь о том, что во всех своих многообразных усилиях Карл, собственно говоря, не вышел за рамки «франкизации» и «христианизации» языческо-латинского календаря, называя по англосаксонскому образцу месяцы соответственно событиям церковной жизни или основным выполняемым сельскохозяйственным работам. Так, апрель стал месяцем Пасхи, а декабрь перекрестили в рождественский месяц. Кроме того, Карл присвоил ветрам франкские названия. Но даже эта минимальная программа, связанная с переименованием месяцев, споткнулась о традицию. Даже сборники, содержащие принципы летосчисления, не смогли заменить центральное произведение Беды по проблематике времясчисления. Более чем спорным представляется вопрос о том, появились ли ученые труды Дикуила, и прежде всего его инновативная космография, еще при жизни Карла и можно ли вообще связывать их со всем происходившим при дворе.

На протяжении осени и зимы в Ахене, несмотря на нехватку времени, появилось несколько капитуляриев, нацеленных на то, чтобы вплотную заняться проблемами церковной реформы. И вновь основное место в предписаниях занимает осуществление правосудия. На этот раз в центре внимания — правовой статус приговоренных к смертной казни, но затем помилованных. Им разрешается вести судебную тяжбу, но запрещается выступать в качестве свидетелей или даже в роли шеффенов. Учреждение института шеффенов по праву считается важным нововведением в системе правосудия, которое связывают с именем Карла. Шеффены впрямую причастны к вынесению вердикта в качестве постоянных судебных заседателей; на фоне прежних, постоянно менявшихся обстоятельств в суде свежеиспеченные служители Фемиды действительно творят право. Этот институт делает ставку на личную преемственность (и опыт) в процессе. В отношении получившего помилование выносится постановление, что в случае совершения новых преступлений он должен предстать перед судом, причем ему не дозволено ссылаться на то, что (говоря юридически) он уже умер и поэтому не может быть привлечен к судебной ответственности. За это он должен подвергнуться соответствующему наказанию.

Смертная казнь, во многом чуждая так называемому народному праву (за исключением «оккупационного права» саксов), внедрилась в судопроизводство и в систему назначения меры наказания через королевское право. Смертная казнь считалась карой за оскорбление величества, например за «herisliz», то есть за дезертирство, ограбление церкви, убийство в церкви или неоднократное ограбление. Другие параграфы касаются отношения к разбойникам, которым никто не вправе предоставлять свой кров, если они объявляются вне закона графским судом. Также затрагивается суть процессуального порядка. Графам не дозволяется привлекать к суду свободных, за исключением шеффенов и их вассалов, если рассматриваются дела, к которым они не причастны. Свидетели должны давать показания или приносить присягу в трезвом состоянии, тщательно взвешивая характер показания по конкретному делу. По вопросу коррупции предусматривается косвенное порицание королевских эмиссаров, графов и шеффенов за отказ от возложенных на него обязанностей.

Две главы посвящаются юридическому урегулированию экономических отношений. По воскресным дням запрещается рыночная торговля, лишенная древней традиции. Недопустимо принуждение при переправе через реку по мосту с уплатой мостового сбора, если перевоз можно осуществить в другом месте. Равным образом, согласно обновленной версии Нимвегенского капитулярия, нельзя взимать дорожную пошлину в «чистом поле». В заключение излагается предписание касательно священнослужителей, которые откупаются освященным миро, чтобы избежать приговора суда. За это им отрубается правая рука.

Встречаются и «смиренные» пожелания, к примеру, прошения за благочестивых судей, фогтов, благочинных и шеффенов, исполняющих свое служение в духе справедливости, а не из корыстолюбия, увеличить отчисляемую им долю от взимаемых денежных штрафов до одной трети от допустимой торговой стоимости; нередко попадается предписание подводить под крышу помещение суда, чтобы заседания проходили и зимой и весной. Принесение присяги надлежит совершать в пфальце, тех же, кто отказывается от присяги, следует доставлять в королевский суд вместе с другими отступниками согласно скрепленному печатью; письменному приказу монарха.

Этот капитулярий общего свойства был дополнен двумя служебными инструкциями специально для королевских эмиссаров. В двенадцати или тринадцати отдельных параграфах лишь в общем виде излагаются неустройства того времени в юриспруденции, в церковном благочинии, хозяйстве и политике в твердой уверенности, что королевским эмиссарам, которым положено проявлять «достойную мужественность во всем», уже давно из собственного опыта знакомы преступные деяния. Еще раз указывается на ордалию, «суд Божий», главным образом в виде испы-?тания крестом как средства обнаружения истины. По-видимому, это диктуется небеспочвенным недоверием к распространенной традиции принесения присяги, что нередко оборачивалось клятвопреступлением.

Из второго предписания следует отметить прежде всего три его отдельных раздела, выходящих за рамки вновь упоминаемых жалоб: в связи с решением Франкфуртского собора 794 года отказ от денежных расчетов карается именем короля штрафом в шестьдесят шиллингов или телесным наказанием, а епископам, графам и аббатам, в сфере власти которых обнаруживается этот деликт, грозит отстранение от должности, если с их стороны не выражается желание противодействовать такой практике. Второе предписание требует оказания всестороннего содействия королевским эмиссарам и прочим «добрым людям» по поручению монарха. И наконец, последняя глава посвящается процессуальным моментам поведения иудеев и христиан в суде, причем христианам для доказательства достоверности их сведений, согласно салическому праву, достаточно трех свидетелей, а иудеям — четырех, восьми или семи ходатаев по собственному усмотрению. Кроме того, в этом разделе иудеям воспрещается заставлять христианина работать на себя в воскресный день. При невыполнении этого требования иудей лишается оплаты, а христианин подвергается наказанию, чтобы не подавал дурной пример другим. Откровенно антииудейский акцент в этом предписании отсутствует. Два десятилетия спустя архиепископ Лионский Агобард не раз имел повод проявлять свое несогласие в связи с проиудейской политикой Людовика Благочестивого и агитировать против нее, к неудовольствию двора и всех умеренно настроенных сил.

[Аспарух]

«СТРАШНЫЙ» 810 ГОД — ГИБЕЛЬ ЛЮДЕЙ, ВОЕННАЯ ОПАСНОСТЬ, КРИЗИСЫ

Spoiler (expand)

810 год стал поистине настоящим «аnnus horribilis», то есть страшным, ужасным годом в долгом по протяженности правлении императора франков. Во внешнеполитической сфере новый год начался, в общем, ни шатко ни валко, по крайней мере на взгляд так называемых имперских хронистов, которые, как и в минувшем году, начинают свой отчет с относительно подробного рассказа о политике в бассейне Средиземного моря. Наместник Сарагосы Аморес согласился признать главенство франков, правда, без подписания соответствующего акта: неудача объясняется «многочисленными привходящими обстоятельствами». В западном Средиземноморье спокойствие вновь было нарушено по вине сарацинов — они заняли сначала Сардинию, а потом и Корсику, сдавшуюся им без сопротивления. Последние успешные контратаки франков не привели к длительному избавлению островов от мавританского давления.

Между тем крупный успех записал себе в актив король Италийский Пипин, в итоге, по-видимому, заставивший пойти Византию на попятную и тем самым дипломатически примириться со статус-кво двух империй. Эта уступчивость со стороны Восточной Римской империи объяснялась, однако, насильственной смертью энергичного Никифора и связанной с этим сменой власти на Босфоре.

По свидетельству источника, король Пипин настолько был раздражен вероломством венецианских дожей, что отдал приказ атаковать поселение в лагуне с суши и с моря. По венецианским и византийским источникам, атаковавшим удалось занять вражескую территорию, а также с помощью военных кораблей высадиться на островах (предположительно из Комачо), в то время как венецианцы окопались на Риалто и Маламокко, упорно сражаясь за каждый канал. Спустя полгода после значительных потерь, причем с обеих сторон, дожи капитулировали и были вынуждены вновь признать свою зависимость от франков. Патриарх Иоанн, противник верного королю Фортуната, был смещен, и Фортунат опять занял свое место в Градо. Опьяненный собственным триумфом, Пипин направил флотилию к далматинскому побережью, чтобы умножить там счет своим победам. Однако с приближением византийских кораблей под командованием префекта Кефалонии Павла, еще в прошлом году сорвавшего планы Пипина, последний приказал немедленно приостановить операцию. Тем не менее подчинение Венеции франкам и италийскому влиянию создало предпосылку для грядущего дипломатического сближения императоров Востока и Запада, хотя хронист из Константинополя и обходит эти события стороной.

Между тем по достижении преклонного возраста император Карл сделал для себя вывод о бренности всего земного — «нас со всех сторон окружает смерть». 7 июня 810 года умерла его старшая дочь Ротруда, родившаяся от брака с королевой Гильдегардой. Ротруда, когда-то на короткое время обрученная с престолонаследником и сыном императрицы Ирины — несчастным Константином, как и все остальные дочери, проживала под покровительством отца-императора в отчем доме. Особенно в Ахене император, который, по убеждению Эйнхарда, не желал расставаться со своими «дщерями», не был столь уж щепетилен в отношении морального облика «коронованных голубок», от воркования которых предостерегает биограф. Отец, после смерти своей последней супруги оказавшийся в окружении наложниц, сам едва ли подавал пример богоугодного и воздержанного образа жизни. Поэтому и Ротруда не сумела избежать неофициальных связей при дворе, став любовницей Рорикона, представителя известной аристократической фамилии, которая, имея графский титул, обладала значительным влиянием в дукате Мен, поддерживала контакт с монаршей семьей еще при жизни Пипина, отца Карла. В хрониках Рорикон начиная с 819 года упоминается как граф Реннский. Их общий сын носил имя Людовик, хотя, по мнению церкви, он считался внебрачным ребенком. Людовику была уготована блистательная духовная карьера — вначале в роли аббата монастыря Сен-Дени, Сен-Рикье и Сен-Вандрилл, а по ее завершении он сподобился стать заведующим канцелярией своего кузена Карла Лысого. Этой влиятельной фамилии в Нейстрии в конце IX столетия робертинцы в немалой степени были обязаны, правда еще несколько преждевременным, своим превращением в западно-франкское королевство.

К Ротруде особенно благоволил Алкуин, называя своей дочерью. Он просил ее молиться за него, посвятив ей вместе с единственной сестрой Карла Гизелой, аббатисой монастыря Шелль, комментарий к Евангелию от Иоанна. В эпосе императора Карла Ротруда возглавляет монарших дочерей при выезде дворовой знати верхом на охоту, а именно впереди Берты, Гизелы, Рудгейды и Теодерады: «Она статно гарцует на ретивом коне… над ее белокурыми волосами развевается аметистового цвета лента, на которой ярко поблескивают драгоценные камни; голову облегает золотая диадема, усыпанная дорогими украшениями, удивительной красоты мантилью скрепляет изящная брошь».

Смерть своих любимых детей Карл воспринимал без хладнокровия и величия духа, неизменно отличавших его во всех прочих жизненных ситуациях. «Пиетет и скорбь заставили Карла прослезиться — от привычной невозмутимости и жестокосердия» не осталось и следа. Со страниц хроники предстает скорбный образ опечаленного отца. В этом разделе биографии Эйнхард достоверно представляет исходный оригинал — биографию римского императора Августа — в его абсолютно противоположном виде. Так, в отношении безнравственности ближайших родственников принципса, особенно дочери и внучки (обе — Юлии), сказано более чем резко и хлестко: «Смерть своих родственников он (Август) с ярко выраженным самообладанием воспринял как их позор». Карл же, наоборот, пресек всякую молву о поведении своих дочерей, «не допустив даже тени подозрения на этот счет», несмотря на многократное разрешение от бремени незамужних красавиц. Таким образом, и с этой стороны пресекался даже намек на критику. Впрочем, когда Людовик Благочестивый взошел на трон, он сразу же принялся наводить порядок в ахенском дворце, который представлялся ему авгиевыми конюшнями.

Рождество 809 года и последующую Пасху Карл по традиции провел в Ахене. Имперские анналы считают данную информацию избыточной. Вместо этого они уже в который раз повествуют о таких небесных явлениях, как лунные и солнечные затмения; к данной теме биограф Эйнхард снова вернется в последней части жития Карла, чтобы по античному образцу представить эти явления как предвестники скорой кончины своего героя.

Весной 810 года до монарха, который «размышлял» о военном походе против своего главного противника на севере, дошла весть о том, что в Фрисландию вторглись 200 судов из «Норманнии». Высадившиеся отряды разорили выдвинутую в море цепь островов, а самих фризов разбили в трех столкновениях. В счет затребованной дани уже было выплачено сто фунтов серебром. На этот раз король Готфрид остался дома. Роковое известие вызвало у Карла приступ гнева: «Гонец настолько вывел монарха из себя, что он отправил во все земли эмиссаров с приказом собирать войско, сам же Карл немедленно покинул дворец, чтобы сначала дать отпор флотилии, а затем переправиться через Рейн и уже на другом берегу близ местечка Липпенхем бросить в бой пока еще не объединившиеся отряды». Предположительно в то самое время был отдан приказ перед лицом агрессии норманнов приступить к строительству кораблей и созданию флота на всех реках, впадающих в Северное море и в Атлантический океан. Согласно этому приказу, Людовик Аквитанский должен был исполнить волю императора на Роне, Гаронне и Луаре. Судя по всему, особого успеха такие мероприятия не имели, ибо один обращенный к эмиссарам капитулярий отражает в этой связи жалобу — «О лесе, необходимом для строительства судов». Однако нам известно, что уже через год сам Карл проверял на реке Шельде в Генте, как работают его корабелы, с целью повышения военной готовности империи. Здесь нет даже намека на разочарование.

На форпостах в Липпенхеме Карла настигла еще одна малоприятная весть, которая хронисту показалась очень даже значительной. В те дни приказал долго жить известный слон Абу-ль-Аббас (подарок недавно скончавшегося Харуна ар-Рашида) — без преувеличения настоящая достопримечательность ахенского зверинца, вдохновившая оформителей рукописей на ценные инициалы.

Когда отряды сошлись в единое войско, Карл, по свидетельству нашего хрониста, во главе объединенного контингента направился в земли саксов и севернее Вердена, на месте слияния рек Адлера и Везера и предполагаемой кровавой схватки, разбил свой лагерь. Учитывая серьезность нависшей угрозы, император на этот раз не стал передавать командование отрядами своему сыну Карлу, хотя тот и находился рядом с отцом. В Вердене в августе Карл выдал грамоту эльзасскому монастырю Эберсгейму и провел заседание суда, на которое явилась также целая делегация ободритов. Признавая главенствующий статус императора франков, они выразили пожелание назначить им нового правителя, поскольку год назад на их короля Дражко совершил покушение один из вассалов Готфрида. Преемником Дражко стал Славомир. Судя по всему, Карл находился в укрепленном лагере на южной границе округа Вихмодии в ожидании дальнейших шагов Готфрида, о котором было известно, что он тоже пережидает события где-то на другой стороне рек Эльбы и Шлей.

В Вердене на правителя обрушилась масса разных вестей, часть которых его обрадовала, а часть глубоко взволновала душу. Была отведена угроза военного столкновения с датчанами, поскольку флотилия, разорившая и разграбившая Фрисландию, вернулась на Ютландский полуостров. Так что о длительном подчинении этого прибрежного региона и земель по периметру империи речь не шла. Кратковременные набеги с попутным захватом трофеев на десятилетия стали отличительной чертой викингов. Но еще более важным, чем отход противника, стало сообщение, что. честолюбивый и воинственный Готфрид стал жертвой чьей-то мести. По франкским источникам, он хвастливо угрожал завоевать Ахен, подталкивая императора и его войско на открытую военную конфронтацию. Менее отрадным было то, что вильцы, враждебно настроенные соседи ободритов в среднем течении Эльбы, несмотря на захват земель восточных саксов отрядами во главе с эмиссаром Одоном, овладели опорной крепостью Хобуки и разрушили ее.

Однако эти новости затмило сообщение о неожиданной кончине короля Италийского Пипина. По мнению потомков, Пипин по масштабности своего подхода к государственным делам и пониманию военного дела был ближе всего к отцу. Этот же вывод подтверждают стихотворные строки из так называемого Падерборнского эпоса. Если о монаршем старшем сыне Карле автор пишет всего лишь: «Из сопровождающей многочисленной свиты… Карл выделяется одинаковым именем с отцом, он скачет обычно на своем огненном коне», то Пипин удостаивается авторского комплимента: «За ним следует Пипин, нареченный в честь своего деда (!); он умножает славные дела своего отца, могучий воин, бесстрашный герой, с оружием в руках неодолим — таким он возглавляет свое несокрушимое войско. Пипин гарцует на коне, высокорослый, полный утонченного благородства, копна волос на красивой голове перехвачена золотым обручем». Король Аквитанский Людовик в этом разделе вообще не упоминается.

Пипин одержал значительную победу над аварами, доставив в 796 году своему отцу легендарные аварские сокровища. Совсем недавно он покорил Венецию, что стало предпосылкой нового сближения между Востоком и Западом. Пипин, который до 781 года носил имя Карломан в память о своем деде, родном брате Карла, скончался 8 июля на тридцать третьем году жизни в местечке южнее Альп. Тем самым император лишился своей основной опоры на Апеннинском полуострове. Из порядка наследования, который Карл тщательно разрабатывал целых четыре года, выпал главный стержень.

У короля Италийского остался сын Бернгард предположительно 797 года рождения. Его имя указывало на отца двоюродных братьев Карла — Адаларда и Валу. Старший Бернгард родился от внебрачной связи Карла Мартелла с Рудгейдой. Такое имя в этом или переиначенном виде встречается среди потомков Карла. Тем самым вновь подтверждается, что и в первые десятилетия IX века именно отцовское признание оставалось определяющим критерием, а не принцип брачного или внебрачного происхождения ребенка согласно церковной доктрине. Кроме Бернгарда, Пипин оставил после себя еще пять дочерей, которых Карл велел перевезти в Ахен, где они пополнили его «голубятню».

О матери этих детей Пипина почти ничего не известно. В одном послании конца 796 года аббат Турский советует Пипину по примеру псалмопевца «утешаться женою юности своей», что вовсе не говорит в пользу или против законного брака. И когда биограф Людовика Теган десятилетия спустя называет мать Бернгарда наложницей, однозначно выявляется смысл этого доносительства. Даже имя «Бернгард» не выражает четкого смыслосодержания, ведь внебрачный сын дочери Карла Ротруды, как и ее брат, был наречен Людовиком.

Поскольку Карл оставил за собой право вносить в свое политическое завещание добавления и поправки, уже в следующем году он обнародовал новые распоряжения. Вновь пробил час аббата Адаларда из монастыря Корби. Он уже в мае председательствует на заседаниях суда в Модене и Нонатуле. Кончина короля Пипина, погребение которого состоялось в миланском Сен-Амброжио, похоронила надежду Карла на бесконфликтный переход всего правления в руки трех опытных преемников, из которых двое уже почти три десятилетия управляли внешними территориями в королевском звании. Формальное и содержательное переоформление его преемства являлось, по-видимому, основным моментом дискуссии в последующие годы, которая вместе с вопросом о передаче императорского титула приобрела концептуально новое измерение.

На первых порах ощущалось отсутствие опытного наместника, представлявшего бы франкские интересы на юге империи. Это стало очевидно, когда почти одновременно с делегацией из Кордовы при дворе появилось дипломатическое посольство из Константинополя. Все происходящее побудило императора (тем более что на северной границе обстановка вроде бы стабилизировалась) ликвидировать опорный лагерь на Везере и вернуться в Ахен, куда он прибыл в октябре. К личной беде монарха в том году добавилась чума крупного рогатого скота, обернувшаяся многочисленными бедами и дороговизной.

Из резиденции исходили капитулярии, содержащие важные приказы и назидания для эмиссаров-администраторов. Они вновь обнажили тревожное внутриполитическое положение, которое объяснялось не столько личной неспособностью монарха управлять, сколько структурным дефицитом правления. Тематически эти документы напоминают прежние увещевания. Осознание общей греховности и вины за сложившееся положение дел проявляется главным образом в следующем заклинании: «Дабы воцарились мир и справедливость в отечестве, как и в других главах предписано!» Еще в одном тексте как главное отмечаются упомянутый выше падеж скота и прочие испытания суть «общее бедствие, свалившееся на нас».

Специальное предписание характерным образом посвящено задачам королевских эмиссаров. И этот универсальный механизм контроля, рассчитанный на непосредственное воздействие на административные функции графов и епископов, явно не избежал кризиса, так как эмиссары или не располагали соответствующей полнотой власти и, стало быть, необходимым авторитетом, или под воздействием семейных или сословных интересов солидаризировались с должностными лицами, предавая забвению возложенные на них обязанности. При этом эмиссары как «сильные» личности призваны обеспечивать реализацию императорских приказов, информируя двор о том, какие трудности встают на пути выполнения возложенных задач. Вместе с тем им не дозволено окружать себя людьми более низкого сословия, «неизменно стремящимися затягивать решение правовых дел», но рекомендуется подыскивать себе деятельных помощников. Кроме того, они имели право карать за отказ суда от возложенных на него обязанностей, оказывать помощь «бедным», взимать штрафы за нарушение юрисдикции и определяемые мировым судом поборы и, наконец, добиваться открытия судопроизводства в отношении любого, «будь то человек господина императора или кто-либо из его сыновей или дочерей, или иных власть имущих в стране», сообщать о несогласных императору или налагать на них предусмотренный законом штраф.

Не без влияния фрагмента из жития римского императора Августа, в котором Светоний сообщает о том, что цезарь часто до глубокой ночи продолжал судить, а с наступлением физического изнеможения приказывал относить свой паланкин к судейской трибуне, Эйнхард свидетельствует, что его герой принимал друзей не только пробуждаясь ото сна, но и по предложению пфальцграфа в присутствии истцов и ответчиков решал исход судебных дел даже в своих покоях «как в судилище», давая соответствующие указания и приказы в связи с конкретным делом на день грядущий.

Как нелегко порой складывалось исполнение обязанностей монарших представителей, показывает капитулярий 810-го или 811 года, устанавливающий даже смертную казнь для тех, кто с применением силы или с помощью вооруженных отрядов пытается не допустить представителя в его административный район или же создает помехи для исполнения им возложенных на него обязанностей. Если не менее двенадцати свидетелей со стороны обвиняемого заявят в суде, что оказание сопротивления не входило в намерение ответчика, последний хоть и освобождается от высшей меры наказания, однако из-за вооруженного сопротивления монаршему представителю обязан уплатить штраф за нарушение королевской юрисдикции. Эта правовая норма применима и к вассалам самого императора, если они претендуют на особые права по причине правовой близости к монарху. Также за нарушение неприкосновенности жилища, связанное с разбоем и ма-одерством, разорение движимого и недвижимого имущества участников объявленного военного похода предусмотрено денежное возмещение размером тридцать процентов от суммы причиненного ущерба и, кроме того, уплата штрафа за нарушение королевской юрисдикции.

Эти предписания, касающиеся главным образом «грабителей», к которым следует отнести также разбойников с большой дороги, скрывающихся от суда беглых преступников и «странствующих людей» в самом широком смысле слова, короче говоря, каждого, кто является грабителем и «неверным франкам», доказывают, что, несмотря на учреждение института королевских администраторов, социальные столкновения нисколько не смягчались, а спокойствие и порядок так и оставались недостижимой сокровенной мечтой. Разрушительные, отдалявшие от центра силы угрожали взять верх, а уход в состояние анархии заключительного этапа правления династии Меровингов приобретал черты реальности. Отдавая себе отчет в происходящем, король «обращался ко всем с евангельским назиданием, дабы ваши труды светили людям, прославляя Отца вашего небесного». Судя по всему, такие молитвенные обращения никак не сказывались на нараставшей в государстве напряженности. Королевско-императорская власть несла значительные утраты и серьезные материальные потери.

В этом водовороте бедствий и смуты, отягощенном личным потрясением, внимание монарха переключилось на гостей из Кордовы и Константинополя. На посольство из эмирата, видимо, сильное впечатление произвели действия наместника Амореса, взявшего Сарагосу и одновременно намекнувшего франкам на возможность союза. Поэтому гостям хотелось опередить Амо-реса своим появлением при императорском дворе. Если из соглашения с Аморесом ничего путного не вышло, то теперь родился договор с эмиром аль-Хакимом — его основным содержанием стало перемирие, хрупкость которого подтвердило нападение на Уэску. По этой причине потребовалось обновление соглашения 812 года. Возникшая тогда граница Испанской марки с тех пор проходила южнее Барселоны, однако не доходя до «мокрой границы» по реке Эбро. На основе этого мирного соглашения сыну эмира Абдрахману удалось изгнать из Сарагосы якобы «франкофила» Амореса и отбросить его в Уэску. В этом году уже вторично подверглась разорению Корсика, причем беззащитный остров и впоследствии не раз оказывался мишенью для ограблений со стороны сарацинов.

К соглашению с эмиром Кордовы добавилось заключение своего рода прелиминарного (предварительного) мира с влиятельным противником Данией, новый король которой Хемминг (племянник короля Готфрида) стремился к заключению мира с соседом при условии признания сложившегося политического статус-кво и, таким образом, выхода франков на другой берег Эльбы. Сама процедура заключения мира произошла во время встречи франкской и датской делегаций на Эйдере. Ведение переговоров было возложено на делегацию графов во главе с Валой, который, являясь единокровным братом аббата монастыря Корби Адалар-да, сыном Бернарда и жительницы Саксонии, приходился еще и единокровным двоюродным братом императору. При дворе Вала стал преемником Адаларда, который после кончины Пипина принял на себя административные обязанности в Италии.

По истечении этого договора священник Геридак, рукоположенный епископом Трирским, по-видимому, был направлен в Хаммабург (ставший впоследствии Гамбургом) — центр миссионерской деятельности на территориях на другом берегу Эльбы. По всей вероятности, ему отводилась кафедра епископа специально по миссионерству, но он вскоре умер. Его потенциальную епархию принял епископ Бременский Виллирих, который после окончательного умиротворения саксов в 805 году совершил зафиксированную в анналах инспекционную поездку в Дитмаршен (Мелдорф). Однако наличие христианства здесь было зафиксировано только более чем два десятилетия спустя — во время понтификата Ансгара, пока в 845 году очередное внезапное нападение датчан не покончило с этим юным насаждением на франкской почве.

-Добавлено-СИГНАЛЫ О ПРИМИРЕНИИ С БОСФОРА

Spoiler (expand)

Таким образом, Карл заключил перемирие или даже мир со всеми агрессивными приграничными племенами своей империи. Исключение составляло Беневенто — фактор нестабильности по периметру Италийского королевства и папского патримония. Несравненно более серьезной, чем Беневенто, представлялась нерешенная проблема «государственно-правовых» отношений с Византией в контексте территориальных споров в Адриатике. Повторное сближение Востока и Запада, религиозно-политический аспект которого был подготовлен, несмотря на франкское сопротивление, на втором Никейском соборе 787 года, хотя и прекратилось в результате свержения императрицы Ирины в 802 году, однако не было полностью перечеркнуто в связи с военными столкновениями и даже приобрело теперь серьезный новый импульс.

Складывалось впечатление, что императору Никифору удалось-таки найти общий язык с франкским «императором варваров», соперничавшим с Византией на побережье Западной Адриатики. Такому позитивному развитию событий, несомненно, способствовало то обстоятельство, что король Пипин сумел подчинить себе Венецию, важный торговый центр, где пересекались многообразные контакты между империей на Босфоре и Апеннинским полуостровом, причем особенно лавирование последних дожей, по-видимому, вызывало откровенное неудовольствие при дворе в Константинополе. Византийский двор, несомненно, стремился к устранению этого раздражителя. В любом случае в 810 году византийский император направил к Италийскому королю Пипину своего эмиссара спатара Арсафия. С одной стороны, предмет переговоров мог ограничиться Венецией, но с другой — император мог побаиваться самим фактором направления официальной делегации «девальвировать» своего недавнего противника на Западе, который считал себя вправе носить такой же титул, как и правитель на Босфоре, ибо тем самым, по крайней мере косвенно, было бы подтверждено равенство титулов. В любом случае посреднический разговор на более низком уровне, касавшийся исключительно вопроса о передаче Венеции (и Далмации), не мог не затронуть хотя бы вскользь проблему «двух императоров».

Заручившись посланием и устными инструкциями, спатар высадился в Италии. Но он не мог знать, что его партнер по переговорам король Пипин 6 июля отправился к праотцам, в результате чего миссия высокого представителя оказалась под угрозой срыва. Карл, которого спешно поставили в известность о прибытии византийской делегации, не допустил такого поворота событий и незамедлительно пригласил сановника к себе в Ахен. Тот прибыл во дворец в конце 810 года. Поскольку Арсафий не обладал полномочиями, достаточными для заключения обширных и обязательных соглашений, в начале 811 года он был отправлен домой вместе с франкской делегацией, возглавляемой Хейте, епископом Базельским и аббатом монастыря Рей-хенау, графом Турским Гуго и лангобардом Лионом, который теперь считался «экспертом по итальянским делам». Граф Гуго происходил из семьи эльзасских герцогов Этихонов. При Людовике Благочестивом (наряду с графом Матфридом Орлеанским) он сделал блестящую политическую карьеру и даже стал тестем императора Лотаря I. В 824 году перу ученого епископа и аббата Хейте, видимо, принадлежала резкая критика порядков того времени, причем его не смущал авторитет Карла, неразборчивость в половых связях которого он обличал. Что касается Айо, он известен лишь как лапгобардский бунтарь, вновь принятый милостиво при дворе.

В делегацию еще был включен дож Обелир, который «из-за предательства был смещен, отправлен в Константинополь и там выдан своему (!) господину». Не без основания так называемые имперские анналы свидетельствуют о заключении мира, суть которого определяет прежде всего отказ франков от Венеции. Однако этот отказ распространялся также на прибрежные города Ист-рии и Далмации, как резонно добавляет биограф Эйнхард.

Об обстоятельствах и прелиминариях этого акта о заключении мира мы узнаем кое-что из официального послания Карла императору Византии, которое, очевидно, было передано смешанной делегации. В нем как в зеркале отражаются восприимчивость и надежды правителя франков, свойственные прежде всего его императорскому достоинству. Своего соперника Карл называет «братом» и таким образом с точки зрения протокола ставит себя в один ряд со святым Василием, что, по мнению Эйнхарда, характеризует Карла как великодушного и благородного человека, который путем посылки многочисленных высокородных эмиссаров своим долготерпением преодолевал зависть «римских императоров». Однако в политическом самопонимании Византии мог быть только один «римский» император: преемник Константина и Юстиниана как наследник цезарей. Карл же, наоборот, по ироничному выражению монаха Феофана о вероотступнике, патриархе римском Льве, помазанном с головы до пят, «смешном и противоречащем любому происхождению во имя искупления своих собственных долгов», оставался для греков, как формулирует хронист, и впредь всего-навсего «королем франков» или лишь «Карлом».

Послание как первое донесенное преданием свидетельство, адресованное императором Запада своему визави на Востоке, представляет собой стилистически безупречный, дипломатически сбалансированный и тщательно отделанный образец Сарtatio benevolentiae[90], которое льстит получателю, располагает его к себе, но одновременно предвосхищает согласие, которое еще только предстоит достичь в будущих переговорах. Эти строки отражают характерную черту психики Карла. Так, император Запада во имя исполнения общей задачи пребывает в ожидании содействия Христа Иисуса, «именем которого мы наречены», и надеется, «что таким образом мы доведем начатое нами до честного и полезного конца». Вместе с тем в послании излагается предыстория этой миссии, перед которой поначалу стояла лишь одна цель — достичь двора Италийского короля. Послание прежде всего демонстрирует, в каком состоянии духа пребывал Карл из-за неудачи его посольства, в 803 году добравшегося до Константинополя лишь после свержения Ирины и после безуспешного пребывания там вынужденного отправиться в обратный путь. С тех пор Карл, «словно затаившись в норе», находился в ожидании ответа через гонца или в виде послания. Теперь, после встречи со спатаром, он надеется на выяснение еще нерешенных вопросов и на скорый ответ. Послание заканчивается настоятельным замечанием, чтобы «Всемогущий Господь Бог вдохнул волю к миру в сердце Твоей любви, как мы того возжелали». Карл без промедления дал инструкции своим легатам и, невзирая на все колебания, «отправил их навстречу Твоему наполненному любовью братскому расположению».

Не вызывает сомнения: Карл видел поставленную цель — осуществлять свое правление в качестве равноправного императора наряду с «братом» в далеком Константинополе. Как бы в качестве аванса он уже пошел на отказ от Венеции и от городов на Адриатическом побережье. В этих же целях Карл велел препроводить ко двору византийского императора нерешительного дожа, чтобы подвергнуть его наказанию, в то время как его брат находился в Заре (Далмация) как бы в положении изгнанника.

В согласии с Арсафием Агнелл стал преемником дожей. По решению народного собрания его резиденция была перенесена в глубь материка, в Риалто, где Агнелл приказал построить дворец дожей. После завершения переговоров Венеция получила возможность расширить свою функцию посредника в отношениях между странами Ближнего и Среднего Востока, с одной стороны, и странами Западной Европы, с другой. На первых порах Венеция стала несравненной «светлостью» под сенью Византии: «Так признание новой империи старой оказалось основой величия Венеции» (Лудо Мориц Хартман). Правда, профранкское влияние в Венеции возрастало по мере того, как смена власти в лагуне сочеталась с процессом возвращения преданного Карлу и недавно смещенного патриарха Фортуната в Градо.

Поздней весной 811 года Карл провел в Ахене рейхстаг (сейм), который по своей содержательности и динамике стал важнейшим событием заключительного этапа правления Карла. Очевидно, в непосредственной связи с расчисткой политических структур на Адриатическом побережье Карл урегулировал не только скрытый спор между епископом Аквилейским Максентием и его старым соратником и доверенным лицом архиепископом Арном Зальц-бургским относительно разграничения их епархии на территории Каринтании, в последующем — Каринтии. Карл вновь высказался в пользу «мокрой границы» по реке Драва, включив южную часть региона Аквилея в состав Северного Зальцбурга без ущерба для прав владения отдельных церквей на другом берегу. Согласно более позднему документу, еще король Пипин примерно в 796 году выпустил постановление о проведении этой границы, подтвержденной в 803 году его отцом. Видимо, это всего лишь предположение, хотя и весьма лестное.

«Связь Карла с практикой», которая одновременно охватывала должную оценку диагностических способностей его советников, не в последнюю очередь проявляется в том, что он отказывался от материального изучения изложенных аргументов обеих сторон при появлении объемных притязаний на миссионерских территориях. Он не мог дать критическую оценку ни прежним провинциальным решениям, на основе которых регион Каринтии якобы был включен в состав патриархата, ни более поздним папским привилегиям в пользу Зальцбурга, «так как мы не желаем объявлять их правомочность (авторитет) ни ошибочной, ни сомнительной, поскольку над одним правовым актом довлеет возраст (временной фактор), а над другим — величие и благородство Римской церкви». В пользу определенного преобладания Зальцбурга в спорном регионе говорили весьма значительные миссионерские усилия, исходившие с середины VIII века от епископа Вергилия и баварских герцогов и получившие свое последнее видимое проявление в факте создания монастыря Иннихен в г 769 году. Возможно, что обретение митрополичьих прав на епархии в пределах Истрии Аквилея одновременно восприняла как импульс для расширения своих действий и прав в северном направлении уже вне бассейна Дравы. В любом случае Карл разрубил гордиев узел этих церковно-политических споров. Как бы в утешение Максентий Аквилейский получил из рук императора дарственную. Она касалась главным образом владений, когда-то принадлежавших двум братьям, которые участвовали в восстании герцога Ротгауда 778 года и погибли на поле брани. Эти объекты имели теперь хозяйственное значение для храма в Аквилее, разрушенного и затем заброшенного готами и аварами.

-Добавлено-«ЧАСТНЫЕ» РАСПОРЯЖЕНИЯ КАРЛА: ЗАВЕЩАНИЕ

Spoiler (expand)

В связи с переговорами о судьбе Адриатического побережья Карл, который, видимо, все еще испытывал глубокие переживания из-за смерти короля Италийского Пипииа, велел составить свое «завещание», полный текст которого разработал и стилизовал Эйнхард.

Поскольку епископ Базельский Хейте возглавил направленную в Константинополь делегацию, отправившуюся в путь в начале года, и кроме того, по крайней мере четверо графов, ставших свидетелями возникновения этого документа, весной 811 года находились на Эйдере с целью заключения мира с датчанами, текст завещания скорее всего родился в первые недели 811 года, хотя вовсе не исключается добавление в него некоторых имен по случаю проведения имперского собрания весной того года.

Эйнхард, который обычно не отходит от оригинала, в отличие от жития императора Августа завершает биографию Карла, за исключением краткого дополнения, последним предписанием Карла. Вместе с тем он не упускает возможности подчеркнуть, что хотя правитель франков намеревается составить завещание, чтобы его дочери и сыновья от наложниц в определенной степени тоже стали наследниками, этого, однако, не произошло под воздействием разных обстоятельств и, может быть, из-за сопротивления определенных сил.

Тем не менее появилось детальное предписание относительно использования движимого имущества монарха как части его в качестве дарения среди живущих с момента объявления, но которое может быть выдано пользующемуся покровительством без материального изменения лишь после смерти завещателя. Другая часть движимого имущества распределяется роst mortem[91] с присовокуплением к первому дарению. Тем самым юридическая сделка в целом могла вступить в силу только после смерти императора.

Если свою последнюю волю Карл облек не в форму римского завещания, а представил в виде краткой папской грамоты, это, очевидно, определялось его намерением распорядиться лишь своим движимым имуществом, детали раздела которого (соответствующие объекты и группы объектов) содержались в списке. Последний был призван разъяснить наследникам, что им следует разделить между собой подобающим образом без споров и противоборства после повсеместной «надлежащей и разумной» раздачи подаяний. Что же касается содержательной стороны предписания, оно заключается главным образом в обильном пожертвовании на помин души (еlemosyna) в пользу церкви и бедных. Эти подаяния значительно превосходили уже тогда утвердившийся уровень «свободной части», предназначавшейся для духовных учреждений (и неимущих) и обеспечивавшейся из общей наследственной массы.

Таким образом, прямые наследники Карла получили лишь малую долю от богатого «движимого имущества» императора. Эта процедура соответствовала кровным желаниям Карла, который, по-видимому, в своей щедрости продолжал семейную традицию. В конце концов им же самим инспирированная история мецен-ских епископов Павла Диакона, возникшая в восьмидесятые годы VIII века, повествует о том, что предок Карла Анзежизель, один из сыновей святого Арнульфа и, стало быть, основатель новой королевской династии, в отличие от своего брата Клодульфа отказался от собственной доли отцовского наследства в пользу церкви. Согласно пророчеству отца, ему вернулось за это несравненно больше, чем он отдал, «и в этом заключалась отеческая благодать, что из его потомства сформировались сильные и смелые мужи. Поэтому такой род и породил королевство франков». Если верить Павлу Диакону, он воспринял эту домашнюю традицию от самого Карла.

Итак, грамота, начинающаяся с «правоверной» формулы Святой Троицы, содержит подробнейшее описание условий распределения, его процедуры вплоть до окончательного выделения долей пользующимся покровительством, а также определяет роль свидетелей и гарантов юридической сделки. Детально расписанный характер действия и сам дух предписания отражают принципиальную позицию Карла, которая прослеживается в подавляющем большинстве его королевских и императорских постановлений: ничто или лишь немногое предоставлять случаю, иначе открывается простор для непредсказуемых и непланируемых вещей. Так, эта «Последняя воля» наполнена духом политического завещания 806 года, который не случайно проявляется в повторении терминов «divisio» и «ratio», то есть «раздел» и «исчисление» или «расчет», и одновременно придает волеизъявлению правителя законную силу. Данный документ постольку приближается к римской правовой норме, поскольку он в объективном воспроизведении определяет завещателя согласно привычному титулованию, содержит датирование в соответствии с годом воплощения Христа, годами правления в качестве короля и императора, а также в соответствии со средневековым пятнадцатилетним циклом. Правда, без указания конкретного дня. Кроме всего прочего, прилагается список свидетелей и гарантов. Материальная сторона завещания, предусмотренная распределительная масса слагается из «сокровищ и имущества, наличествующих в тот день в его хранилище».

Часть распоряжения, вступающая в силу немедленно в качестве дарения, выдача которого, правда, откладывалась до смерти завещателя и одновременно составляла собственное пожертвование Карла на помин души, касалась всех обнаруженных в тот указанный день ценностей из золота и серебра, драгоценных камней и королевских облачений. Эта масса, включая «королевские сокровища», подлежала разделу на двадцать одну долю. Эти доли предназначались для двадцати одной митрополии империи и после смерти монарха подлежали выдаче «его наследникам и друзьям», то есть его доверенным лицам, для передачи соответствующему архиепископу в качестве подаяния, предназначенного для его церкви. Мало того, Карл, по аналогии с разделом церковной десятины, распорядился насчет раздела этого пожертвования на помин души таким образом, что архиепископ получил одну треть, а епископы две трети от общей массы. В результате столь великодушного благочестивого пожертвования правитель обеспечил себе в будущем всеобъемлющую молитвенную поддержку на благо спасения собственной души. Эту поддержку создали в том числе монашествующие обителей, которые постоянно и щедро одаривал правитель.

Указанные доли от обшей массы император тщательно хранил в ящике, сундуке или тайнике в разложенном, запечатанном виде, снабдив каждую долю именем соответствующего получателя. Список возглавляли митрополичьи резиденции Рима, Равенны и Милана, а венчали Тур и Бурж. Между первыми и вторыми находились Кёльн (резиденция его постоянного главного капеллана Гильдебольда), Майнц, Зальцбург и Трир. В этом списке впервые встречаются все бывшие архиепархии его необъятной империи, к которым в 813 году добавился еще Нарбонн на побережье Септимании. Создание или возрождение столь крупных церковных округов стало итогом проводимых Карлом церковно-политических реформ. В результате императорское правление обрело жесткий корсет, одновременно позволивший преодолеть прежнее состояние франкской господствующей церкви, располагавшей вплоть до восьмидесятых годов VIII века лишь одной митрополичьей резиденцией в Меце или Сансе. К тому же после получения палии как видимого знака особого достоинства от лица папы римского патриарх Запада устанавливал длительную, в том числе и юридически значимую, связь с соответствующими архиепископами. Правда, в связи с этим разделом римский понтифик не удостоился особого положения с претензией на соответствующую долю от наследной массы. Хотя папа занимает ведущее место, опережая соперничавших с ним Равенну и Милан, речь шла о своего рода почетном «первенстве»; это звание воспринималось как «имперский епископ» в пределах империи правителя франков. Папство как всеобъемлющий и своеобразный институт церковной истории Запада еще не достигло того положения над митрополиями и церковными собраниями (и королем!), которое после так называемого спора об инвеституре на многие века превратит Римскую церковь в духовную юридическую и политическую инстанцию.

Право на третью часть основной наследной массы император пожизненно оставил за собой (на собственные нужды). Правда, после его кончины или «в случае его добровольного отказа от светских благ» — очевидно, в монашеском звании — соответствующее имущество подлежало разделу на четыре части, из которых одна опять-таки отходила митрополитам, вторая — семье в узком смысле слова, третья по христианскому обычаю предназначалась неимущим и, наконец, четвертая доля как своего рода завещательный отказ («легат») причиталась на непосредственное пропитание дворцовой прислуге мужского и женского пола.

Хотя в духовном космосе средневековья цифровая символика играла немаловажную роль, принципы раздела имущества, привязанные к священным числам «три» (Троица, триединство) и «четыре» (четыре книги Евангелия по именам их создателей — апостолов Матфея, Марка, Луки и Иоанна; четыре главные добродетели по Платону: мудрость, смелость, благоразумие, справедливость), отвечали практическим подходам Карла сообразно, по-видимому, скорее трезвым потребностям, нежели какой бы то ни было мистической нумерологии.

Доля, причитавшаяся семье, получила, на удивление, точное определение. Получателями становились «его дочери и сыновья, сыновья и дочери его сыновей»; в конкретном случае это означает, что правом на наследство обладали не только его сыновья Карл и Людовик, а также дочери, родившиеся от браков с Гильдегардой и Фастрадой, пока они еще были живы, но и сын и дочери из числа потомков недавно скончавшегося Италийского короля Пипина, то есть Бернгард и его пять сестер. Если в этом, наверное, нельзя усматривать строгое указание на их легитимность, тем не менее данное положение следует расценивать как надежное свидетельство того, что эти дети были «приняты» не только их отцом, но и дедом и теперь рассматривались как равноценные наследники.

В любом случае характерным оказывается «право представления внуков и внучек», которое было известно далеко не каждому так называемому обычному праву. Если по прошествии десятилетия бурной истории, когда родившиеся в законном браке дети представлялись необходимыми для преемства монархии, Эйнхард философствует о тщетности усилий Карла по составлению «завещания» в пользу своих дочерей и сыновей, рожденных наложницами, очевидно, имея в виду Дрогона, Гуго и Теодориха, то за этим вполне могла бы скрываться косвенная критика монаршего преемника Людовика Благочестивого, который, отказываясь от воли умершего отца, исключил участие сестер и сводных братьев в наследстве.

Эта третья основная доля, которая хотя и делилась на четыре части, но, несмотря на семейную долю, опять-таки преимущественно отходила церкви и неимущим, также включала золото и серебро, в свою очередь, составлявшие собственно королевские сокровища, на обладании которыми и зижделись щедрость и, следовательно, престиж правителя. Сокровища Карла, по масштабам сравнимые разве что со сказочными сокровищами Нибелунгов, слагались из легендарных трофеев, добытых в военных походах против аваров (так называемое «кольцо аваров»), из дани покоренных племен и таких пограничных земель, как Беневенто, из государственных даров папы, эмира и халифа, а также из ежегодных «добровольных» даров его аристократии в знак лояльности и преданности. К этой сокровищнице, вызывавшей восхищение современников, следует добавить «все бронзовые и железные сосуды и предметы вместе с оружием и одеждами, а также всякую прочую ценную или малоценную домашнюю утварь, например портьеры, одеяла, стенные ковры, фетр, кожу, уздечки с набором и все прочее, что окажется в тот день в кладовой и в его гардеробной, чтобы, таким образом, еще более умножить доли этой третьей части, а также подаяние среди страждущих». В этом инвентарном перечне отражается также наличие элемента роскоши в жизни чрезвычайно немногочисленного высшего слоя, каменные дома которого в Южной Галлии и в Италии отличались соответствующим пышным интерьером.

В этом контексте особого внимания удостаивается капелла, то есть «что предназначается для совершения богослужения». Речь идет о помещении, в котором хранятся Сарра, полумантия святого Мартина — важнейшая франкская святыня, а также прочие мощи и многочисленные культовые предметы как обязательный элемент для совершения богослужения с участием монарха. За все несли персональную ответственность придворные капелланы. Эта капелла представляет собой религиозный и духовный центр королевского института во главе с архикапелланом. Тогда им был архиепископ Кёльнский Гильдебольд, которого ввиду значимости капелл пришлось освободить от его обязанностей в резиденции. По поручению монарха капелла выполняет также функцию канцелярии и писарской, готовившей разные грамоты. Здесь хранятся предметы сакрального назначения, к примеру, служебники, евангельские тексты, материалы по гомилетике, сборники церковных песнопений, литургическая утварь и, разумеется, бесценные святые мощи. Все это, «собранное им самим и его отцом, не подлежит никакому разделу». Если же обнаружатся предметы, сосуды, книги и «прочий декор», о которых точно известно, что они, согласно монаршей воле, не подлежали передаче в распоряжение капеллы, «то желающий может приобрести их за соответствующую цену». И такой подход считается средством повышения доли подаяния для неимущих по христианскому обычаю.

Последним в ряду этой информации общего порядка оказа-.лось следующее указание: «Равным образом он составил распоряжение относительно книг, которых в его библиотеке набралось великое множество. Желающие иметь книги могут приобрести их за справедливую цену. Вырученные от продажи средства пусть пойдут на пользу неимущим». К немалому удивлению потомков, Карл не был настоящим библиофилом — он и в случае собственной смерти вовсе не стремился на длительное время сохранить собрание своих книг. Карл не ощущает привязанности к тому, что пожирает ржа и моль. Он без колебаний жертвует древние рукописи из библиотеки или их денежный эквивалент на помин души, несмотря на тот факт, что даже в последние недели перед смертью с помощью ученых мужей не прекращал работать над языковым усовершенствованием библейских текстов.

Намеченное рассредоточение книгохранилища Карла неизменно вызывало раздражение потомков, что, однако, определялось не совсем верным представлением о библиотеке императора.

Давно не прекращаются разговоры о придворной библиотеке, а также о придворной школе или даже дворцовой школе, плоды которых, в особенности известные старинные рукописи, составляли, по-видимому, основу этой библиотеки. Таким образом, книгохранилище Карла по количеству и качеству приблизилось к библиотеке герцога Августа в Вольфенбюттеле или даже к императорской венской библиотеке и хранимым в ней фондам. Карл стал коллекционером книг, настоящим библиофилом. При более детальном рассмотрении вопроса, в данном случае предания, сразу становится ясно, что с именем Карла фактически связаны две (!) известные, украшенные миниатюрами рукописи, заказчиком которых он был (однажды вместе со своей супругой Гильдегардой). Это Евангелистарий Годескалька, созданный писарем в период между 781 и 783 годами, и Псалтырь Дагелайфа, предназначенный для пацы Адриана I, скончавшегося в 795 году и, предположительно, так и не получившего сей дар. Эта так называемая придворная школа была привязана к Ахену. Тем не менее король Карл «исполнял свое высокое служение» (по выражению Алоиса Шульте) по крайней мере до 795 года в основном в кочевом статусе без постоянной резиденции. Следовательно, эти рукописи едва ли могли быть написаны в Ахене, ибо Карл только в середине девяностых годов IX столетия выбрал этот пфальц, в том числе из-за его термальных источников, в качестве своей зимней резиденции и принялся его расширять.

По приказу короля возникло еще одно произведение без иллюстраций — сочинение грамматических текстов Петра Пизан-ского. Оригинал до сих пор сохранился и по титулу заказчика также приходится на время правления Карла до 800 года. К числу этих немногих бесценных рукописей относится и Евангелие, возникшее, по преданию, в Ахене, хотя Бернгард Бишофф считает, что оно могло появиться на свет уже после смерти монарха. Отголоском тех времен следует считать также Библию из сокровищницы римской Валичеллианы. По своему происхождению она связана с дошедшим до нас стихотворением Алкуина, написанным па указанию Карла. Если опираться исключительно на стилистический анализ рукописей, происхождение которых связывают с придворной школой, например, из Трира (Ада), Суассона, Шелль (известная школа под началом сестры Карла Гизелы!) или монастыря Сен-Рикье, то эти шедевры, равно как и Евангелие Лорша, которое упоминается уже в старейшем собрании рукописей, вполне могли возникнуть на местах, тем более что между отдельными монастырями и епископскими писарскими существовали весьма оживленные обмены. Уже упомянутый Бернгард Бишофф в итоге пришел к выводу, что «на протяжении двух-трех десятилетий, в общем, можно насчитать более десяти пар рук, а это представляется весьма ограниченной основой для того, чтобы составить себе представление о масштабах придворного сочинительства на фоне ярко выраженной общественной активности (!)». Впрочем, Бишофф вынужден признать, что явная неодинаковость отдельных групп письменности «в немалой степени затемняет» дальнейшее формирование письменного стиля в «придворной писарской».

Современные термины «придворная школа», «придворная писарская» и «придворная библиотека» в столь же малой степени доказывают внутреннюю сущность подобных институтов, в какой «придворная библиотека», сосредоточившая любые письменные свидетельства о жизни монарха, претендует на право именоваться центральным книгохранилищем Ахена.

Литературные потребности двора были весьма многообразны. Капелла, по-видимому, располагала богатым собранием бесценных литургических рукописей. Ей подчинялась «канцелярия»(вместе с «архивом») в виде своеобразной «деловой библиотеки», в которой хранились главным образом папская декреталия, всякие правовые акты и «сборники образцов документов и писем». Не исключено, что там же располагалось некое подобие «школьной библиотеки». В ее фондах были произведения античных классиков и отцов церкви, которые использовались на занятиях по «три-вию» (грамматика, риторика, диалектика) и «квадривию» (арифметика, геометрия, астрономия и музыка). Обучение происходило в крупных монастырях уровня Корби или Рейхенау. Карл, как и аристократы его империи, велел обучать основам наук своих сыновей и дочерей, а также внука Бернгарда и его сестер, а кроме того, приближенных, как Ангильбера (из монастыря Сен-Рикье) или Бенедикта (из монастыря Аниан). При этом главным считались изучение добротной латыни и упражнения по чтению.

Следует также учитывать, что одним из наиболее значительных и обширных литературных произведений, возникших в окружении монарха и одновременно по его желанию, было так называемое Орus Karoli contra synodum[92], ранее именовавшееся Libri Carolini, возникшее в период между 791 и 793 годами без всякого влияния придворной библиотеки, но при участии ученого Теодульфа Орлеанского, по-видимому, пользовавшегося книгами епископской библиотеки Регенсбурга, в основном же цитировавшего собственные источники, которые представляли ошибочно именуемую мозарабскую, а скорее, староиспанскую библейскую и литургическую традицию.

Фактически библиотека Карла, судьба которой была решена в 811 году, являлась «частным» книжным шкафом, хотя и солидных размеров. Среди прочих книг в нем присутствовали произведение Августина «О граде Божьем», которое имел обыкновение перечитывать Карл, другие «классики», вероятно, Naturalis historia Плиния, ну и, безусловно, Ветхий и Новый Заветы, Псалтырь и многочисленные сочинения придворных авторов, в особенности поэтические, никак не связанные с «Гомером» (Ангильбер) и другими литераторами, а также достаточно серьезные трактаты, авторами которых были Алкуин или Павлин Аквилейский.

Эти книжные сокровища не поддаются количественному подсчету, тем более что крупнейшие библиотеки того времени (здесь опять достойно упоминания книгохранилище монастыря Корби) считали своим достоянием менее полутысячи рукописей. Карл стремился к продаже «частной библиотеки», а не к ликвидации всех книжных собраний на местах.

Особое место среди сокровищ и движимого имущества занимали три серебряных и «один очень большой и особенно тяжелый золотой стол». Четырехугольный серебряный стол, на котором был изображен город Константинополь (подарок из Византии?), вместе с долей из монарших сокровищ предназначался собору Святого Петра в Риме, а обладателем еще одного стола круглой формы с изображением Вечного города должна была стать Равеннская епископия, давно соперничавшая с Римом. Ну а третий стол представлял особо утонченную ценность, поскольку его столешница состояла из трех кругов, согласно более поздним анналам монастыря Святого Бертина изображавших Землю и ее атмосферу в духе системы Птолемея, орбиты планет и систему неподвижных звезд, что свидетельствовало о высокой оценке астрономических интересов обладателя данного произведения искусства. Этот стол вместе с золотым столом добавлялся к трети вступавшего немедленно в силу пожертвования на помин души, предназначаясь для наследников, а также для подаяния неимущим.

Из этих сокровищ Людовик Благочестивый якобы оставил за собой лишь состоящий из трех кругов стол «из любви к своему отцу, но который он все-таки разобрал и вырученные деньги пожертвовал на спасение души отца». Старший сын Людовикзи соправитель Лотарь I в 842 году на пике своих распрей с братьями забрал из Ахена этот неповторимый шедевр вместе со всеми королевскими сокровищами и ценностями ахенского кафедрального собора, распорядившись распилить ценное произведение искусства, а вырученные средства раздать своим сторонникам. О судьбе золотого стола, как и обоих серебряных столов, ничего не известно. Подарки Риму и Равенне, судя по всему, были сделаны не просто так. Не исключено, что император, указывая на Константинополь, призывал преемника апостола Петра к сплочению христианской ойкумены, а архиепископа Равенны — признать верховенство Рима, которому должна была подчиниться и церковь бывшего экзарха и наместника Италийского Василия.

Цифровая символика средневековья, по-видимому, прослеживается в списке свидетелей, приложенном Карлом к «этому предписанию и этому приказу». В нем содержатся также имена гарантов, доверенных лиц и даже потенциальных «исполнителей завещания». Общее число свидетелей — тридцать, то есть в десять раз больше «священного числа» «три». Список возглавляют семь архиепископов, ибо «семь» также считается «священным числом». В этой семерке первое место занимает архиепископ Кёльнский, одновременно архикапеллан и поэтому высшее духовное лицо при дворе. За ним следуют митрополиты Майнца и Зальцбурга, к которым примыкают духовные собратья из Реймса, Безансона, Лиона и Арлеса. Епископ Трирский Амалар в списке отсутствует, поскольку, видимо, еще не получил палию из Рима. За митрополитами следуют три епископа: Теодульф Орлеанский, поэт и богослов из Испании, «эксперт по Риму и Иерусалиму» Иессе Амьенский и епископ Базельский Хейте, одновременно аббат монастыря Рейхенау, который сразу после составления этого акта отправился в Константинополь, а также епископ Вальтгауд Льежский. За этими князьями церкви выстраиваются аббаты важнейших королевских монастырей: Фридугиз из Турской обители, Адалунг — монастырь Лорш, Ангильбер — Сен-Рикье и впервые упоминаемый в тогдашних источниках Ирминон из монастыря Сен-Жермен-де-Пре. С его именем ошибочно связывают самый обширный сеньериальный список хозяйств периода раннего средневековья; он прекрасно сохранился, содержит не менее десяти тысяч имен крепостных крестьян и поэтому остается самым важным источником для исследования наречения крестьян эпохи раннего средневековья. О самом Ирминоне мало что известно; если судить по имени, он мог быть выходцем из семьи Ирминона, имевшей отношение к династии Каролингов (Мец — Трир).

Этим князьям церкви противостоят пятнадцать представителей имперской аристократии в лице влиятельных графов. Тем самым обеспечивается баланс сил между духовной и светской элитой, члены которой, как правило, происходили из одних и тех же семей, что оказывалось как бы двойной поддержкой для трона. Империя Карла не являлась ни скрытой формой теократии, опиравшейся на высшее духовенство как пособников в исполнении своей воли, ни явно военного толка управлением народами как совокупностью сторонников. Франкское королевское правление ориентировалось на унаследованные библейские образцы и прежде всего на Давида и Соломона, а также на христианские максимы осуществления власти в сочетании с духовным пастырством, что и породило неповторимый тип королевского правления, которому было суждено утвердиться в средние века (и по их прошествии).

Список мирян возглавляет Вала, наиболее влиятельный деятель при дворе, вместе со своим единокровным братом Адалар-дом. Есть основания считать, что при восхождении на трон в Ахене после кончины отца Людовик Благочестивый был вынужден считаться с влиятельностью обоих братьев. Среди других графов, имена которых лишь в отдельных случаях связаны с определенными семействами, значатся (будущий) префект Баварии Аудульф и граф Стефан Парижский. Его мать Ротруда, судя по имени, могла бы иметь родственные связи с правящим домом. Граф Унруок — дед будущего императора Беренгара и отец Эберхарда, маркграфа Фриульского, завещание которого, датированное 867 годом, тоже приобрело определенную известность. Граф Бурхард мог бы оказаться коннетаблем, одержавшим в 807 году победу над флотилией норманнов; Эркангар — это граф в округе Брейс. В 826 году Герольд становится преемником своего дяди в Баварии или в Остмарке. Берон, по-видимому, тот же граф, который правил в Барселоне, а Грокольф мог бы оказаться герольдом где-нибудь в районе среднего течения Рейна или состоять в родственных отношениях с архиепископом Майнца Рикульфом.

Как бы то ни было, «завещание» императора засвидетельствовано и гарантируется представителями духовной и светской руководящей элиты, которые как Аmici, то есть друзья, формировали антураж стареющего правителя и вместе с наследниками должны были четко исполнить его последнюю волю.

Хронист Эйнхард завершает своеобразную биографию Карла кратким замечанием: «И все это незамедлительно после кончины отца с величайшим тщанием велел исполнить его сын Людовик, следовавший за ним по божественному зову, после того как просмотрел бревиарий». Последующие источники разделяли оценку Эйнхарда, хотя нельзя не заметить, что, к примеру, Теган, один из биографов Людовика, и Нитгард, внук Карла и свидетель, описавший последующую гражданскую войну, упоминают лишь раздел части наследства Карла, причитающейся наследникам, между Людовиком и его сестрами, обходя молчанием Бернгарда вместе с сестрами.

После происшедшего с юным италийским королем, смерть которого ускорила развал правления Людовика, двор, видимо, счел уместным никак не реагировать на столь неприятное обстоятельство. И если Нитгард затем подчеркивает, что причитающуюся ему как наследнику долю (скорее всего серебро в монетах) Людовик так же разделил на три части, то в этом нет ничего особенного, поскольку преемник был вынужден расстаться с первой долей «в связи с захоронением» своего отца. Дело в том, что захоронение и связанные с ним последующие события требовали финансовых вложений. Поэтому своего рода аванс представлялся весьма уместным. По свидетельству нашего источника почти три десятилетия спустя, остальные две части он вернул для раздела их «между собой и своими сестрами от законного брака (!)». Единокровных братьев, «пребывавших еще в юном возрасте» — Дрогона, Гуго и Теодориха, — он объявил «сотрапезниками», а своему племяннику Бернгарду «присудил Италийское королевство». Людовик исполнил волю Карла и по отношению к своему племяннику Бернгарду, на которого в этой связи пока не упало и тени какой-либо неправомерности.

-Добавлено-«КРИТИЧЕСКАЯ ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ В ЦЕРКВИ И МИРЕ»

Spoiler (expand)

При подготовке Ахейского собрания весной 811 года, очевидно, использовались списки вопросов по целому кругу дел, обсуждение которых представлялось Карлу крайне важным. Не кто иной, как крупный знаток истории церкви Альберт Гаук, Охарактеризовал эти вопросы и частично связанные с ними ироничные экспликации следующим образом: «Это были самые жесткие и язвительные высказывания, дошедшие до нас». О якобы старческом разочаровании перед лицом явно безутешного положения дел не может быть и речи! Складывается впечатление, что император переходит в контрнаступление, разбирая своих врагов по косточкам. Разговоры с епископами, аббатами и графами ведутся не вкупе, а раздельно, дифференцированно, что было характерно вообще и для других собраний, например для Франкфуртского собора 794 года. Такой подход обеспечивал в определенной степени упорядоченное течение переговоров.

Через все текстовые свидетельства красной нитью проходит всеобъемлющий вопрос: «Действительно ли мы христиане?» Как обеспечить нарастающий процесс превращения «смешанного общества» в «царство Божие»? Как сделать реальностью видение Августина, которым зачитывался император Карл? При этом на первый план выдвигается главный вопрос о причинах не «оказания помощи», особенно когда речь идет о воинском призыве и защите отечества. Почему миряне то и дело препятствуют священникам в исполнении их служения? Не надо ли обсуждать, в какой мере епископам и аббатам дозволено вторгаться в светские дела, а мирянам в духовные? Вместе с тем уместно поставить вопрос относительно образа жизни и нравов духовных пастырей, призванных быть примером для народа. Этот же вопрос касается белого духовенства и монашествующих. Имеет ли право на существование монашеское сообщество, не подчиняющееся уставу ордена бенедиктинцев? Наблюдалось ли вообще подобное в Галлии до введения предписания отцов церкви? На все вопросы напрашивается положительный ответ. Несмотря на «смешанные правила», соблюдение которых, несомненно, осложняло желаемое единообразие монашеского существования, против чего рьяно выступали главным образом первые соборы Людовика Благочестивого, отстаивая абсолютный приоритет устава ордена бенедиктинцев.

Еще один текст, связанный с Ахенским собранием, напоминает о заповеди, провозглашенной в предыдущем году, о соблюдении трехдневного поста в целях самопознания и христианского углубления в самого себя. Это требование содержалось еще в послании епископу Гербальду Льежскому от 805 года. Произошло ли осознание столь глубокой по значимости материи? И вновь список вопросов, адресованных епископам и аббатам и вместе с тем достаточно откровенно и порой иронично требующих от них оправдания их образа жизни. Эти вопросы призваны помочь уяснить суть Священного Писания не только для священнослужителей, но и применять его постулаты для обучения других. Как удары молота обрушивается на головы прелатов вводный призыв «постигать», своего рода «крещендо» (по выражению Ф.Л. Гансхофа): «Что, по сути дела, значит — покидать мир? Чем тогда покидающие его отличаются от остающихся в нем? Может быть, исключительно тем, что не носят оружия и публично не связаны семейными узами? Покинул ли мир тот, кто каждодневно и неустанно приумножает свое состояние, любым путем, любым образом убеждая блаженством царства небесного или угрожая вечными адскими муками, именем Господа или какого-либо другого святого лишает бедных, равно как богатых, по причине их недостаточной учености и осмотрительности, имущества движимого и недвижимого, а также причитающегося им по закону наследства, тем самым подталкивая многих из них к совершению от нужды преступлений и злодеяний, побуждая к воровству и грабежам?» И далее в продолжение затронутой темы: «Как тот покинул мир, который от алчности и жажды обладания вещами, имеющимися у другого, с помощью денег подстрекает людей к клятвопреступлению и лжесвидетельству, обращаясь при этом не к богобоязненному фоггу, а к тому, кто жесток, алчен и бессовестен, кого при совершении очередного приобретения интересует не вопрос «как», а лишь «сколько»?»

Далее речь идет о переносе святых мощей, возведении храмов и благочестивых пожертвованиях, которые с благословения епископов служили только росту собственного влияния. Не без сарказма император поминает духовных лиц, продолжающих держать вооруженные отряды и обладающих независимым наследственным имуществом, и. иронично просит их дать соответствующее разъяснение на этот счет. Особое внимание уделяется теперь и святому таинству крещения. Этой темой всерьез занимался Карл, о чем свидетельствуют многочисленные послания и экспертизы архиепископа Санского Магнуса, архиепископа Аквилейского Максентия и архиепископа Лионского Лейдрада. Так, монарха интересует, «кто же тот сатана или супостат, проискам и пышности которого мы бросаем вызов при совершении крещения». Кроме того, он с нескрываемой иронией пытается выяснить, «в каком каноне или в каком наставлении отцов церкви сказано, что кому-то против собственной воли можно определить судьбу клирика или монаха. Или в какой проповеди Христа или одного из его апостолов говорится, что следует формировать в церкви сообщество из недовольных, незваных или недоброжелателей, будь то каноник или монах?»

Можно представить себе лица князей церкви, к которым обращены упомянутые выше вопросы. Принимая во внимание многолетние усилия Карла по составлению и распространению авторизованных древнехристианских служебников и средневековых собраний проповедей, в том числе Священного Писания, по общей популяризации типовых богослужебных текстов и церковных песнопений по римскому образцу, а также учитывая явное стремление к возведению новых и восстановлению старых церковных строений и поддержанию их сносного существования, особую остроту приобретает следующее высказывание, в котором император допускает, что «несовершенство песнопений представляется нам более терпимым делом, чем несовершенство образа жизни. И хотя позитивно то, что церковные строения отличаются своей красотой, все же нам кажется, что изящество и блеск благих нравов предпочтительнее изящества и блеска архитектурных строений». Многое, почти все, должно предстать в новом облике, если есть желание следовать Христу и апостолам; многое из того, что пробивает себе дорогу, нельзя, как и прежде, практиковать бездумно. Христианизация общества исчерпывается во внешних проявлениях, духовный статус монахов и монахинь застывает в привычных жизненных формах, а причастность к светским делам значительно превосходит усилия в преемничестве Господа и в следовании Его заповедям. Однако эти проявления зла представляют собой угрозу обществу и самим основам его существования, поэтому здесь требуется помощь.

Многие жалобы, изложенные в столь акцентированной форме в 811 году, например участие в светских делах, обряд крещения, отвержение дьявола, принятие духовного звания малоподходящими для этого людьми, приобщение к монашескому состоянию, — все это в 813 году нашло широкий отклик на крупных провинциальных соборах, которым вновь пришлось разбираться в сложных проблемах истинно христианского существования, причем их итоговые решения предположительно были бы включены в особой значимости реформаторский капитулярий, чему, однако, помешала кончина императора в 814 году.

Третий документ посвящался вопросам дезертирства и отказа от воинского призыва. Общие высказывания опрошенных графов и эмиссаров можно сравнить'С глобальным извинением. Так, епископы, аббаты и их фогты утверждают, что обладают над своими «подзащитными» такой же ограниченной властью, как и над прочими людьми. В подобном же духе высказываются графы относительно «раgenses», жителей своего административного округа. Тем самым иммунитет ни церкви, ни графства оказался не в состоянии обеспечить надежный призыв. Приводятся и другие аргументы отказа от призыва и, стало быть, дезертирства: ограбление неимущих духовными и светскими сановниками или же их уполномоченными; передача независимого наследственного имущества (аллода) епископам, аббатам и графам во имя того, чтобы в качестве крепостных, не отягощенных публичной властью, избежать довлеющей над ними воинской повинности. Другим выходом для «бедных свободных» была возможность попасть в обслугу власть имущих в качестве сокольничих, егерей, мытарей, пробстов или деканов. Иные избегали воинской службы, поскольку, деликатно говоря, «смогли дать», то есть не поскупились на взятки. Еще одна категория уклонялась от графского призыва на том основании, что они подчиняются только эмиссарам императора. И наконец, еще одна группа утверждала, что, будучи «людьми» королей Пипина и Людовика, они готовы служить только этим монархам, возложив участие в воинском призыве на плечи других вассалов.

Это является свидетельством центробежной тенденции в служебных отношениях, особенно в условиях консолидации феодализма. Как сеньериальная власть отдаляла королевство в качестве командной инстанции от крестьянина — пехотинца, так и феодализм — от кавалериста, что породило процесс, который в существенной степени наложил на средние века печать феодализации общества. В том же духе воспринимается отговорка тех, кто отказывался выполнять предъявляемые к ним требования, утверждая, что просто-напросто присоединялись к своим «сеньерам», то есть к господам, которые мирно оставались дома. Иные же предпочитали покровительство феодала, чтобы не участвовать в военных походах. Складывается впечатление, что даже убийство родственников не считалось таким уж редким преступлением в целях уклонения от тягостной повинности.

Все более явная тенденция неохотного исполнения воинской обязанности вылилась в откровенное неисполнение приказа, вызванное недостаточной боеготовностью, которая ввиду отсутствия надежды на солидные трофеи и лишилась всяких стимулов. Замаячившие на горизонте признаки исходившей от норманнов военной угрозы только усугубили всеобщую усталость от. войны.

[Аспарух]

ВОЕННЫЕ КАМПАНИИ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ИМПЕРИИ

Spoiler (expand)

Надо сказать, что Карла, видимо, не очень смутили скудные результаты выяснения и причин и побудительных мотивов, приведших к возникновению столь плачевных условий.

По окончании собрания в Ахене император сформировал три отряда. Несмотря на региональный принцип формирования, нагрузка на отдельные «призывные районы», по-видимому, оказалась весьма значительной. Да и вытекающих из этого проблем, как свидетельствуют почти одновременно обнародованные капитулярии, было предостаточно. Один отряд, форсировав Эльбу, выступил против лионов и расселившихся к востоку от них славянских племен, которые до того вместе с вильцами противостояли ободритам, причем разрушению подверглась восстановленная крепость Хобуки. Заключение мира с датчанами обеспечило большую свободу действий на противоположном берегу Эльбы, где вскоре были отмечены первые миссионерские усилия, форпостом которых оказался Гамбург.

Еще один воинский отряд был направлен в Паннонию. Здесь под началом постоянно сменяющихся вождей селились остатки аваров. В 805 году Карл предоставил им эти земли между реками Дунай, Раба и озером Нойзидлер-Зе. Аварам угрожали славянские племена, что, по-видимому, и побуждало их вождей напоминать о себе в Ахене. О подробностях этой кампании нам ничего не известно, равно как и о возглавлявшем отряд военачальнике. Не исключено, что эта задача была возложена на графа Герольда, охранявшего формировавшуюся тогда Остмарку на участке между притоком Дуная Энсом и Венским лесом, а 26 ноября 811 года в Ахене добившегося от императора грамоты в отношении монастыря Нидералтайх. В этом документе речь шла о дарении земли в аварском регионе. Почти одновременно по приказу «командующих» вожди аваров и славян предстали в Ахене перед Карлом, который в духе согласия урегулировал спорные вопросы, другими словами, предоставил славянам как минимум равноправное управление на придунайских совместных территориях, Это урегулирование не было виртуальным. Ведь не случайно Оrdinatio imperii 817 года, кроме Баварии, Каринтании и Богемии, упоминает еще аваров и славян, селившихся восточнее Богемии и признававших правителем Людовика Немецкого. Лишь в 822 году эти земли оказываются в прямом подчинении у франков, чему предшествовало прекращение действия языческой конституции.

Третий театр военных действий правитель франков открыл в середине 811 года против бретонцев, которые, по сведениям Эйнхарда (в данном случае он лишь перефразирует свидетельство имперских хроник), якобы были повержены еще в 786 году. Военный поход 811 года подтверждает беспочвенность этого утверждения. Действия франков и тогда не были чрезвычайно успешными; положение оставалось неустойчивым до тех пор, пока стараниями Людовика Благочестивого в 818 году не произошли решительные перемены.

Видимо, одновременно из Аквитании с целью повторной осады Уэски в поход отправился отряд под командованием монаршего эмиссара Гериберта. Скорее всего это произошло с молчаливого согласия эмира Кордовы, который туда же сослал своего заклятого врага, бывшего наместника Амореса из Сарагосы. Надо сказать, что и эта экспедиция особого успеха не имела. Разорив окрестности Уэски, отряд бесславно вернулся домой.

-Добавлено-ИНСПЕКЦИЯ ФЛОТИЛИИ НА АТЛАНТИЧЕСКОМ ПОБЕРЕЖЬЕ И НА ШЕЛЬДЕ

Spoiler (expand)

Во второй половине года Карла тоже не было в Ахене. После имперского сейма (рейхстага) он направился на атлантическое побережье, чтобы в Булоне самому ознакомиться с уровнем вооруженности флота, в отношении чего он распорядился годом раньше. В Генте на берегу Шельды он решил провести инспекцию построенных там судов. Все говорит за то, что тогда же Карл посетил в аббатстве Святого Рихария монастырь Сен-Рикье, где недавно многоречивые споры о Святой Троице, включая формулу филиокве, получили воплощение в каменных церковных строениях. Именно там монарх ощутил потребность душевного общения со старым знакомым Ангильбером, отцом своих внуков Нит-гарда и Арднита..

В Булоне-сюр-Мер Карл позаботился о том, чтобы восстановить сохранившийся еще со времен его античного «предтечи» Калигулы, но пришедший в негодность маяк, определявший пункт отправления с материка в Британию и являвшийся символом победы. Здесь, по-видимому, реставрационным работам способствовали интерес монарха к мореплаванию и его тяга к чтению. Маяк простоял несколько веков, рухнув окончательно лишь в 1644 году.

В Булоне Карл распорядился подготовить два значительных капитулярия, посвященных вновь и главным образом воинскому призыву и попыткам ограничить действие уже упоминавшихся центробежных сил путем принятия некоторых контрмер. В соответствии с этим каждый свободный крестьянин обязан участвовать в воинском призыве, если он не желает выплачивать в полной мере штраф размером в шестьдесят шиллингов; если он отказывается и от призыва и от уплаты штрафа, то может быть заключен в долговую тюрьму до погашения долга. На наследственное имущество и на самих наследников это по крайней мере временное ограничение не распространяется. Указанный выше штраф за неуважение юрисдикции монарха графу взимать не разрешается, даже под предлогом потребности, например, в извозе или в предоставлении пристанища. Правда, после взыскания королевскими эмиссарами обеспечивается претензия на возмещение одной трети от изъятой суммы. Штраф нельзя взыскивать также в форме земельных владений и холопов (!). Эквивалентным выражением денежного штрафа могут быть благородные металлы, предметы одежды, оружие, животные и прочие полезные вещи, поскольку сокращение экономического достояния этих средних слоев не отвечает интересам императора. Королевские вассалы, обладатели honores, то есть земельных наделов и должностей, свое опоздание на смотры, предшествующие военным походам, должны компенсировать говением и воздержанием от употребления вина и мяса в зависимости от количества пропущенных дней.

Это была, очевидно, суровая и нелюбимая мера наказания, которая, однако, уже в преддверии походов против аваров в 791 году уступила место платежам наличными. Дезертирство, как и прежде, карается смертной казнью. Особое наказание предусмотрено за пьянство в военных походах, к ответственности привлекается и тот, кто провоцирует на это. Служащие при королевском дворе вассалы, хоть и пользуются бенефициями в виде земельных участков и не принимают участия в военных экспедициях, в свою очередь, не должны удерживать собственных вассалов, предоставляя их в распоряжение графских военных отрядов.

Что касается обязательства по воинскому призыву, складывается впечатление, что со временем наметилась явная неопределенность относительно требуемого материального вложения, которое опять-таки срочно нуждалось в нормировании. Так, согласно одной старой инструкции, снабженной соответствующим текстовым разъяснением, военнообязанный должен иметь при себе определенный запас съестных продуктов, достаточный соответственно на три месяца, а также оружия и предметов одежды сроком на полгода. «Мокрые границы» проходят по Луаре, Рейну и Эльбе. На другом берегу Луары ориентиром для экспедиции в Испанию служат Пиренеи. Поэтому если кто-либо призывается с территорий, расположенных между Луарой и Рейном, при пересечении одной из этих пограничных рек должен иметь при себе провиант, достаточный на срок от трех месяцев до полугода. Этот расчет показывает, что общий воинский призыв мог обеспечиваться и благодаря удаленным регионам необъятной империи, хотя в целях снабжения кавалерии фуражом и тылового обеспечения отряды формировались главным образом из населения, проживающего в непосредственной близости от театра военных действий.

Внимание монарха привлекают и отряды, формируемые из призывников. Графам запрещается освобождать от воинских обязанностей более двух своих служителей. Превышение установленной нормы карается наложением штрафа, за уплату которого несут ответственность графы. Оружейный арсенал церквей подвергается строгому контролю. Епископам, аббатам и аббатисам запрещается передавать или продавать чужакам кольчуги и мечи. Этими видами оружия могут распоряжаться только вассалы, то есть собственные отряды, формируемые из своих людей церквами и монастырями. Эти вассалы, отчасти постоянно жившие на монастырской земле, отчасти нашедшие на ней приют («саsatiert»), достаточно хорошо известны нам из более поздних анналов монастырей Корби и Сен-Рикье, где приводятся впечатляющие цифры.

Поклоняясь ангелу-хранителю и памятуя о непреходящей опасности, Карл выпускает в Булоне предписание, касающееся королевской службы на судах. И здесь подлежат призыву «seniorex», предводители вассалов, которые во всеоружии должны ожидать монаршего приказа.

К этому капитулярию, посвященному конкретным актуальным проблемам правления, добавляется еще один документ, который явно перекликается с выпущенным в период пребывания Карла на атлантическом побережье и также относится к категории указов, посвященных проблематике «государственной власти». Если важнейшей заботой Карла в эти месяцы было осуществление воинского призыва, то сразу после решения этого жизненно важного вопроса перед монархом вновь встали проблемы исполнения наказания и подсудности, что в итоге служило обеспечению принципа справедливости. Во избежание противоправной волны процессов Карл устанавливает сроки рассмотрения споров, решаемых в судебном порядке. Согласно новому подходу, не допускается более возвращения к судебным делам, связанным с периодом правления его отца Пипина. Правовые конфликты между епископами, аббатами, графами и прочими власть имущими должны слушаться в императорском суде, чтобы эти споры не стали основанием для приостановления надлежащего судебного разбирательства и, следовательно, лишения неимущих шанса добиться справедливого приговора. Также пфальцграфу как представителю монарха в королевском суде дозволено помогать добиваться справедливости только неимущим, но не власть имущим и сановникам, могущим использовать его в своих целях и намерениях. Выступающие в суде свидетели должны отбираться графами и эмиссарами, причем подкуп свидетелей карается высокими штрафами.

Деятельность судей в судебной инстанции ниже графской ограничивается низшей юрисдикцией, не позволяющей выносить ни смертный приговор, ни решение об утрате свободы или о наложении штрафа в форме изъятия земли и холопов. Все эти аспекты остаются в компетенции суда графов и королевских эмиссаров.

К этому вопросу добавляется еще один, а именно понятное желание иметь представление о пожалованных бенефициях и о лицах, пользующихся долями этих экономических объектов. К их числу относятся светские и духовные сановники, равно как и королевские вассалы. В том же духе опять-таки выдержан монарший приказ о важности информации относительно того, кто расширяет свой аллод за счет аренды земли.

Текст возвращается к упущениям в судопроизводстве. «Зависшие», или, точнее сказать, не доведенные до завершения судебные дела впредь должны слушаться как бы в ежеквартальном ритме под председательством королевских эмиссаров. В зимнее время на такое слушание отводится январь, весной — апрель, летом — июль и осенью — октябрь, а в остальные месяцы свои обязанности исполняет граф. Кроме того, королевские эмиссары вместе с графами обязаны проводить судебные заседания четыре раза в четырех разных местах. Это нововведение привело не только к серьезному уплотнению графика судебных слушаний, но и фактически подчинило графскую юрисдикцию надзору королевских эмиссаров как представителей монарха, разумеется, при наличии возможности реализации этих постановлений на практике. Кроме того, на монаршего представителя возлагается обязанность собирания издревле причитающихся королю процентов и штрафов, а также соответственной отчетности перед двором, чтобы правитель мог распорядиться поступившими доходами.

Текст завершается приказом эмиссарам — вновь привести «народ» к присяге на верность 802 года, доведя до его сознания смысл и суть этой клятвы, «которую они нам должны сохранить», как это им когда-то было внушено.

Из этих документов видно, что королевские эмиссары все больше становятся серьезной опорой для монарха, который вместе с ними пытается активно вторгаться не только в правовые вопросы, но и в проблему воинского призыва, чтобы сохранить и укрепить основы общества, интересы которого находят свое высшее проявление в личности императора. Перед лицом коррупции, отказа от взятых на себя обязанностей, «повреждения имущества», бьющей через край корысти, дезертирства и усталости от войн, пораженчества и неудач продвижение вперед представлялось отнюдь не простым делом.

В середине ноября 811 года Карл вернулся из инспекционной поездки в свою зимнюю резиденцию в Ахене. В пути он встретил посольство нового датского короля и в знак новой мирной политики получил ценные подарки. В Ахене Карл принял смешанное посольство из Паннонии, сделавшее ставку на посредническую роль императора.

1 декабря потомок одного саксонского аристократа, перешедшего на сторону Карла, получил из рук императора важный диплом, который ярко характеризует сложную ситуацию для саксонской знати, заключившей с королем франков союз, который их соотечественники восприняли как противоречащий собственным интересам. Аристократа звали Амалунг. Он приходился отцом графу Бениту, который, как показывает предыстория судебного решения, в отличие от других саксов не поддержал восстание против короля. Покинув родимые места, он поступил на службу к Карлу. Поначалу Амалунг хотел осесть в приграничном районе, населенном франками и саксами. Но из этого плана ничего не получилось. Тогда он перебрался на другое место, расположенное между Везером и Фульдой, где занялся корчеванием участка леса, который назывался Букония. Подтверждение права на владение этим bivanc[93] и получил сын, граф Бенит, из рук самого императора. Карл исполнил обращенную к нему просьбу. Поскольку донесенный преданием оригинал грамоты сохранился в архивах монастыря Фульда, крупнейшего землевладельца в Буко-нии, этот документ, скорее всего в виде более позднего акта дарения, попал в монастырь.

-Добавлено-ВОПРОСЫ ПРЕЕМСТВА. МИР С ВИЗАНТИЕЙ
811-814 ГОДЫ КОНЧИНА СТАРШИХ СЫНОВЕЙ — КАРЛА И ПИПИНА ГОРБУНА

Spoiler (expand)

Год 811 завершился печально- 4 декабря скончался Карл юный, старший сын Карла, родившийся от брака с его третьей по счету супругой, Гильдегардой. В этом году отдал долг природе и отверженный Карлом сын, рожденный от связи с Гимильтрудой, — Пипин Горбун, который еще в 781 году de facto был отстранен от преемства в королевстве и после волнений 792 года заточен в домашний монастырь Прюм. Однако со смертью Карла окончательно утратило силу положение о наследовании и преемстве Divisio regnorum 806 года.

Благодаря двум версиям биографии и другим многочисленным свидетельствам мы имеем, в общем, глубокое и обстоятельное представление о Людовике Благочестивом не только как о государственном деятеле, чьи труды не были отмечены особыми успехами, но и как о представителе своего отца в Аквитании, в далеких образах которой угадываются и проявляются его характер, способности и слабости, его политические концепции и личные амбиции. Пипин Италийский не выходил из тени своего могущественного отца, оставлявшего за собой право на принятие всех важнейших решений, но о нем тем не менее можно составить представление как о политическом деятеле, прежде всего как о военачальнике, снискавшем большое уважение современников. А вот Карл вызывал достаточно скромные похвалы своего окружения, хотя автор так называемого Падерборнского эпоса свидетельствует, что по внешнему облику он не уступал отцу. Ангильбер, аббат монастыря Сен-Рикье и «Гомер» придворного круга, даже льстит Карлу, называя его «украшением дворцовой залы и надеждой империи».

В своих стихах Теодульф Орлеанский и Эрмольд Нигеллий выражают собственное отношение к предпочтительной роли старшего сына, что, видимо, объясняется прежде всего частым присутствием Карла при дворе. Этому веку было еще далеко до признания фактического права первородства в получении наследства. «Тринитарпая» концепция будущего раздела империи, которая одновременно полностью соответствовала принципу франкского наследного права, не допускала такого одностороннего предпочтения.

Политическая карьера Карла представляется схематичной. Нам известно лишь о нескольких его военных походах, в которых поначалу он находился рядом с отцом. Лишь после 805 года он самостоятельно повел свои отряды через Эльбу на земли славян и в Богемию.

Не все военные экспедиции имели успех. Матримониальный проект его отца, желавшего соединить сына с дочерью короля Оффа, лопнул еще в девяностые годы VIII столетия. Помазанный и коронованный лишь на Рождество в Риме в 800 году, король фактически оставался в тени своего отца, хотя тот в конце восьмидесятых годов возложил на него управление округом Мен, «обучая» его при дворе тонкостям административного искусства. По-видимому, Карл в меньшей мере, чем его брат Людовик, был восприимчив к поучениям Алкуина, на что тот жаловался в одном послании. Возможно, критические слова ученого англосакса, которыми он многократно удостаивает приближенного к Карлу Осульфа, следует воспринимать как косвенную критику в отношении господина и его образа жизни.

Карл умер, не оставив потомства. Неизвестно даже место захоронения короля. Нет сведений и о достойной его памяти эпитафии. Спор между Карлом и Пипином, о котором свидетельствуют чудесные истории святого Гора и который был улажен на могиле святого, возможно, имел отношение к противоборству обоих братьев — Карла и Пипина Горбуна, после 792 года заточенного в монастырь.

-Добавлено-ГРАМОТЫ ДЛЯ МОНАСТЫРЯ СЕН-ДЕНИ И ИСПАНСКИЕ «АПРИСИОНЕРЫ»

Spoiler (expand)

Зиму, Рождество 811 года и Пасху 4 апреля 812 года, совпавшие с шестьдесят четвертым днем рождения, император провел в своей резиденции в Ахене. Этим периодом датированы две примечательные грамоты, характеризующие правителя как председательствующего королевского суда из-за невозможности исполнять эти обязанности также упоминаемым пфальцграфом Амальрихом.

В одном дипломе, составленном на удивительно грубой латыни и дошедшем до наших дней в оригинале из богатого фонда монастыря Сен-Дени, император 8 марта при участии не менее семи поименно названных графов, пфальцграфа и многочисленных последователей осуждает ответчика в присутствии истца из-за несоблюдения срока вызова в суд и, следовательно, неявки в королевский суд, где слушалось дело о предусмотренном законом возмещении нанесенного ущерба. Истец и ответчик, по-видимому, принадлежали к тому слою населения, для которого было привычным делом уклоняться не только от графского суда, то есть надлежащей инстанции, но и от суда имперского. О подоплеке этого судебного спора, по-видимому, связанного с парижским монастырем, ничего не известно. Грамота еще и потому приобретает особое значение, что на ней остались на удивление хорошо сохранившиеся следы судебной печати Карла в бытность его императором. Она представляла собой античную гемму с изображением Юпитера. И от королевского периода правления Карла сохранился лишь один экземпляр судебной печати, о которой и напоминает нам документ 775 года.

За упомянутым судебным решением от 2 апреля, а это была Страстная пятница, последовала грамота, направленная графам юго-западных регионов империи. Документ адресовался не менее восьми сановникам, которые, если последующие подтверждения этой грамоты Людовиком Благочестивым в 815–816 годах заслуживают доверия, среди прочих управляли графствами Нарбонн, Каркассонн, Руссильои, Ампуриа, Барселона, Гсрона и Безье. Этим сановникам вменяется в обязанность избавить испанских «априсионеров» от всяких притеснений и давления, а также взять их под защиту. «Чтобы избавиться от жестокого ига, которое сарацины взвалили на христиан», «априсионеры» переместились в пограничные районы формирующейся Испанской марки, где вскоре после 778 года стали расселяться на казенных землях как крестьяне, занимавшиеся корчеванием лесов и, по сути дела, несшие охрану границ. Согласно подтверждающим грамотам Людовика Благочестивого, на «априсионеров», в распоряжение которых как свободных представлялась земля для обработки и рекультивации, налагалось обязательство участвовать в воинском призыве, нести в требуемых объемах караульную службу, а также оказывать необходимое содействие гонцам, курсирующим между Кордовой и империей франков, прежде всего предоставляя им лошадей для передвижения.

Переселенцы испытывали к королю особое чувство признательности и верности, несмотря на вынужденность подчинения графам и прочим представителям знати. Они распоряжались полученной землей на условиях наследной аренды, которая, правда, могла быть переоформлена и в свободную собственность. Хотя они не платили никаких процентов, обработка некогда заброшенных фискальных земель все же приносила королевству непосредственную экономическую пользу. Кроме того, в подвергавшемся угрозе пограничном районе у короля появился слой землевладельцев, представлявших дополнительный контингент для дорогостоящей воинской службы и охраны границы, который, по сути дела, подчинялся самому монарху и был ему многим обязан. Существование этих «опекаемых», в сущности не являвшихся ни королевскими вассалами, ни даже свободными по отношению к королю, оказалось под угрозой в результате действий остальной части населения, которое, выступая с притязаниями на собственность, с помощью лжесвидетелей захватывало расчищенную под пашню и рекультивированную землю, тем самым вторгаясь в королевское право распоряжаться этим недвижимым имуществом. Графы довершили начатое — они также прибирали к рукам имущественные комплексы или же силой облагали их всяческими сборами и обязательствами.

С жалобами на это к императору в Ахен в сопровождении двух священников прибыла делегация, состоявшая примерно из сорока одного испанца, между прочим, один из них был лангобардом по происхождению. Карл не ограничился вручением ходатаям соответствующей грамоты. Он призвал архиепископа Арль-ского Иоанна посетить короля Аквитанского Людовика и «надлежащим образом» проинформировать его о происходящем, чтобы тот дал графам соответствующие распоряжения.

Происшедшее характерным образом показывает институциональную хрупкость «промежуточной власти», в данном случае Людовика, к которому как к королю Аквитанскому и непосредственному партнеру ввиду географической близости пограничного района должны были бы обратиться испанцы. Но последние осторожности ради (и не без основания) предпочли апеллировать к дальнему двору в Ахене, что, как свидетельствует уже более поздняя грамота 787 года, вовсе не было исключением. Тогда один испанец по имени Иоанн отличился в столкновениях с сарацинами, убив многих «неверных» и захватив огромные трофеи. Часть этой военной добычи, а именно роскошного коня, изящную кольчугу и «индийский» меч с серебряными ножнами, он завещал «нашему любимому сыну» (Людовику), обратившись к тому с просьбой передать в его распоряжение для обустройства заброшенную виллу в Нарбонне. Король выполнил эту скромную просьбу, однако отправил просителя с сопроводительным письмом к своему отцу. Иоанн предстал перед императором и как «преданный» ему (fidelis) получил из рук монарха желанный объект для себя и своих людей с целью рекультивации и расширения прилегающих к вилле пахотных земель. По некоторым данным, он и его наследники могли владеть виллой безо всяких процентов. и обязательств, «пока они будут хранить верность нам и нашим сыновьям (!)». О каком-либо подтверждении юридической стороны этого дела Людовиком ничего не известно. В любом случае оно не показалось ему «юридически значимым» (Эгон Босхоф).

Как Людовика Благочестивого, так и его сына Карла Лысого в 815 и 816 годах и затем вновь в 844 году занимала непростая судьба этих «крестьян-защитников», которые, правда, вскоре были ассимилированы в другие слои, причем высший слой, то есть «maiores»[94] и «роtentas»[95], в отличие от «minores»[96] и «infirmiores»[97] воспользовался своими контактами с королевским двором, ссылаясь на то, что выданные от имени монарха предписания были сориентированы на «maioresu potentas», которые затем пытались подчинить себе менее состоятельных. Так или иначе все происшедшее за относительно короткий период свидетельствует о значительном росте роли письменности, поскольку уже грамоты Людовика вручались не только просителю, но и соответствующему графу и епископу, в то время как четвертый ее экземпляр сохранялся в архиве пфальца.

-Добавлено-ПРИЗНАНИЕ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ ВИЗАНТИЕЙ

Spoiler (expand)

Весной 812 года в центре внимания Карла вновь оказались вопросы северной границы его империи. В Дании вспыхнула гражданская война, вызванная кончиной короля Хемминга; за освободившийся трон боролись возглавившие своих сторонников Зигфрид, племянник Готфрида, и Анулон, племянник бывшего правителя датчан Гаральда. Дело дошло до настоящего сражения, в котором, согласно сверхточным в этом отношении данным, погибло якобы 10 940 норманнов. Во время битвы лишились жизни и оба претендента на трон. Вслед за этим партия Анулона объявила королями сразу (!) двух его братьев — Гаральда и Регинфрида. Проигравшая сторона согласилась с этим решением в духе так называемого долга очередности. В конце 812 года новоиспеченные короли направили в Ахен посольство, подтвердив мирное соглашение с императором. Кроме того, правители норманнов «попросили монарха вернуть им своего брата», который до сих пор удерживался при дворе в качестве заложника.

Остальные военные действия норманнов в этом году почти не имели успеха. После тяжелого поражения на побережье им пришлось отказаться от оккупации или, точнее говоря, разбоя на территории Ирландии и «с позором» вернуться к родным берегам. Так или иначе, военные экспедиции позволяли осознать опасность, исходившую от их быстроходных и маневренных судов, которым в ту пору континент не мог противопоставить ничего серьезного.

На первый план во внешней политике Карла снова выдвинулся далекий Константинополь. Франкская делегация, которую сопровождали представители Восточного Рима, из-за кончины короля Италийского Пипина была принята самим императором. Карл напутствовал отъезжавших советами по ведению переговоров. По прибытии на Босфор путешественники столкнулись с произошедшими там серьезными переменами. Между прочим, как показывает вещий сон монаха Ветти из Рейхенау в 824 году, морское путешествие было небезопасным, ибо еще до прибытия в спасительный порт в Дарданеллах корабль чуть не затонул. Очевидно, это произошло в Боденском озере, о чем стало известно из несохранившегося свидетельства епископа Базельского Хейте, который одновременно был аббатом монастыря Рейхенау.

Знавший толк в военных походах император Никифор, так долго и упорно противившийся компромиссу со столь высоко взлетевшим франкским правителем, после блестящих побед над болгарским ханом Крумом в ходе преследования на территории Мезии вместе со своими вооруженными отрядами попал в засаду и 26 июля 811 года, командуя ими, был убит. Тяжелое ранение получил и его сын и соправитель Ставракий, вследствие чего власть вскоре перешла к его шурину Михаилу. Новый автократор, являвшийся искренним почитателем икон и испытавший на себе мощное влияние студитов, считался слабым правителем. Тем не менее ему хватило ума и дипломатического дара, чтобы, несмотря на все государственно-правовые опасения, продолжить наметившийся мирный процесс в отношениях между Востоком и Западом и довести его до конца.

Франкское посольство в сопровождении митрополита Филадельфийского и протоспафариев Арсафия и Феогноста было принято в императорском дворце и затем немедленно отозвано в Ахен. Византийский хронист тех лет, монах Феофан, даже утверждает, что император Михаил направил к Карлу, «императору (!) франков», делегацию с целью заключения мирного договора и решения вопроса о брачном контракте между дочерью Карла и своим сыном Феофилактом, который 25 декабря был коронован соправителем. Тем самым одновременно была отброшена оговорка в отношении «князя варваров» на Западе. Впрямую встал вопрос о том, чего так упорно добивался Карл, — дипломатическом признании его как императора «братом» на Востоке. Новый император Михаил явно стремился не отягощать тяжкое болгарское наследие, полученное им от своих предшественников, еще и враждой с западным правителем. Весной 812 года болгары продвинулись вплоть до Черного моря, угрожая захватить важный порт Месембрию.

Демонстративная готовность византийского правителя добиваться заключения длительного соглашения со своим западным визави, что одновременно включало бы в себя мирное устранение очагов напряженности в Адриатике, Венеции и Далмации, была дополнена передачей для папы Льва III синодики вместе с символом веры от имени патриарха Константинопольского Никифора. Передаче этого документа на протяжении пяти лет всячески противились предшественники Михаила на имперском троне, скорее всего озлобленные активным участием патриарха Запада в коронации Карла императором. «Так вы сами удалили себя от церкви» — говорится ретроспективно в послании патриарха Никифора, отстаивавшего неразделимость империи и церкви и соответственно видевшего в папе Льве III схизматика. Наметившееся единомыслие между Востоком и Западом помогло преодолеть церковный раскол. Такому развитию событий способствовало то, что в споре насчет формулы фили-окве и ее включения в символ веры папа постоянно избегал углубления противоречий, и без того разделявших Рим и Константинополь.

Смешанное посольство покинуло Константинополь с соответствующими инструкциями, по-видимому, в начале 812 года достигло берегов Италии и, пройдя через альпийские перевалы, добралось до Ахена. Имперские анналы обстоятельно свидетельствуют о том, как развивалось это предприятие: «Прибыв в Ахен к императору, они получили от него в храме грамоту договора, говорили с ним на свой манер, то есть по-гречески, отслужили в честь правителя литию (1аudes) и называли его императором и базилевсом». В торжественной церемонии, в сакральной обстановке и в присутствии «общественности», которая часто при совершении правовых сделок обеспечивала соответствующее обрамление в эпоху средневековья, посланники приняли экземпляр документа о заключении мира из рук Карла, а может быть, с алтаря, совершив тем самым многозначительный акт «дипломатического признания» короля франков уже в звании императора. Отныне Карл стал «братом» автократора на Босфоре, преемники которого к своему титулу «басилевс» вскоре должны были добавлять «римлянин», подтверждая тем самым происхождение и ранг своего достоинства. Между тем Карл и его ближайшие преемники ограничивались титулом «император».

Таким образом, «проблема двух императоров» получила разрешение ко взаимному удовлетворению. Западную христианскую империю возглавил один император, а Восточную империю, уходящую своими корнями в правление цезарей, — другой. Еще в 813 году, то есть перед окончательным заключением мира, в тщательно сформулированном послании Михаилу I монарх назвал себя следующим образом — «Карл, наимилостивейший правитель и милостью Божией король франков и лангобардов» и пожелал «своему возлюбленному и почтенному брату, славному императору вечное спасение в нашем Господе Иисусе Христе». Потом он проникновенно говорил о мире между «Восточной и Западной империями», который необходимо укреплять.

Карл и сейчас не ограничился составлением и вручением грамоты об установлении мира во время публичного акта в Ахене. В этой связи в имперских анналах говорится: «На обратном пути [греческая делегация в 812 году] они прибыли в Рим и в соборе Святого апостола Петра из рук папы Льва получили письменное свидетельство с текстом договора и союза». Как и в 806 году, папе вновь пришлось подтвердить и благословить важные государственно-правовые шаги Карла, предположительно скрепив их своей подписью. Сама грамота, которая не сохранилась, была составлена духовными и светскими сановниками, то есть высшей франкской знатью, причем этот шаг соответствует появлению Divisio regnorum 806 года и завещания 811 года. Правление Карла не в последнюю очередь зиждется на консенсусе «короны» и «имперской аристократии». Равным образом Карл потребовал также подтверждения текста договора византийской знатью, наивно сравнивая форму собственного правления с правлением своего восточного «брата».

В качестве ответа на врученный им и одобренный папой документ Карл ожидал в Ахене полноценную греческую редакцию договоренностей, которая была бы вручена его посольству с соблюдением такой же церемонии в рамках официального акта в Константинополе.

Договоренности относительно интересов Венеции были составной частью соглашений между Востоком и Западом, что подтверждается более поздними грамотами правителей из династии Каролингов и хронистами. С одной стороны, наблюдался возврат к договоренностям более поздних «светлостей» с лангобардскими королями. С другой — реализовывались своего рода правовые и имущественные гарантии в вызывавших споры пограничных областях. К этому добавлялись гарантии свободной торговли в глубинных, континентальных районах и вдоль побережья от Комачо до Анконы, а также в Истрии и Фриуле с подтверждением соответствующих таможенных привилегий. В качестве ответного шага империи был обещан свободный выход к морю и помощь в борьбе с морскими пиратами-сарацинами.

Видимо, в то же время эксперт по италийским делам Ада-лард, действовавший от имени юного монаршего внука Бернгар-да, предпринял новую попытку найти общий язык с «князем» Беневенто Гримоальдом и договориться с ним о балансе интересов. В пограничном с герцогством Сполето районе Гримоальд отказался от селений Кьети и Ортона и якобы согласился ежегодно выплачивать дань размером 7000 римских золотых монет, 25 000 он передал в качестве отступного. Кроме того, подобно своим предшественникам Гримоальд был вынужден принести присягу верности, в результате которой он, впрочем, не стал вассалом императора, хотя при смене правителя требовалось подтверждение этой клятвы. Тем самым временно прекратилось военное противостояние на юге Апеннинского полуострова, определявшее политический климат в последнее десятилетие правления Пипина. Правда, Беневенто де-факто оставалось независимым герцогством и плавильным тигелем взаимных культурных влияний между Востоком и Западом в Средиземноморье.

-Добавлено-ПРЕЕМСТВО БЕРНГАРДА В КОРОЛЕВСТВЕ ЕГО ОТЦА ПИПИНА

Spoiler (expand)

Хотя аббат Адалард, будучи императорским эмиссаром, имел определенные обязательства в королевстве Пипина и, по сведениям одного источника из монастыря Нонатула вблизи Моде-ны, курсировал между Италией и собственно франкскими территориями, поддерживая тем самым тесный контакт с двором, император, видимо, считал нецелесообразным оставлять на долгое время вакантным место правителя в Лангобардии, входившей с 747 года в его империю. По этой причине он весной назначил королем члена монаршей фамилии, своего внука Бернгарда. Тем самым Карл целиком и полностью отменил действие о!ушо гедпошт, которое и без того превратилось в клочок бумаги в результате смерти двух его имеющих право преемства сыновей. Согласно тексту 806 года, юный отпрыск Пипина так и не вступил в права своего отца, для чего как предпосылка требовалось решение («выбор») знати, не получил он и той доли империи, которая после кончины Карла причиталась королю Пипину и в которую входили Бавария и Алемания, расположенные к югу от Дуная. Так, по собственному усмотрению, хотя и в духе обязывающего «пиетета» перед собственным сыном, император возводит на королевский престол внука. Ему, таким образом, было суждено в качестве «промежуточной власти» (по выражению Бригитты Кастен) продолжить правление своего отца и новой династии в Италии.

Непрекращающаяся в литературе широкая дискуссия о леги-тимности возведения Бернгарда на престол, продиктованная недоброжелательным замечанием Тегана, биографа Людовика, который спустя десятилетия после ряда происшествий с юным королем объявляет его рожденным от наложницы и, кроме того, ставит под сомнение его королевский титул, не имеет ни малейшего отношения к вопросу о преемстве Бернгарда в королевстве его отца. Просто сам Карл по собственной воле назначает правителем члена своей фамилии, тем самым признавая его «равным по происхождению».

Запись в «братской» книге монастыря Сен-Галлен, вероятнее всего, приходится на период между 807 (год рождения Теодори-ха, последнего внебрачного сына Карла) и 812 годами (дата смерти аббата Вердо) и, невзирая на церковно-правовые критерии, выделяет четыре достопамятных поколения династии «Каролингов»: это Пипин и Карломан (отец и дядя Карла); Карл Великий (воспоминание о брате Карла — Карломане политически нежелательно); Пипин Горбун (!), Карл, «опять-таки» Пипин, Лотарь (близнец Людовика, скончался в 788 году), Людовик, Дрогон, Гуго, Теодорих и, наконец, Бернгард — сын Пипина. Поскольку Пипин Горбун, который своим существованием был обязан якобы «неформальному» отношению Карла с Гимильтрудой, открывает ряд монарших сыновей, критерий легитимности не мог быть решающим или определяющим для включения в «памятную» книгу. Скорее всего записи выстраиваются по принципу элементарной очередности дат рождения — такой подход представляется простым и убедительным. Если к этому добавить послание Алкуина Пипину Италийскому, в котором содержится совет королю развлекаться с женщиной своей юности, но только с ней, не может быть сомнения в праведности брака монаршего сына, тем более что он был сориентирован на перспективу и подарил отцу еще пять дочерей. К тому же сын Бернгарда носит одно из значимых для фамилии имен — Пипин. Не исключено, что связь между Бернгардом и его безымянной супругой, может быть, даже сестрой Адаларда, была узаконена лишь с рождением сына (как и у Людовика Благочестивого с Ирмингардой, который, вероятно, юридически скрепил этот брак еще до того, как она разродилась будущим императором Лотарем).

Сведения имперских анналов относительно возведения Бернгарда на королевский трон, в Италии предвосхищают так называемый бунт Бернгарда конца 817 года. Король Италийский, хотя и был посажен на королевский трон своим дедом, а в 814 году официально подтвержден в этом достоинстве дядей, Людовиком Благочестивым, в Оrdinatio imperii 817 года, регулировавшем порядок престолонаследия, тем не менее серьезно опасался за судьбу своего правления и преемство собственного сына Пипина. В этом документе автор однозначно высказывается в пользу недавно коронованного соправителя империи Лотаря, правителя без «земли», вообще ни словом ни упоминая о Бернгарде и его притязаниях: «Италийское королевство, если это будет угодно Богу, должно во всем подчиняться нашему названному сыну [Лотарю], ставшему нашим преемником, как по воле Божьей оно подчиняется [и подчинялось] нам и нашему отцу». Тем самым правление Бернгарда в преемстве его отца фактически низводилось до усеченного королевского правления, предусмотренного Людовиком и его советниками в духе откровенного непонимания реальности, а именно наследного и обычного права, а также соотношения сил, что обернулось и против младших сыновей Людовика и братьев соправителя империи в период после кончины последнего наследника Карла.

Такой взгляд на вещи разделяют и имперские анналы, сообщая о 812 годе лишь то, что Карл направил в Италию «Бернгарда, сына Пипина». В отношении происходившего в следующем году с возведением Людовика в соправители империи тематически тесно связана запись, что Карл приказал «назвать его [Бернгарда] королем». И этот раздел содержит явную привязку к Оrdinatio 817 года, согласно которому младших сыновей Людовика «следует нарекать королевскими именами». Но если однозначное свидетельство хроники из южнофранцузского монастыря Муассак положить в основу оценки происходивших событий, то уже в 810 году, то есть вскоре после кончины Пипина, Карл «назначил королем Италийским Бернгарда, сына Пипина, на место его отца», и если юный король отправился в свое королевство лишь в 812 году (как свидетельствует история святого Вита), это, по-видимому, объясняется тем, что именно в том году правитель достиг совершеннолетия. В связи с таким извращением и сознательным передергиванием исторических реалий в имперских анналах (и если будет позволено добавить, еще в большей степени у Тегана в его житии Людовика) Иоганн Фрид недавно по праву говорил о том, что все это «ни в коем случае не является простым толкованием прошлого; это было его новое сотворение, питавшееся как воспоминанием, так и откровенными измышлениями». Не об исторических истинах, «как это, собственно, и происходило», идет речь в имперских анналах в этой связи, а, безусловно, о политических последствиях, связанных с возвышением, признанием, принижением и, наконец, устранением неугодного племянника Людовика Благочестивого.

Убедительность этих событий наложила свой отпечаток и на их современников. Это проявляется как «политическая критика» в ночных видениях, например в «Видении бедной девы Лаонской», которой у стены земного рая привиделись сияющие буквы имени короля Бернгарда, что указывает на последующее обретение им блаженства, в то время как имя Людовика, воссиявшее прежде ярче всех других, теперь угасло. Это угасание связывается с убийством Бернгарда.

Независимо от литературных источников, к которым следует причислить и житие Карла его биографа Эйнхарда, имеется не вызывающее сомнения свидетельство в пользу королевского титула Бернгарда, полученного им еще при жизни его деда в так называемом Мантуанском двойном капитулярии 813 года, содержащем указ в связи с Бернгардом в соответствующей рубрике. Этот документ датируется январем в первый год пребывания Бернгарда в королевском достоинстве. То же самое касается известного кодекса из монастыря Сен-Паул, в котором содержится миниатюрное изображение короля Бернгарда как творящего справедливость. А вот так называемый Астроном характерным образом выпускает почти всю эту деликатную главу в своей биографии Людовика.

С возведением Бернгарда на трон короля Италийского и с отбытием его в свое королевство действовавший прежде порядок 806 года окончательно рухнул. Судя по всему, Людовик мало что приобрел от возвышения Бернгарда. Так, Астроном безапелляционно свидетельствует: «Еще раньше скончался король Италийский Пипин, а теперь отошел в мир иной и его брат Карл. Тогда в нем [Людовике] пробудилась надежда на управление всей империей [spes universitatis[98]]».

813 год был отмечен стремлением Карла выработать модус вивенди между честолюбием его единственного оставшегося в живых сына от брака с Гильдегардой и политическими императивами, к которым, несомненно, относилось появление нового италийского короля. Неопределенной оставалась также судьба незамужних дочерей Карла и сыновей его наложниц, лишенных права на правление (Гуго, Дрогона и Теодориха), ибо, по свидетельству Эйнхарда, завещание в их пользу никак не получалось. Решение столь щепетильной проблемы было возложено, таким образом, на единственного преемника. Поэтому не случайно в источниках встречаются ссылки на увещания Карла в адрес Людовика — позаботиться о дальних сродниках сообразно его положению и обязательствам перед ними.

Если Адалард вел как бы текущие дела в Италийском королевстве, к примеру, председательствовал на слушании важных дел в суде Нонатулы, а впоследствии в герцогстве Сполето, к юному королю в качестве советника (и соправителя) был приставлен сводный брат Адаларда, младший граф Вала. Будучи сводным двоюродным братом императора, Вала в последние годы стал играть при дворе доминирующую роль, что ярко проявилось при передаче власти в руки Людовика в Ахене в 814 году. Появление нового правителя в лице Валы было равнозначно подтверждению прошлогоднего порядка преемства.

[Аспарух]

ПРОТИВОСТОЯНИЕ В СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ И ВНУТРИПОЛИТИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ

Spoiler (expand)

Приставляя Вала к юному королю Бернгарду в качестве советника, императором не в последнюю очередь преследовалась цель с помощью этого опытного воина покончить с набегами сарацинов и мавров из Африки и Испании на западные острова в бассейне Средиземного моря, которые использовали и продолжали использовать конфликт между Востоком и Западом вокруг Венеции для проведения весьма успешных грабительских походов. Послание папы Льва III императору, отправленное после 26 августа 812 года, дает достаточно глубокое представление об этом бедствии и противодействии ему. В то время как понтифик, указав на возрастающие угрозы, стал укреплять побережье патримония, направленному императором Михаилом патрицию и нескольким опатарам не удалось организовать необходимую помощь византийскому флоту, чтобы дать отпор бесцеремонным пришельцам, покушавшимся на Южную Италию и Неаполь. Такое положение дел привело к тому, что Лампедуза, Понция и Ишия подверглись разорению и разграблению сарацинами, причем в поле их зрения попала даже Сицилия. В сложившейся ситуации отдельные успехи на море решающего значения не имели;

Карл отдавал себе отчет в нестабильности обстановки и в 813 году обратился к патрицию Сицилии, чтобы побудить его к совместным действиям, нацеленным на объединение усилий Востока и Запада в бассейне Средиземного моря. «Исключительно показательной была реакция на эту инициативу», как выразился Петер Классен. Высокопоставленный сановник не рискнул однозначно ответить правителю франков без согласования с Константинополем и поэтому обратился за посредничеством к папе как к своего рода нейтральной инстанции. Понтифик же, в свою очередь, переправил адресованное ему послание, не вскрывая конверт, хотя не мог не знать, о чем идет речь, самому Карлу. Скорее всего папа боялся, что его могут заподозрить в заговоре с Византией. В любом случае план совместных действий потерпел неудачу. Византия почти полностью потеряла Италию, которая еще теснее, чем прежде, оказалась связанной с Западной империей.

Решающее значение имело то обстоятельно, что Восток и Запад, политически организованные в рамках двух империй, не смогли разработать общую политику в Средиземноморье. В результате больше чем на сто лет не только Сицилия, но и побережье Италии, Прованса и Септимании стали объектом агрессивных вылазок морских пиратов, вторгавшихся даже в глубь страны. Империя франков, лишенная флота континентальная держава, была не в состоянии предотвратить оккупацию Сицилии арабами. Лишь появление опытных мореходов норманнов в конце XI века положило конец этому состоянию.

Хотя внешнеполитические вопросы отнимали у Карла много времени, все же основное внимание на протяжении целого ряда лет он уделял правильному восприятию христианского учения и вытекающих из него нравственных правил на необъятных просторах империи. Самое позднее в конце 812 года он издал обращенный к архиепископам циркуляр, экземпляры которого, предназначенные для Милана и Трира, дошли до нас. Судя по ответной реакции из Аквилеи, Лиона и Санса, к ним можно присовокупить еще некоторые идентичные послания. В этом циркуляре император требует отчета — персонально или в письменном виде — относительно соответствующей практики исполнения обряда крещения, проверки крестников, прежде всего символа веры и его истолкования «на латыни (!)» с акцентом на Святую Троицу и проистекание Святого Духа. Обращает на себя внимание увещание, связанное с неприятием дьявола и экзегеза его проявления и «обманчивого блеска». Искаженное, ложное и поверхностное нравоучение «испытуемых», по мнению Карла, не способствует истинно христианскому образу жизни. Только верное истолкование и соответствующие ему проповеди способны наставить народ на путь истинный, не позволяя сбиться с. него. Но этой целенаправленности многим как раз и недостает, ибо дьявол торжествует в своей «пышности», что оборачивается пороком, грозящим разрушить общественное и частное бытие. Между прочим, нам становится известным из официального источника, что Карл испытывает «физический недуг», не позволяющий ему чаще встречаться с адресатами для доверительных разговоров.

Ответное послание архиепископа Миланского Одильберта в отшлифованной редакции обходит чрезвычайно актуальные детали опроса, предвещает в недалеком будущем обстоятельное рассмотрение затронутых вопросов в тесной связи со святоотечески-ми произведениями и испрашивает «сладких даров Вашего беспримерного красноречия». «Как лучи солнца освещают мир, так и наше знание повсюду молниеносно освещается даром Вашей святой доктрины», — сказано в духе того времени. По ревности в деле веры Карл превосходит всех правивших до него христианских императоров — Константина, Феодосия (Милан!) и Юстиниана. В этом августейшем ряду примером может служить и Давид.

Очевидно, Карл не без удовольствия воспринял эти похвалы из старинного Милана. Особой благодарности за свое послание удостоился между тем архиепископ Амальрих Трирский, который в начале 813 года в качестве монаршего посланника отбыл в Константинополь, в то время как его «собрат» архиепископ Лионский Лейдрад, коренной баварец, к сожалению императора, немного сказал об отвержении дьявола и дьявольского дела, что вызвало необходимость ввести дополнительный фрагмент. Архиепископ Магнус из Санса даже дал поручение провести экспертизу, возложив ее на признанного специалиста по проблемам богословия епископа Орлеанского Теодульфа, который, несмотря на занятость, написал сочинение о совершении обряда крещения. Ту же тему разработал и епископ Амьенский Иессе в виде капитулярия для своего духовенства. На фоне такого радения об истинной вере, ее корректном и единодушном восприятии, оправданны появление монарших указов и созыв провинциальных соборов во время заключительного этапа правления Карла.

Чувство личной ответственности правителя за словесное оформление, экзегезу и проповедь христианской веры как ориентир истинно христианского образа жизни духовенства и мирян не дает покоя стареющему императору. В своей последней попытке Карл стремился превратить современное ему общество в подлинно христианское, словом и делом преданное истинной вере, а также примирить пронизанную богословием теорию правления с противоречившей этому посылу каждодневной практикой, в чем, очевидно, не преуспели ни администрация, ни судопроизводство.

Как внимательно и обстоятельно император вникал не только в догматы веры и их восприятие в митрополиях его огромной империи, но и в строительно-архитектурное состояние храмов и их финансовое положение, от которого в значительной мере зависели ресурсы королевства, показывает послание архиепископа Лионского Лейдрада, по-видимому, также относящееся к 813 году. Нам известно, что это послание было отправлено в Лион через Карла одним клириком из Меца, в лионском храме по образцу «священного дворца» внедрившим пение псалмов и тем самым способствовавшим полной интеграции Лиона в лоно франкской церкви, что позволило затем открыть ряд других школ пения. Кроме того, следует отметить, в лионской архиепископии в ту пору стали серьезно и глубоко изучать Евангелия, а также Деяния апостолов и части Ветхого Завета. К тому же, по признанию самого Лейдрада, в его епархии по мере сил старались наладить книгопечатание.

Эти лаконичные замечания позволяют составить представление о положении дел в церковных провинциях империи, в значительной мере превосходивших отмеченный в предании уровень образования в митрополии на Роне. Вместе с тем еще большего восхищения в эти годы заслуживают усилия архиепископа Кёльнского Гильдебольда по созданию библиотеки при соборе.

Послание Лейдрада, которое представляет собой, в сущности, отчетный доклад о реальном положении дел, содержит, кроме того, сведения о ремонте и восстановлении епархиальных храмов и монастырей, особенно в самом городе Лион, и завершается приложением в виде объективно сформулированной справки о землевладениях лионской церкви, ее викариев и церковных учреждений. Так, сама епископская резиденция располагает более 727 функционирующими и 33 заброшенными дворами; кафедральный храм с 52 священнослужителями имеет 83 действующих и 15 заброшенных дворов, что, в общем, не так уж богато, если вспомнить о том, что епископия Аугсбурга в 807 году, то есть почти в то же время, имела в своем активе соответственно не менее 1427 и 80 дворов. Вместе с тем важно учитывать, что Лион как торговый центр на одной из важнейших рек империи Каролингов, по-видимому, приносил немало побочных доходов и церкви (таможенные сборы и чеканка монет), в то время как Аугсбург, хоть и был расположен в конечной точке альпийских перевалов, в этом отношении (пока) не мог конкурировать с Лионом.

-Добавлено-НАПРЯЖЕННОСТЬ В ОТНОШЕНИЯХ МЕЖДУ АББАТОМ И КОНВЕНТОМ В ФУЛЬДЕ

Spoiler (expand)

Как непросто в конце правления Карла формировались церковное благочиние и монашеский порядок в каждодневной действительности — об этом говорит правителю (и его современникам) характерный пример авторитетного монастыря Святого Бонифация в Фульде. После первых мучительных усилий расположенный в дикой глуши Буконии монастырь под началом аббата Стурма, умудренного жизнью практика, одаренного благочестивыми пожертвованиями монарха, среди прочего даровавшего обители богатое фискальное владение Хаммельбург, уже в IX веке располагал менее чем 10 000 земельных участков и 7000 га сельскохозяйственных угодий. При разумном хозяйствовании таких землевладений было достаточно для того, чтобы обеспечить монашествующих (их число достигло почти четырехсот человек), согласно правилам, предметами питания и одежды, поддерживать в должном состоянии монастырские постройки и исполнять многообразные поручения короля. Что в этой процветающей молитвенной и экономической общине не могло не возникнуть трений между аббатом и конвентом хотя бы в рамках простых правил настоятеля Бенедикта Нурси, проявилось почти невольно в осознании понятия «familia»[99] и объема выполняемых задач. Физический труд и строгое затворничество, введение которого в Фульде было связано еще с самим святым Бонифацием, уже не могли соответствовать больше новой ситуации. Если к этому добавлялись особые обстоятельства, настроение в монастыре напоминало пороховую бочку и самый незначительный повод мог вызвать «революционный взрыв».

После ухода из-за преклонного возраста преемника Стурма, аббата Баугульфа, руководство монастырем Фульда было единодушно возложено на монаха и зодчего Ратгера, который своей причастностью к возведению восточного храма на территории монастыря потрафил стремлению монашествующих к обладанию репрезентативным строением. После обретения достоинства аббата и соответствующего права распоряжаться Ратгер вскоре после вступления в должность еще активнее стал потворствовать своей подлинной страсти и велел в качестве пристройки к восточной церкви возвести огромный храм в качестве места погребения святого Бонифация. Тем самым аббатство стало обладать первым храмом на всем Западе с двумя алтарями (восточным и западным). Эти огромные финансовые затраты не остались без последствий. С одной стороны, они проявились в напряженном труде монашествующих по возведению и надзору за грандиозным строительством и привели к «профессионализации» монастырских структур, расположенных на крупных внешних владениях, населенных опытными мирянами. С другой — Ратгер неоднократно предпринимал попытки в соответствии с уставом бенедиктинцев укрепить положение благочинного как второго лица в духовной иерархии после аббата за счет назначаемых в Фульде деканов, чтобы тем самым значительно ограничить влияние конвента на общее управление делами.

Учитывая размеры монастырских владений и их региональную раздробленность, следовало ожидать возникновения децентрализованных структур управления, которые, по крайней мере внешне, производят впечатление приватизации и индивидуальной раздачи объектов (и прав) в руки мирян и предположительно отдельных членов монашеского сообщества. Это произошло при разделе земель аббата и конвента. Если к этому добавить, что, судя по искам, аббат Ратгер при отборе послушников не обращал особого внимания на годность и характер принимаемых на испытательный срок, а учитывал прежде всего массу приносимого с собой имущества, становится ясно, что над монастырем сгущалась атмосфера недовольства и чрезмерности предъявляемых требований к его насельникам, ибо они отвергали непомерные тяготы, связанные со строительными работами. Досада усугублялась также нарушением монастырского распорядка дня, заполненного главным образом молитвой и медитацией, а также ритма праздничных дней. Дело в том, что Ратгер ограничивал время, отводимое на выполнение послушаний и молитву, а праздничные дни объявлял рабочими днями, короче говоря, заполнял будние дни работой по осуществлению своего намеченного проекта. Кроме того, к огорчению монахов, он стал ограничивать масштабы привычного гостеприимства братии, издевался над неимущими и болящими, прежде всего над конвснтуалами-инвалидами, отправляя их в отдаленные структуры монастыря и одновременно навязывая конвенту абсолютно негодных кандидатов. Кроме того, он грешил неоправданным расширением сферы церковного права убежища.

Все эти жалобы, продиктованные желанием избавиться от аббата Ратгера, подыскать нового наместника и одновременно содержащие просьбу о восстановлении прежних порядков и традиций, в 812 году в Ахене изложила императору делегация из двенадцати монахов. Они сделали это устно и еще в памятной расширенной записке, предназначенной специально для Людовика Благочестивого и датированной 816-м или 817 годом. Экземпляр этого документа сохранился до нашего времени. Чтобы прежде заручиться благосклонным отношением правителя, Либеллий начинает список предложений с прошения снова разрешить им, монахам, после традиционной утренней молитвы вернуться к псалму 50 «за Тебя, господин император, и за чад Твоих и за весь народ христианский». Подобное уже происходило в 809 году, когда для урегулирования спора в Фульде явился архиепископ Майнца Рикульф. Но жалоба увязла в словопрениях, и епископская комиссия так ничего и не добилась. Только в 817 году с деспотизмом, как его понимали монашествующие, было покончено. Ратгер перегнул палку. Его убрали, хотя действия наместника, собственно, не противоречили политической линии Людовика Благочестивого по отношению к монастырским обителям. Совпадали они и с концепцией так называемого имперского аббата Бенедикта Анианского, причем оба стремились по образцу монастыря Монтекассино укрепить положение благочинного и отменить специфический институт деканов. Преемником Ратгера в 818 году стал прежний «главный обвинитель» Эйгил, который, однако, сообразно ахенским реформаторским решениям вновь изменил правила, введенные летом западными монахами из числа преданных Бенедикту на франкских землях. Так, например, на монахов снова было возложено внешнее служение.

На примере Фульды видны трудности организации, внутренней структуры и правил монашеских сообществ: строительные дела, ремесла, гостеприимство, работы по поручению королевского двора, но главным образом увеличение экономических ресурсов. Однако порой и собственные привычки создавали перед аббатом и конвентом прямо-таки неразрешимые проблемы в отношении религиозного существования и монастырской оторванности от мира. Причем проблемы приводили к тому, что переплетение внешних факторов и религиозной внутренней жизни порождало нездоровое противостояние. Численность монашествующих, объемы владений, способы экономического хозяйствования, «публичное» давление и не в последнюю очередь планирование и возведение репрезентативных сооружений не позволяли монашеским сообществам в начале IX века с благочестием возвращаться к правилам, по которым скромно жили отцы в Субьяко, Люксёй-Боббио или в бывшей глухомани Буконии. Претензии королевства и аристократического общества расходились со старыми монашескими идеалами. Даже ученая деятельность в писарских и библиотеках, которой Запад в значительной мере обязан своей образованностью, могла лишь смягчить, но никак не ликвидировать этот разрыв. На заключительном этапе правления Карла крупные монастыри испытывали на себе значительное реформаторское давление, которое лишь частично смягчилось с приходом волны обновления, сформировавшейся в бургундском аббатстве Клюни в первой половине следующего столетия.

-Добавлено-РЕФОРМАТОРСКИЕ СОБОРЫ И ПОСЛЕДНИЕ ПРОГРАММНЫЕ УКАЗЫ

Spoiler (expand)

Согласно имперским анналам, император провел зиму 812–813 годов снова в Ахене. Праздники с циклами года по месяцам вновь не упоминаются, а вот конец 812 года округляется в соответствии с солнечным затмением 15 мая. Согласно современной компьютерной симуляции, это явление произошло в 14 часов накануне и было видимо в Ахене примерно на пятьдесят процентов (покрытия светила Луной). Очередное указание на небесное явление при подведении итогов за год (в 807 году был обеспечен обширный задел) подтверждает впечатление, связанное с акцентами вокруг преемства Бернгарда в Италийском королевстве, — весьма вероятно, что после смерти Карла имперские анналы подверглись корректировке. Что касается сведений об астрономических явлениях, они лишь указывают на скорую кончину Карла, что подтверждает возникшая приблизительно десятилетие спустя биография Эйнхарда.

В начале весны 813 года Карл снова направляет посольство в Константинополь. Его возглавили епископ (архиепископ?) Трир-ский Амальрих, который, представив детальный взгляд на обряд крещения и неприятие дьявольского дела, был уверен в монаршем к себе благоволении, и аббат Петр из Нонатулы, приближенный к эксперту по итальянским делам Адаларду из Корби. На обоих было возложено получение из рук императора Михаила на «греческом языке» грамоты договора, подписанной им самим и «завизированной» его «священнослужителями, патрициями и знатью», причем с алтаря Святой Софии, как знак укрепления мира «между Восточной и Западной империей» под всеобщим покровом «Святой церкви». Это следует из уже упомянутого послания Карла Михаилу, которое посланцы правителя франков везли с собой в Константинополь. Таким образом Карл хотел, чтобы его визави на Босфоре по примеру Никифора подтвердил факт личного обязательства.

Однако над переговорами взошла несчастливая звезда. Когда западная делегация прибыла в Константинополь, там снова произошла смена власти. После тяжелого поражения 22 июня 813 года под Адрианополем, полученного от объединенных отрядов болгарского хана Крума, Михаил I 11 июля был свергнут и вместе со своей семьей отправлен в монастырь. Его преемником стал анатолийский стратег, армянин Лев, не имевший отношения к решающему сражению.

В отличие от Михаила I Лев V являлся энергичным военачальником и принадлежал к кругу рьяных иконоборцев. Между тем он следовал начертанной его предшественниками концепции «восточно-западного сосуществования». Но его эмиссары, которые в августе следующего года появились при ахенском императорском дворе, чтобы просить Карла о содействии в борьбе с болгарами, уже не застали своего прежнего партнера по переговорам в живых. Поэтому пришлось повторить растянутую процедуру обмена договорными грамотами уже между Львом V и новым императором Людовиком. Трирский первосвященник после возвращения сочинил малосодержательное произведение из восьмидесяти стихов о путешествии по поручению Карла в Константинополь. Свое сочинение он передал другу и попутчику Петру. В этом произведении автор уже оплакивает кончину императора Карла. Поэма заканчивается следующими словами: «Пусть нас обоих навсегда соединит Бог с бывшим королем и возлюбленными братьями».

На созванном в начале года рейхстаге (по-видимому, в марте 813 года, Пасха приходилась на 27-е число этого месяца) Карл распорядился провести соборы, скорее всего провинциальные, по вопросам церковной реформы «по всей Галлии». Под руководством митрополитов и монарших эмиссаров почти одновременно должно было собраться высшее духовенство, прежде всего епископат, для углубленных обсуждений и принятия решений. Видимо, на манер позднеантичных Notitia galliarum[100] эти собрания состоялись в Туре (Аквитания), Арле (Галлия Нарбоннская), Реймсе (Бельгика) и Майнце (Германия, Восточная Франкония в широком смысле слова). Почему собор провинции Люгдунум (Лидннэ) заседал не в Лионе, а в Шалоне, труднообъяснимо.

Этим предписанием Карл демонстративно вернулся к позднеримскому административному делению империи. Одновременно он использовал восстановленные или заново учрежденные им митрополии как функциональную духовную промежуточную власть между двором и отдельными епархиями (и аббатствами). Учитывая соответствующие условия на местах, только в отдельных церковных провинциях оказалось возможным обсуждение и принятие решения на основе предложенных комплексов вопросов и тем. Результаты этих отдельных встреч, которые, к примеру, в Майнце, были отмечены активностью светской секции с участием графов и судей (что свидетельствовало о структурных особенностях влияния аристократии в «Германии»), подлежали обсуждению с императором в рамках очередного имперского собрания с последующим включением в общий реформаторский капитулярий.

Дошло ли до этого дело, учитывая обилие материала, многоплановость тем и разночтение в квалификации проблематики, несмотря на обширные текстовые свидетельства, нам неизвестно. По сведениям опять-таки хорошо информированной хроники монастыря Муассак, был принят документ, состоявший примерно из сорока шести глав. Не исключено, что именно он лег в основу капитулярия, обнаруженного приблизительно два десятилетия назад в собрании Тегернзейских рукописей. Бросается в глаза, что этот документ тесно увязан с соборным постановлением Майнца и насчитывает не менее сорока трех глав, содержание которых имеет, безусловно, церковно-правовую и церковно-политическую направленность. Второй в этой связи дошедший до нас текст капитулярия в отличие от первого характеризуется явной пестротой содержания, так как посвящается главным образом актуальной проблематике правосудия, то есть теме, по которой в Майнце в присутствии графов и судей велись обсуждения и принимались практические решения на примере предположительно затянутых судебных дел.

Соборы состоялись в указанных местах в мае или июне 813 года — в Майнце под председательством главного капеллана Кёльнского Гильдебольда, архиепископов Майнца — Рикульфа и Зальцбурга — Арна, а также епископа Вормского Бернара, являвшихся одновременно монаршими эмиссарами. Собралось не менее тридцати епископов и двадцати пяти аббатов, которые по традиции заседали раздельно в собственных «куриях», а именно в церкви Святого Албания неподалеку от города, места захоронения четвертой супруги Карла — Фастрады. Согласно обычаю, в преддверии важных собраний и решений соблюдался трехдневный пост с молитвами.

Скорее всего основой дискуссии был полученный от монаршего двора список вопросов. Ответы на многие из них отцы церкви черпали из авторитетных источников — Евангелий, Деяний апостолов, а кроме того, из Посланий Нового Завета, канонов, святоотеческих произведений, Regula pastoralis[101] Григория Великого, ставшего настольной книгой в эпоху раннего средневековья. Что касается предстоятелей монашеских обителей, отправным источником считался устав святого Бенедикта. Количество и качество ответов вовсе не отличались единообразием и содержательностью. К примеру, в Майнце было отработано 56, а в Арле всего лишь 26 глав. Характерно, что, кроме ссылок на Библию, святоотеческие высказывания, на более поздние сборники папских декреталий и соборные указы, упоминаются прежде всего подробные фрагменты из Аdmonitio generalis («Общее увещание») 789 года; данный источник с тех пор стал своего рода «основным законом» франкских реформаторских намерений, который, в свою очередь, во многом базируется на римском сборнике, так называемом «Дионисии-Адриане», который в аутентичной редакции сам Карл получил в Риме от Адриана I в 774 году.

Общей основой отличаются все тексты, через которые красной нитью проходит стремление подчинить действия сословий империй созиданию мира и согласия. Существование всех должно основываться исключительно на христианских критериях. Заповеди индивидуального образа жизни дополняются молитвой во имя благополучия императора. Существенное значение в христианской практике придается символу веры, молитве «Отче наш», отвержению дьявола и дьявольского дела, которое, к примеру, в Туре раскрывается в деталях, чтобы в легкодоступной форме донести до каждого сатанинские происки и суть их разрушительного наваждения.

Если следовать принципу систематического распределения материала, то, согласно Вилфриду Гартману, четко выстраиваются четыре круга тем. Прежде всего это догматы, таинства и литургия, к которым относятся также праздники, освящение Воскресения и эмбарго на рыночную торговлю. Сюда же относится проповедь на народном языке, именуемом «rustica Romana lingua» или «thiotisca», как звучит это характерное название в соборном декрете Тура. Речь идет о так называемой вульгарной, то есть народной, латыни, на основе которой сформировался романский язык, а также о нероманском, в данном случае «франкском» языке, которые ни в коем случае нельзя воспринимать как «язык верноподданных»; что до «thiotisc», то он не имеет ничего общего с «господским» или даже «военным языком». При этом имеются в виду лишь идиомы, употребляемые романскими и германскими народами империи Карла. Характерно при этом, что данные идиомы противопоставляются латинским уже в качестве употребляемой в церкви lingua franca, языка ученых клириков, монахов и не столь образованных мирян, к которым, безусловно, принадлежал и сам Карл.

Второй пункт касается сферы, увязанной с духовенством; здесь же подчеркивается важность образцового поведения епископов и безукоризненного исполнения возложенного на них служения — упоминается запрет на сожительство с женщинами, на посещение трактиров, а также на вовлеченность в сомнительные сделки («Лаонский ростовщик»). Присутствуют указаний на строгое соблюдение устава святого Бенедикта и важность недопущения переполнения монастырей, однако прежде всего подчеркивается необходимость строгого порядка в женских монастырях. Третья рубрика посвящается охране церквей и церковного имущества, связанного по своему происхождению с дарением. Так, подчеркивается общепризнанное обязательство по несению расходов, связанных со строительством церковных зданий, а также уважение права на церковное убежище. В четвертом пункте делается акцент на ответственности духовенства за праведный образ жизни мирян; этому противопоставляется целый набор пороков, бичующий безобразия в системе правосудия, клятвопреступления, распри, кровосмешение и пьянство.

На всех соборах обсуждались вопросы об уплате десятины, о важности проповеди в целях разъяснения заповедей с главным акцентом на освещении воскресного дня.

В том же «народно-педагогическом» духе были выдержаны указанные, недавно обнаруженные капитулярии, не менее двадцати шести отдельных глав которых отражают попытку с помощью широко известных и нередко повторяющихся требований и назиданий направить рорulus christianus на путь спасения, преисполненный состоянием мира и согласия. Людовику Благочестивому было суждено вновь с удвоенной энергией поддержать эти усилия на Ахенских реформаторских соборах 816–817 годов, которые следует рассматривать в тесной связи с трудами его отца.

Обращенное к епископам и священнослужителям требование следовать образцовому христианскому поведению, а также усилия по достижению справедливости являются существенными прагматическими целями этого «законодательства»: «Мы желаем и повелеваем словом Божьим и нашим собственным (!), чтобы каждый, благородный и неблагородный, сильный и несильный, бедный и богатый, чтобы каждый в полной мере обладал своими правами!» К этому призыву вновь добавляется забота о должном осознании и понимании символа веры и молитвы «Отче наш»; отвержение дьявольского дела должно привести к формированию соответствующего образа жизни. «Нет такой сферы жизни, которой не коснулся бы правитель. Происходящее — суть христианизированного монаршего сознания. Правитель Каролингов ответствен не только за укрепление мира и спокойствия, за соблюдение судопроизводства, но и за личный образ жизни и за индивидуальное душеспасение всех сознающих его правление» (Губерт Мордек и Герхард Шмитц). Вновь призыв к эмиссарам предпринять все, что в их силах, во имя успеха реформы и чтобы донести до сознания всех тех, «кто принес нам присягу» и «если они желают ощутить нашу милость», смысл отдельных глав указов и важность их исполнения.

Эти обширные декреты, фактически охватывающие все области публичного и частного бытия, подготовленные и принятые на провинциальных соборах и общем имперском собрании, вовсе не производят впечатления статичности, отчаяния и тем более «разложения» заключительного этапа правления. Карла. Как никогда прежде император был полон желания через соборы и рейхстаги побудить высшее духовенство, архиепископов и епископов, аббатов и, наконец, графов и судей к исполнению долга, чтобы во имя общего блага и блага своего правителя с большей строгостью отнестись к собственному поведению и исполнению служебных обязанностей, руководствуясь прежде всего принципом справедливости. Видимо, предчувствуя надвигающееся окончание жизненного пути и неизбежность держать в потустороннем мире ответ за свои деяния в качестве короля и императора, Карл еще раз выступил с инициативой направить народ на праведный путь к миру, согласию и любви (саritas), то есть к такому состоянию, при котором можно ликвидировать социальные и политические очаги напряженности и споров в условиях расколотого общества, в то время как насилие, неподчинение, коррупция, вынесение несправедливых приговоров и отказы суда от возложенных на него обязанностей грозили подорвать сами основы королевского правления. Такие планы в итоге оказались утопией.

Как свидетельствует одно новейшее исследование, трудно с определенностью сказать, требовался ли этот всплеск активности Карла во имя мира, единения и справедливости, дабы запустить в действие механизм преемства. Однако не вызывает сомнения, что стремление к миру и согласию создавало благоприятную атмосферу для достижения поставленной цели. Вместе с тем следует заметить, что сориентированная только на эту цель «инсценировка» действительно не позволяет видеть в ней какое-то подобие «движения в защиту мира».

-Добавлено-ОЗАБОЧЕННОСТЬ О ПРЕЕМСТВЕ ПРАВЛЕНИЯ

Spoiler (expand)

После смерти Карла юного 4 декабря 811 года потребовался совершенно иной порядок преемства, который после назначения Бернгарда королем Италийским позволил императору, как в 806 году в отношении сына, оставить внуку половину империи, а вторую передать сыну Людовику, который после кончины старших братьев льстил себя надеждой на обладание всей империей.

В мае 813 года сгорел деревянный мост через Рейн близ Майнца, который Эйнхард наряду с ахенским кафедральным собором и пфальцами в Нимвегсне и Ингельгейме-на-Рейне считал самыми выдающимися произведениями зодчества времен правления своего героя. Его длина составляла 500 футов, или без малого 170 метров. По своей конструкции мост справедливо считался значительным инженерным сооружением того времени. Случайно вспыхнувший пожар всего за три часа разрушил уникальное деревянное строение, фундамент которого из земли и камней еще в конце IX века был виден в русле реки. Тем самым были уничтожены плоды десятилетнего труда. Казавшееся построенным на века рухнуло и сгорело за один день. В этой катастрофе Эйнхард увидел зловещее предзнаменование, мрачное предчувствие надвигающейся беды — кончину императора. Карл между тем планировал восстановление переправы через реку из камня. С этим методом постройки мостов он познакомился главным образом в Италии, к примеру в Риме и Вероне. Правда, монаршим планам не суждено было сбыться.

Охота весной 813 года не принесла удовлетворения Карлу, так как при этом он заболел подагрой. В средние века это было весьма распространенное заболевание; по свидетельству Эйнхарда, в последние годы жизни Карл даже волочил ногу.

Пожар и заболевание, несомненно, сказались на монарших планах преемства, реализация которых по крайней мере ускорилась. В нарушение традиции Карл после выздоровления объявил летом о созыве в сентябре 813 года в Ахене имперского собрания. В конце июля или в начале августа он вызвал к себе Людовика Аквитанского, продолжавшего воевать с басками и, как его отец более тридцати лет назад, при отступлении попавшего к ним в засаду. Это не вызвало особых тревог, поскольку южная граница с эмиратом Кордова, несмотря на столкновения в районе Уэски в 812 году, была надежно защищена в результате продления мирного соглашения на два года.

Людовик, хотя и не скрывал своих откровенных амбиций, до сих пор вел себя благоразумно и дипломатично. По свидетельству источника, вместо того чтобы прислушиваться к нашептываниям некоторых придворных (как франков, так и германцев) и «поддерживать» отца «в его старческом состоянии», Людовик воздержался от подобного маневрирования, чтобы, согласно характерному свидетельству анналов, не вызвать тем самым подозрения у своего родителя. Король занял выжидательную позицию, как и прежде, смиренно и безропотно подчиняясь приказам отца и императора.

Между тем Людовику исполнилось уже 35 или 36 лет. Начиная с 781 года он представлял собой «промежуточную власть», являясь королем Аквитанским. Видимо, с 794 года он был женат на Ирмингарде, дочери графа Инграма, являвшегося племянником Хродеганга из Меца. Таким образом он был связан с одной из наиболее известных семей имперской аристократии, которая, в свою очередь, состояла в родственных отношениях с предками Каролингов и с робертинцами, проживавшими на землях среднего Рейна. До заключения брака Людовик уже имел от одной или двух наложниц дочь и сына, носивших фамильные имена, а именно Альпаис в честь матери Карла Мартелла и Арнульф из почтения к основателю династии. После 795 года Ирмингарда родила ему сыновей Лотаря, Пипина и, наконец, примерно в 806 году — Людовика, а кроме того, дочерей Ротруду и Гильдегарду, нареченных в честь сестры и матери Людовика.

Поначалу правление короля Аквитанского проходило под опекой важных паладинов Карла во главе с Ангильбером, затем под контролем отца, который временами определял Людовику роль представителя королевства, неоднократно ограничивая его «промежуточную власть» прежде всего как военачальника и дипломата. В отличие от брата Пипина, короля Италийского, ему не суждено было проявлять свои соответствующие таланты и способности, вследствие чего период его правления лишен ярких красок. Все источники отмечают его глубокую религиозность, духовность, анналы сетуют на зависимость короля от своих духовных советников во главе с Бенедиктом Анианским. Между прочим, этой близостью к духовенству определяется расцвет монастырской культуры в Аквитании. По свидетельству одного источника, Людовик хотел стать монахом, что означало бы уход из мира. По понятным причинам его отец не допустил бы этого, но, кроме того, такой шаг вступил бы в противоречие с ярко выраженной чувствительностью натуры Людовика. В любом случае Людовик представляет то ответвление монаршей фамилии, которое в духе его двоюродного деда, брата короля Пипина, активно стремилось к христианской углубленности и последовательно отражало такой подход в принципах своей политики, во все возрастающей степени попадавшей под влияние клерикальных кругов и их претензий на власть. Лишенный внутренней твердости и поэтому подверженный колебаниям в момент принятия решений, Людовик уже в 817 году поддался форсированной системе преемства и некоторое время спустя вынес жестокий приговор собственному племяннику, выступившему против этого «положения». Возникший конфликт стоил Бернгарду жизни, а сам Людовик подвергся церковной цензуре. Рождение в 824 году четвертого сына Карла от брака со второй супругой Юдифью, библейской «Иезавелыо» ее противников, и начало борьбы за власть в империи и наследие знаменовали закат преемника Карла и его правления, погрязшего в распрях с собственными сыновьями.

Людовик не обладал масштабностью мышления своего отца, но на этом основании он не заслуживает упрека. Однако факты, которыми следует измерять предполагаемый звездный час его правления, снимают вопрос о приукрашивании его духовных и религиозно-политических целеустановок, не позволивших в итоге справиться с хаосом, порожденным им же самим. Безусловно, общие тенденции христианизации империи во всех публичных и частных сферах, фактически не оставлявших больше места для политических маневров, по сути дела, были заложены на заключительном этапе правления Карла, вследствие чего контраст между «великим» Карлом и «маленьким» Людовиком проявлялся не в намерениях, а в реализации идей. Карл никогда не уступал прерогативу принятия решений или инициативу действий ни церковным властям, ни даже папству, не говоря уже о его тогдашнем главе Льве III. Свое высокое призвание в качестве короля и императора он воспринимал не как «ministerium», то есть служение, за которым должны были следить духовные пастыри, в первую голову епископы, а как правление «милостью Божией», за которое он один был в ответе.

Может быть, именно Пипин больше других сыновей был похож на своего отца. Учитывая покров таинственности, окружавшей Карла, о нем как о личности известно не так уж много. Из Людовика, наверное, мог бы получиться великолепный аббат и епископ, но он обладал весьма ограниченными способностями для того, чтобы продолжить дело своего всемогущего отца. Тут ему не помогло и его бесконечное честолюбие.

Вероятно, этот недостаток видели также некоторые современники и поэтому явно старались доказать особую избранность этого сына Карла на столь деликатное служение. Об этом свидетельствуют житие Алкуина и воспевавшее ЛюДовика поэтическое произведение Эрмольда Нигеллия. Как бы Карл ни относился к своему младшему сыну, существовало между ними согласие или нет, но мучимый болезнью, престарелый император летом 813 года решил вызвать Людовика к себе во дворец и показать, по высказыванию так называемого Астронома, «как следует жить, править, распоряжаться и проверять исполнение распоряжений», что, таким образом, составляло жизненные привычки при монаршем дворе в императорском стиле, в правовом механизме и в самой системе контроля» (Бригитта Кастен).

-Добавлено-ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ ЛЮДОВИКА СОПРАВИТЕЛЕМ

Spoiler (expand)

Назначенное на сентябрь 813 года имперское собрание приступило к своим заседаниям в начале месяца. Согласно хронике монастыря Муассак, которая по данному вопросу вызывает большее доверие, чем подкорректированные имперские анналы, собравшиеся епископы, аббаты и графы, а также «сенат франков» обсудили вначале представленные с мест договоренности провинциальных соборов, после чего «приняли решение относительно 46 глав, посвященных принципиальным сферам активности церкви и народа Божия». Хронист пишет о происходившем следующее: «Затем он [Карл] посовещался с поименованными епископами, аббатами и графами, а также с чистокровными франками [сенатом?], дабы они назначили королем и императором его сына Людовика». Теган, викарий Трирский и биограф Людовика, добавляет в этой связи: «И он [Карл] опросил их всех, от высшего до низшего [из числа аристократов], согласны ли они с тем, чтобы свое имя, то есть имя императора, он передал сыну Людовику». По сведениям хронистов из Муассака и Лорша, все согласились и заявили, «что это достойно, и при одобрении всех народов он [Карл] назначил своего сына императором и передал ему золотую корону империи. И народы одобрительно произнесли: «Да здравствует король Людовик!» В тот день в народе была большая радость. Ибо император также славил Господа, проговорив [на библейский манер]: «Слава тебе, Господи!» И далее: «И наставлял его также отец, дабы во всем он слушался заповеди Божией и поручил его покровительству своих сыновей Дрогона, Теодориха и Гуго, и когда все произошло, он отпустил каждого, а сам остался в своем пфальце в Ахене».

Как свидетель всего происходившего Эйнхард уже некоторое время спустя следующим образом в классической манере подвел итог: «После того как монарх со всей империи собрал самых достойных франков, он по всеобщему совету назначил Людовика управлять империей и сделал его наследником королевского достоинства, возложив ему на голову венец и повелев именовать его впредь императором и августом». Впоследствии биограф Теган преподносит всю процедуру в чуть приукрашенном виде, сообщая, что коронация Людовика произошла в воскресенье, 11 сентября, у алтаря в верхней галерее ахенского кафедрального собора, в так называемом верхнем соборе приходской церкви казны и виллы Ахена. Там император в королевском (!) облачении с короной на голове положил на алтарь Спасителя еще один королевский венец; в заключение он произнес длинную назидательную речь своему сыну и повелел ему возложить себе самому эту корону. Когда все свершилось, император вместе с сыном удалился в пфальц.

Этот акт, несомненно, имел историческое значение. Он означал стремление Карла к продолжению существования Западной империи во главе с собственным сыном. На этот путь он мог ступить, только договорившись со своим восточным «братом» и после разрешения так называемой проблемы двух императоров. Давно замечено, что для продолжения этого нового достоинства Карл воспользовался византийским институтом со-правления, которое начиная с 365 года обеспечивало преемство правления в Константинополе. Восточное соправление — это, как правило, своего рода вознаграждение сына или одного из сыновей и означало лишь претензию на будущее. Сам же император оставался автократом. Это положение никак не ограничивает коронацию Людовика Благочестивого императором: «Возведение в соправители Карл Великий воспринимал не как немедленно вступающее в юридическую силу сорегентство, а как наследственно-правовое распоряжение о преемстве на случай его смерти» (Бригитта Кастен).

Настоящего церемониала возведения в соправители и в Византии на протяжении столетий так и не разработали. Император неизменно сам короновал своего сына, хотя при этом ему нередко ассистировал патриарх Константинопольский или же совершал это действо рядом с монархом. Изначально для этого акта, как и для коронации императора, церковного обрамления вовсе не требовалось. Тем не менее в 776 году по случаю назначения Константина VI соправителем на ипподроме был установлен алтарь, патриарх произнес молитву, после которой император совершил коронацию собственного сына. Последующие назначения 803 и 811 годов, касавшиеся Ставракия, сына Никифора, и Феофилакта, сына Михаила I, происходили на амвоне Святой Софии и совершались патриархом Тарасием или при его участии. Скорее всего о последнем акте ахенский двор мог располагать более точной информацией, поскольку посольство, направленное Карлом в 811 году на Босфор, находилось в столице Восточной империи. В основном же информация о византийской процедуре коронации сопровителя в начале IX века скорее всего была крайне скудной, поскольку соответствующая книга церемоний в Византии, как известно, была составлена лишь в середине X века, поэтому о каких-либо архивно-дипломатических исследованиях и изучениях источников при дворе Карла не могло быть и речи.

В отличие от его собственной коронации в день Рождества 800 года в соборе Святого Петра при назначении его преемника в этом достоинстве в Ахене не было ни понтифика в качестве коронатора, ни римлян для избрания раr acclation, то есть путем громко выраженного одобрения явного большинства. Тем самым западная императорская власть как институт явно удалялась от глубинных корней римского папства. Своим продолжением империя была обязана исключительно политической воле короля, императора и отца в тесном взаимодействии с духовными и светскими руководящими элитами империи, согласие которых однозначно воспринималось как нечто основоопределяющее. Ни в правовом, ни в фактическом плане церемония не была привязана ни к папскому согласию или его действиям, ни к одобрению римлянами. Предполагаемое выражение одобрения знати, существенное в правовом отношении, происходило в виде и по образу «landes regiae», то есть королевской литании, причем в храме и перед одним из главных алтарей, к тому же в рамках большой воскресной мессы.

Ахен, его дворец, но прежде всего неповторимый по своему архитектурному стилю и конструкции купола кафедральный собор возвышался как «первая резиденция франков», оттеснившая Вечный город, некогда местопребывание языческих императоров, а ныне преемников князя апостолов Петра. К тому же именно Ахен бросил вызов «второму Риму» — Константинополю. Это смещение еще несколько лет назад отметил автор так называемого Падерборнского эпоса, прославляя Ахен как новый Рим стихами Вергилия. Резиденция Карла занимает достойное место рядом с двумя всемирными митрополиями на юге и на востоке. Отныне новая триада городов определяла судьбы христианства — папство как высшая духовная инстанция в Риме, ярко выраженная «Римская» империя в Константинополе и «Западная» империя с центром в Ахене.

«Отчуждение Рима», лишенное всякого «германофильства» и якобы достигшее своего апогея в особой ахенской идее императорской власти, продолжалось совсем недолго. Уже преемник Льва III папа Стефан IV (V) поспешил повторить коронацию Людовика императором в 816 году в Реймсе. Он осторожно возложил ему на голову якобы корону Константина, при этом совершив также обряд помазания (!) и коронации супруги Людовика. Помазание, безусловно, подчеркнуло сакральный аспект укоренившейся в Византии светской церемонии, если только современники были способны воспринять соответствующие нюансы. Начиная с 816 года папа считается единственно правомочным коронатором, а с 823 года собор Святого Петра в Риме становится единственно подходящим местом для коронации императором Запада. Этого принципа придерживался и Оттон I, когда в 962 году подтвердил императорскую власть.

Однако не только переход этого достоинства от одного к другому был связан с ахснским назначением Людовика Благочестивого соправителем. Намеченная еще в 806 году как бы на горизонтальном уровне «трехчастная» система преемства, которая из-за планируемого уравнивания наследников исключала проблему неделимой императорской власти и в братском сообществе Карла, Пипина и Людовика пропагандировала будущую троицу равноправных и в идеале равноценных королевств, в 813 году была принесена в жертву вертикально структурированной системе правления. Возглавить ее должен был единственный оставшийся в живых сын — Людовик, который, как и его отец, стал королем и императором, в то время как монарший внук Бернгард, наследник и преемник своего отца в Италийском королевстве, будучи королем одной из частей империи, оставался в подчинении у своего дяди-императора. В этой модели дифференцированного правления уже прослеживаются установки Оrdinatio imperii 817 года, когда впервые по праву именуемых «соправителями» младших сыновей Людовика предполагается подчинить старшего Лотаря императорской власти, основанной как бы на постоянно действующих устных полномочиях.

Против этой попытки иерархизированного правила преемства восстали Пипин и Людовик, к которым присоединились Карл Лысый и его мать Юдифь. В результате в 831 году вновь взяли верх принципы равноправного братского сообщества, созвучные Divisio regnorum 806 года. Поначалу, однако, король Бернгард Италийский почувствовал угрозу своему статусу, тем более что слишком уж очевидным казалось притязание на его королевство со стороны безземельного соправителя Лотаря.

Возражения Бернгарда стоили ему жизни. Людовик же отделался угрызениями совести и ущемлением своих политических действий. Уравновешивание власти в королевской фамилии стало одной из сложнейших задач особенно для правителей раннего и зрелого средневековья. В итоге сформировалась монархия, которую представлял один сын, в то время как другие сыновья посвящали себя церковному служению и принимали герцогское достоинство, как это после первых неудач с определенным успехом стал практиковать император Отгон I.

Обещания, которые Людовик дал и присутствующим и отцу относительно собственного благонравного поведения, не помешали ему в 814 году после восшествия на престол противопоставить себя сводным братьям и сестрам, но прежде всего племяннику Бернгарду. Соперничество между братьями, племянниками, зятьями, но главным образом сыновьями оставалось характерной приметой правления династии Каролингов.

По окончании торжественного акта в ахенской церкви Божи-ей Матери Карл хотя и одарил Людовика высокими почестями и дорогими подарками, тем не менее «отправил» его в Аквитанию. В данном факте проявилась внутрисемейная конкуренция, которой император старался избежать. После кончины отца Людовику пришлось еще фактически завоевывать Ахен как ключевой пункт империи. В этом ему значительно помог влиятельный Вала, вначале колебавшийся, но затем решительно вставший на сторону правителя. В отличие от подобострастных имперских анналов «о радостном одобрении всеми франками» восшествия Людовика на престол не могло быть и речи; скорее наоборот, были жертвы, а «чистка дворца» коснулась также сестер Людовика и наложниц Карла и, может быть, даже пятерых племянниц Людовика, дочерей Пипина Италийского.

Впрочем, в 814 году Людовик все же соблюдал указания, полученные в минувшем году от отца. В том же году и Ахсне появился Бернгард, которого Людовик принял, согласно правилам, как короля и отпустил с подарками, то есть продемонстрировав ему в полной мерс монаршее благорасположение. В источниках нет и намека на вассальную зависимость Бернгарда от императора; равным образом ничто не дает основания говорить о принесении им клятвы верности. Теган же более двадцати лет спустя сообщает о подобном факте, что, безусловно, призвано смягчить последующее жестокое наказание со смертельным исходом вследствие клятвопреступления. Бернгард был королем по милости Карла, а не герцогом, как в свое время несчастный Тассилон Баварский, судьбу которого косвенно предопределил трирский викарий.

-Добавлено-КОНЧИНА

Spoiler (expand)

Преклонный возраст и болезнь явно сказались на состоянии здоровья императора. Хотя он, как и прежде, увлекался осенней охотой (страсть, которая сближала его со своим наследником), однако, согласно Эйнхарду, это происходило исключительно в лесистых окрестностях Ахена. Уже в первые ноябрьские дни он вернулся в резиденцию. Теперь его жизнь посвящалась только молитве и раздаче подаяния, если верить слегка стереотипным свидетельствам викария Тегана. Хватало времени и на «заботу о правильности текста»; его старания были связаны с исправлениями четырех Евангелий с помощью ученых греков и сирийцев. Эти усилия с самого начала он посвящал важнейшим свидетельствам христианского существования, проповедям, уставу святого Бенедикта, сборникам церковного права и вообще Священному Писанию, дабы праведным словом подготовить истинный путь. В этом отношении ему оказывали содействие главным образом Алкуин и Теодульф.

В одной портретной зарисовке Эйнхард дает нам достаточно точное представление о состоянии здоровья Карла на фоне его почти сорокашестилетнего правления. Между тем у императора прогрессировала подагра, или артрит. Данное заболевание, особенно вследствие постоянного употребления мяса и злоупотребления алкоголем, вызывает нарушение обмена веществ в организме и заключается в отложении солей — это так называемые подагрические узлы прежде всего на суставах пальцев рук и суставах пальцев стопы. Такое воспаление нередко сопровождается лихорадкой и крайне болезненными приступами. Артрит — это классическое заболевание высочайших особ и высших кругов эпохи позднего средневековья. Подобное нарушение обмена веществ было отмечено также у Карла V, а до и после него у многих австрийских эрцгерцогов.

Хотя Карл проявлял повышенный интерес к распространению античных первоисточников по медицине, он не прислушивался к советам собственных врачей, которых, по свидетельству Эйнхарда, «почти ненавидел, потому что они пытались его убедить отказаться от привычного жаркого и есть только вареное мясо». Он, как и прежде, велел каждый день жарить на вертеле дичь, которой снабжали его охотники. Хотя Карл, как и святой Августин, проявлял умеренность в еде и питье, ничто так не раздражало монарха, как вынужденный пост, который, как он считал, только вредил его здоровью. Поэтому и без того ограниченное в своих возможностях искусство врачевания не могло ничего поделать с его подагрой, которая с наступлением старости настолько обострилась, что император при ходьбе даже стал волочить ногу.

Разумеется, одни приступы подагры не свели бы императора в могилу. В суровую зиму 813–814 годов (это случилось в январе) его поразила мучительная лихорадка от воспаления легких, которое, как правильно и со знанием дела отметил Эйнхард, повлекло за собой плеврит. Один из биографов Людовика, Теган, дал точное описание последних дней жизни правителя: «В январе следующего, 814 года на сорок шестом году правления после купания господин император получил лихорадку. Поскольку слабость с каждым днем возрастала (к тому же он ничего не ел и не пил, кроме нескольких глотков воды для свежести тела), на седьмой день после заболевания он приказал послать за Гильдебольдом (епископом Кёльнским и одновременно главным капелланом), с которым был тесно связан. Чтобы набраться сил перед надвигающейся развязкой, епископ причастил его Святых Тайн. После причащения агония продолжалась этот день и еще следующую ночь. Наутро следующего дня (это было 28 января) он в полном сознании неотвратимого вытянул правую руку и из последних сил перекрестил лоб, грудь и все тело. Наконец сложил ступни ног, распростер руки над телом, закрыл глаза и едва слышно пропел стих из псалма: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой». Сразу же после этих слов он с миром скончался, на старости лет и в исполнение своих дней. Еще в тот же день его тело было предано земле в храме, который он сам воздвиг в ахенском пфальце, на 72-м году жизни (!) на 7-м году пятнадцатилетнего летосчисления».

По свидетельству Эйнхарда, Карл скончался в третьем часу, то есть ранним утром 28 января, которое пришлось на воскресенье. Когда, повествуя о кончине монарха, биограф говорит о неуверенности своего окружения относительно места захоронения Карла, здесь следует проявлять осторожность. Фактически незамедлительное погребение уже в день кончины предполагает скорее обратное. Конечно, в собственном завещании Карл ни словом не обмолвился о средствах на его последнее пристанище, однако еще за несколько десятилетий в самом начале своего правления в одной из грамот он выразил пожелание когда-нибудь быть захороненным рядом с родителями в монастыре Сен-Дени. Между тем своеобразное зодческое исполнение его церкви Божией Матери в Ахене, возможно, поставило под вопрос реализацию данного намерения. В этой церкви пфальца, на возведение которой его однажды вдохновила Сан-Витале в Равенне, церкви, которую он украсил римскими дарами и которую Алкуин даже сравнивал с храмом «премудрого Соломона», он и мечтал обрести свое последнее упокоение.

-Добавлено-ПОГРЕБЕНИЕ

Spoiler (expand)

В империи франков не сложился или, точнее, еще не сложился, хотя бы по византийскому образцу, королевский или тем более императорский церемониал погребения. Как любого другого христианина, покойников обмывали, облачали в погребальные одежды, устанавливали гроб с телом для торжественного прощания и затем «предавали земле», то есть закапывали в землю, что понималось в буквальном смысле даже с точки зрения Эйнхарда.

Биограф, живо следуя оригиналу, то есть античным книгам жития императоров, настоятельно указывает на якобы реальные предзнаменования скорой кончины Карла. Среди прочего в одной начертанной красными буквами надписи между верхними и нижними аркадами в интерьере дворцовой церкви стих заканчивался — «Каrolus princeps»[102] как основатель храма. Так вот, слово «princeps» со временем настолько поблекло, что его едва ли возможно расшифровать. Здесь как основа прослеживается житие императора Августа, повествующее о почти идентичном событии незадолго до кончины императора. Однажды в его изображение попала молния и выжгла на надписи цоколя инициалы цезаря. Из литературных толкований автора в любом случае можно сделать заключение об общем душевном состоянии Карла (между прочим, и его биографа!) в последние месяцы его земного бытия. При этом размышлять серьезно о монарших страхах и страстях не приходится. Не языческое толкование снов довлело над последней фазой его жизни, а христианское обращение к евангельским текстам как вратам в вечность.

Дата, место и прочие обстоятельства рождения Карла вызывают споры, зато нам известны день и даже час, а также место его кончины. Вместе с тем мы мало что знаем о его погребении и могиле. Источники удивительно немногословны о точном месте захоронения.

С 27 июля 1215 года, Дня святого Иакова, когда Фридрих II, так сказать, собственноручно забил последний гвоздь в широко известную гробницу Карла в пределах ахенскогo кафедрального собора, мощи этого великого человека покоятся в драгоценном ларце, изготовление которого было начато по завершении последних дендрохронологических исследований примерно в 1182 году. О длительном периоде между кончиной Карла и этим событием нам известно лишь то, что в 1000 году Отгон III после долгих поисков вскрыл гробницу своего предшественника и снова ее закрыл и что ему даже потребовалось видение, чтобы по случаю канонизации и связанного с ней освящения мощей 29 декабря 1165 года побудить Фридриха I Барбароссу разыскать последнее пристанище своего высокочтимого идеала.

Еще современники видели в действиях Отгона III надругательство над захоронением. Анналы монастыря Гильдесгейм критически отмечают, что хотя император посетил Гнезно, последнее пристанище канонизованного во славу алтарей Адальберта Пражского, чтобы там помолиться, могилу своего великого предшественника в Ахене он почтил из «восхищения», то есть в погоне за сенсацией. Хронист епископа Мерзебургского Титмара свидетельствует, что император втайне ото всех велел вскрыть пол в церкви (!) и разрыть слой земли (!). Монах Райнер из монастыря Сен-Иаков в Льеже сообщает в своем свидетельстве в 1215 году, что однажды Фридрих I Барбаросса вырыл из земли (!) труп Карла, который его внук затем поместил в «саркофаг из золота и серебра», в то время как анналы монастыря Камбре, равно как и так называемая Кёльнская королевская хроника и хронист Зигиберт из монастыря Жамблу, уже приблизительно в 1170 году свидетельствуют, что Фридрих I извлек останки Карла из саркофага и захоронил их тщательно и с почетом в золотом ларце. Этот ларец, поскольку к изготовлению гробницы Карла приступили только после 1182 года, по-видимому, представлял собой сохранившийся ценный ковчег, в котором находилась часть мощей нового святого.

Безусловно, подлинная грамота штауфера Фридриха I, выданная монастырю и городу Ахену от 8 января 1166 года, содержит дополнительную информацию о том, что «пресвятое тело Карла, тщательно сохранявшееся из страха перед внешним врагом и ближним противником», теперь найдено благодаря промыслу Божию. Таким образом, эти сведения в своих существенных деталях совпадают со скромной записью Эйнхарда (и Тегана) о том, что тело Карла покоится в его церкви под землей. Скромность погребения не вызывает сомнения хотя бы из-за ограниченности времени для открытия могилы и мерзких погодных условий в холодном январе, ведь оно произошло в день смерти и, безусловно, до субботней Вигилии и до рано опускающихся сумерек. По свидетельству Эйнхарда, над могилой была установлена позолоченная арка с портретом Карла и надписью с обозначением титула маюскулами по античному образцу: «Под этим строением (соnditorium) покоится тело Карла, великого и правоверного императора, который благородным образом расширял границы империи франков и который счастливо управлял ею в течение сорока семи лет. Он скончался семидесятилетним в 814 году по Рождестве Христове, на 7-м году пятнадцатилетнего летосчисления, января 28 числа».

Вызывает удивление отсутствие в тексте обращения к посетителю с просьбой о вознесении молитвы для спасения души усопшего подобно составленной Карлом эпитафии на могиле папы Адриана I. Очень может быть, что этим сугубо политическим текстом его автор, а именно сам Эйнхард, раскрыл, кто он такой. Следуя данному принципу, он почти полностью опускает «религиозную добавку» в своей биографии. Кстати сказать, Карл скончался не в семидесятилетнем библейском возрасте и не в 72 года, как свидетельствует Теган, а на шестьдесят шестом году жизни. Сроки королевского и императорского правления в датировании титула вообще не играют никакой роли. Зато обращают на себя внимание мало употребительное указание времени, связанное с Рождеством Христовым, и «античное» обозначение года по системе пятнадцатилетнего налогового цикла с диоклетиановских времен. Слово «magnus» (великий) вскоре слилось с именем монарха: Сharlemagne, Саrlemagno, Каrlmeinet, кроме них, «оrthodoxus»[103]— единственный употребленный эпитет, причем почетный титул «оrthodoxus» вызывает воспоминание о споре относительно икон, адоптианстве, формуле филиокве и вместе с тем является свидетельством строгой ориентации на Рим и князя апостолов Петра.

Для возведения мемориала из камня с соответствующим декором требовались определенное время и в общем-то немалые финансовые средства. Поэтому совсем не случайным представляется указание одного из наших источников на то обстоятельство, что одну треть наследной массы, причитающейся монаршей фамилии, Людовик Благочестивый потратил на похороны своего отца, что, безусловно, предполагало не скромное погребение в день его кончины, а установку надгробного памятника.

В противоположность императорам Отгону III и Фридриху I поиск подлинного захоронения августейшего представителя династии Каролингов особого успеха не имел. Из многообразия всяких гипотез наиболее серьезным кажется предположение, в общем-то подкрепленное результатами археологических раскопок. Авторы этой гипотезы считают, что Карл был захоронен в бывшем атриуме старой церкви Божией Матери, под современной западной постройкой, над полом которой и возвышалась та самая напоминающая беседку позолоченная аркада. Когда участились набеги норманнов, которые в 882 году вторглись также в Ахен и занимались в нем мародерством, аркада скорее всего была демонтирована, чтобы уберечь от разграбления столь дорогую франкам могилу.

Более спекулятивным представляется утверждение, что один из украшавших собор королевских престолов впоследствии возвышался над могилой именно в этом атриуме. Подобное утверждение добавило бы достоверности упоминавшемуся ранее Титмару Мерзебургскому, который доказывал, что останки Карла были обнаружены в результате эксгумации, проведенной Отгоном III под «solium regium»[104].

Дополнительным, хотя и косвенным свидетельством первоначального более чем скромного погребения Карла в атриуме его церкви, на пороге собора, являются сведения о захоронении в монастыре Сен-Дени его родителей Пипина и Бертрады. Эга пара также была похоронена в атриуме тамошней аббатской церкви, существование которой надежно подтверждаег опубликованный несколько десятилетий назад источник Descriptio[105], дагировапный еще 799 годом. Не исключено, чго сын вознамерился последовагь эгому убедигельному примеру скромности. Согласно более поздним данным извесгного аббага монастыря Сен-Дени Зугера, с именем когорого связано зарождение ранней готики, Карл сам расширил месго захоронения своих глубокочтимых родителей, позаботившись о своего рода пристройке (аugmentum). И эга выступающая часть ансамбля впоследствии была выделена на общем фоне нанесением на нее соотвегсгвующих гигулов и изображений.

Что же касается часто цитируемых, якобы даже подтвержденных свидетелями данных примерно 1030 года хрониста Адемара Хаванского, автора той же по времени хроники монастыря в Но-валезе, которая даже насгаиваег на факге погребения Карла в полном параде (эго, по-видимому, увязывается со свидетельсгвом Титмара), чго Карл, мол, был обнаружен в самом пресголе, то такие сведения скорее из разряда фантастики. В любом случае, опять-таки обращаясь к Титмару, есть основания считать, чго маленький золотой крест, который монарх носил на шее, был «талисманом Карла Великого». Этог золотой крестик, фактически представляющий собой наперсную дароносицу, в 1804 году был торжественно преподнесен от имени ахейского капитула императрице Жозефине, а в 1919 году перекочевал в собрание сокровищ Реймского собора.

Остается невыясненной проблема так называемого саркофага Прозерпины в ахенском кафедральном соборе, в котором до 1165 года якобы хранились святые мощи Карла. Современные событию источники об этом хранят молчание. Кроме того, маловероятно, что мощи Карла поместили сразу же после его кончины в ценный мраморный саркофаг с богатыми трехсторонними рельефами, чтобы потом закопать его в землю. Правда, есть основания для утверждения, чго и при погребении брага Карла — Карломана в Реймсе, его сына Людовика в монастыре Сен-Арнульф в Меце, Людовика Немецкого в монастыре Лорш использовались саркофаги, а при похоронах Карла Лысого в Сен-Дени даже порфировая ванна. Но чго их когда-либо зарывали в землю — таких свидетельств нет. Это к тому же решительно противоречит данному способу погребения, ибо оформление саркофагов с рельефами или, как в случае с саркофагом в Лорше, с каннелирован-ными колоннами спереди в подражание античным образцам делало композицию обозримой со всех сторон или же пространственно сдвигало фронтальный фасад в нишу. В этой связи напрашивается вопрос: почему же тогда Эйнхард и Теган в своих свидетельствах скромно умалчивают факт помещения тела великого человека в ценный саркофаг? Римский саркофаг II века получил реальное подтверждение лишь в XII столетии. Поэтому можно предположить, что его доставил из Рима (или Равенны) в Ахен Оттон III или даже Фридрих I Барбаросса. На закате средневековья этот саркофаг в нише катакомб со статуей рассматривается как надгробный памятник императору. Вероятнее всего, император Фридрих I, как свидетельствует в 1215 году упомянутый льежский монах, велел поместить в этот саркофаг после их обнаружения все святые мощи Карла, кроме одной плечевой кости. Служивший Карлу примером император Константин Великий был захоронен в соборе Святой Софии в порфировом гробу, а правитель франков предпочел скромное погребение в духе его отца и короля. До сих пор, несмотря на все усилия, нет абсолютно точных данных о расположении этого захоронения в прежнем атриуме; новейшие раскопки могут дать ожидаемый ответ, но отправным моментом все еще остается убеждение, что Карл был похоронен в саркофаге.

Саркофаг Прозерпины, ниша для погребения в катакомбах и гробница Карла, а также престол на эмпоре уже стали составной частью легенды. Бренные останки императора по примеру его глубокочтимых родителей обрели пока что свое последнее пристанище на пороге храма, однако в сакральном пространстве святых-покровителей, прежде всего Спасителя и Его матери, в честь которых и названы оба главных алтаря. Уместно задать вопрос: а пожелал бы Карл вообще такого погребения в контексте подобного языческого свидетельства, несмотря на все попытки христианских толкований? Сия тайна сокрыта в рождении и кончине Карла.

Кончина влиятельного правителя получила в тогдашней поэзии весьма скромный резонанс. Поэтическая эпитафия, авторство которой приписывают Гибернику Эксулу, представляет собой традиционный монарший панегирик, в котором Карл прославляется как «украшение» франков. В дошедшем до нас скорбном поэтическом произведении из Фульды за каждым двустишием повторяется плач: «Неu mihi misero!»[106]. Кроме того, говорится, что весь свет оплакивает кончину великого человека, которого «Христос со своими апостолами как благочестивого готов принять в царствие свое». В скорби Рим, Италия и земли франков.

Мысли современников и последующего поколения, уже познавшего распад власти и братоубийственные войны, точно и хлестко обобщил вскоре после 840 года внук Карла Нитгард, являвшийся сыном его дочери Берты: «Когда блаженный памяти император Карл, по праву названный всеми народами великим правителем, скончался в преклонном возрасте на третьем часу, он оставил всей Европе добро, ибо он был человеком, который в любом виде премудрости и добродетели настолько превосходил людей своего времени, что его страшились все жители земли и вместе с тем считали его достойным любви и восхищения… Он счастливо правил как король тридцать два года и еще так же счастливо стоял у кормила империи четырнадцать лет».