[ГлебМинский]

История Индонезии (рассказывает Марк Ульянов, подборка)

Подборка программ Михаила Родина, рассказывает историк Марк Ульянов. Содержание: 1. Древняя Индонезия. 2. Средневековая Индонезия. 3-4. Малайское царство Шривиджая. 5. Средневековая история Явы...

[Laszlo]

Упадок Паганской империи в конце XIII в. привел к отделению юга страны (Нижней Бирмы), населенной монами. Первоначально здесь образовалось несколько независимых княжеств, которые, однако, довольно скоро слились в единое государство. Нижняя Бирма, расположенная у моря, где проходили важные торговые пути, экономически более развитая, чем Верхняя Бирма, гораздо раньше превратилась в единое политическое целое. Конечно, и здесь отдельные феодалы на местах пользовались в XIV — начале XVI в. большой властью, но такой феодальной анархии, как в Верхней Бирме, этот район никогда не знал. Власть королей была здесь гораздо прочнее, чем на севере.
В силу довольно распространенной исторической случайности основателем династии, объединившей монский юг, был не коренной мол, а авантюрист шанского происхождения по имени Вареру. Он начал свою карьеру служителем при слонах короля Сукотаи Рамы Камхенга и дослужился до поста капитана королевской гвардии. Затем он, если верить легендарной версии хроник, похитил королевскую дочь и бежал с ней и несколькими приверженцами в монскую область Тхатон. Здесь он предложил губернатору Мартабана в жены свою сестру и, убив его на свадебном пиру, стал в 1281 г. владетелем Мартабанского округа. Затем он заключил союз с восставшим против Пагана губернатором Пегу Тарабьей (чтобы закрепить этот союз, они женились на дочерях друг друга) и общими усилиями очистили Нижнюю Бирму от паганских войск. Затем их союз распался. В завязавшейся борьбе Вареру захватил в плен и казнил Тарабью (1287 г.) и стал, таким образом, единоличным правителем монского юга (1287—1296) [ 146, с. 110].
Но угроза со стороны монголо-китайской империи Юань, подчинившей себе Верхнюю Бирму, побудила Вареру объявить себя вассалом своего бывшего покровителя, могущественного Рамы Камхенга, который как раз в это время сколачивал антикитайскую коалицию в Центральном Индокитае. В 1298 г. наследник Вареру для верности признал себя и вассалом Китая, послав туда посольство с данью. Но такую же процедуру неоднократно проделывал и сам Рама Камхенг. Китайский император удовлетворился этим формальным признанием и прислал указ, назначающий монского короля губернатором Мартабана (до 1363 г. этот город был столицей монского юга) [146, с. 94]. Нижняя Бирма таким образом была избавлена от нашествия монголо-китайских войск. В 1318 г. вскоре после смерти Рамы Камхенга Нижняя Бирма провозгласила свою независимость от Сукотаи, поскольку больше не нуждалась в опеке этого слабеющего государства. Более того, в период распада Сукотаи правители Нижней Бирмы подчинили себе некоторые земли на территории нынешнего Западного Таиланда (район Лампуна). Но после образования в 1350 г. нового тайского королевства Аютия (Сиам) Нижняя Бирма утратила не только эти территории, но и часть коренных монских земель на восточном берегу Андаманского моря (Тенасерим, Моулмейн), а в 1363 г. сиамские войска захватили монскую столицу Мартабан. Монский король Бинья У (1353—1385) перенес свою столицу сначала в Донвук, а затем в 1369 г. в Пегу. Город Пегу оставался столицей Нижней Бирмы до падения монского государства в 1539 г., а само монское королевство получило от него название Пегу.
Вступление на трон сына Бинья У — Разадари (1385—1423) и связанная с этим династическая борьба послужили предлогом для сорокалетней войны между Авой и Пегу, которая уже была описана нами. В начале своего правления ему пришлось подавлять феодальный мятеж в Бассейне. Сеньор Бассейна с 700 приверженцами бежал в Сандовай (Аракан). Но монские войска во главе с полководцем Бьят За подступили к стенам Сандовая и добились выдачи изменников [146, с. 113]. Разадари пришлось иметь дело также с мятежом своего дяди Лаукпья, владетелем Мьяунгмья, но и этот мятеж был быстро подавлен. Характерно, что Разадари сохранил жизнь захваченному в плен Лаукпья при условии, что последний уйдет в монахи. Лаукпья провел остаток своей жизни в монастыре при Шведагоне, Центральном святилище Нижней Бирмы [146, с. 114]. Это свидетельствует о том, что Разадари был уверен в своих силах. Действительно, в дальнейшем на всем протяжении правления Разадари в королевстве Пегу не было ни одного феодального мятежа, несмотря на все перипетии тяжелой «сорокалетней» войны с Авой.
В первой половине царствования Разадари его отношения с государствами за пределами Бирмы были мирными. В 1391 г. сиамский король прислал ему белого слона — самый ценный дар из тех, что были приняты между индокитайскими монархами. Разадари также надолго обеспечил нейтралитет королевства Чиангмай, заключив ряд династических браков [146, с. 114]. В начале XV в. Китай, заинтересованный в развитии морской торговли со странами Южных морей, направил в Пегу посольство, которое привезло Разадари золотую печать «губернатора Пегу», знак того, что китайский император берет его под свое покровительство [15, с. 102].
После 1414 г. внешнее положение Пегу, ослабленного войной с Авой, ухудшилось. Как Сиам, так и Чиангмай, несмотря на враждебные отношения друг с другом, начали совершать набеги на Нижнюю Бирму. Но Разадари сумел отразить и эту угрозу, так же как и довести до успешного конца войну с Авой. Он был, несомненно, не только искусным дипломатом, но и выдающимся полководцем, умевшим к тому же подбирать себе талантливых генералов. Немаловажным моральным фактором в специфических условиях войн того времени было и то, что Разадари был непревзойденным мастером в поединках на слонах, лично участвовал во многих битвах. Он неоднократно посылал вызовы на поединок авским королям Минджи Свасоке и Минхкаунгу, но первый ни разу не решился вступить с ним в бой один па один, а второй бежал в первые минуты поединка и, по понятиям того времени, конечно, навсегда «потерял лицо». Для биографии Разадари, пожалуй, характерно, что он погиб в 54-летнем возрасте во время отлова диких слонов [146, с. 115]. Начиная с правления сына Разадари Бинья Дамаяза (1423— 14-26) для Пегу наступил период мирного развития и процветания, продолжавшийся до падения этого королевства в 1539 г. Пегу, имевшее выход к Андаманскому морю, вело оживленную морскую торговлю с другими странами Юго-Восточной Азии, Индией и Китаем, пошлины с которой существенно пополняли казну королей Пегу.
В XV в. сюда начинают проникать даже отдельные европейские купцы, привлеченные пегуанским рынком. В 1435 г. здесь провел четыре месяца венецианец Николо ди Конти, оставивший нам описание «весьма многолюдного города Панконии» (т. е. Пегу) (цит. по [56, с. 165]). Около 1470 г. сведения о Пегу собрал выдающийся русский путешественник Афанасий Никитин (сам он до Нижней Бирмы не доехал, но торговля этой страны его заинтересовала). Это «немаловажный порт, — писал он о Пегу, — населенный главным образом индийскими дервишами. Продукты оттуда вывозят и продают дервиши» [56а, с. 21].
Разумеется, большинство жителей Пегу были монами, но Никитина интересовало главным образом торговое сословие. Из его сообщения видно, что значительную часть купцов-экспортеров, проживавших в монской столице, составляли индийцы.
В 1496 г. в Пегу прибыли генуэзские купцы Иеронимо ди Сан Стефано и Иеронимо Адорио и пробыли здесь полтора года, не решаясь продолжать путешествие в Аву, раздираемую феодальными смутами. Ди Сан Стефано продал королю Бинья Рану II такую большую партию товаров, что тот смог расплатиться только через 18 месяцев [56, с. 165]. В 1505 г. в Пегу прибыл болонский купец Лодовико ди Вартема. Он также не смог пробраться в Аву, где по-прежнему бушевала война, но остался очень доволен пребыванием в монском государстве.
В своих мемуарах Лодовико ди Вартема писал: «Город Пегу расположен на материке, близ моря. К востоку от него — прекраснейшая река, по которой приходит много кораблей. Город окружен стенами. Здесь хорошие дома и дворцы, построенные из камня с известковым раствором (каменное гражданское строительство было редкостью в Юго-Восточной Азии. — Э. Б.). У короля очень много воинов, пеших и конных... В этой стране великое изобилие зерна, мяса всех видов и фруктов. Там много строительного леса, стволы высокие, могучие...» (цит. по [115, с. 51—52]).
Вартема получил аудиенцию у короля, продал ему кораллы и приобрел взамен рубины. «Король (Винья Ран II. — Э. Б.),— пишет Вартема, — столь человечен и прост, что с ним может беседовать даже дитя» (цит. по [56, с. 166]). Эта черта — свободный доступ к королю лица низкого звания, купца, действительно была нетипична для большинства средневековых восточных монархий. В Пегу она обусловливалась большой заинтересованностью феодальной верхушки и в первую очередь короля в развитии внешней торговли. Наряду с относительной простотой обращения пегуанские короли в то же время стремились поразить иностранных визитеров блеском своего богатства. «Он (король Пегу. — Э. Б.) носит на себе больше рубинов, чем стоит целый большой город, — писал по этому поводу Вартема, — Если смотреть на короля при свете огней, ночью, кажется, что он сияет, как солнце» [146, с. 121].
С появлением в начале XVI в. в Юго-Восточной Азии португальцев европейские описания Пегу становятся весьма многочисленными.. «Это — самая плодородная земля. Она богаче Сиама и почти такая же богатая, как Ява», — писал около 1515 г. португалец Томас Пиреш [229, т. I, с. 97].
Морская торговля Пегу велась в основном через три порта. На юго-западе — Бассейн, основной центр торговли с Бенгалом и Другими областями Индии, в центре Дагон (совр. Рангун),большой город с крупной купеческой колонией и судоверфями, где строили корабли из первосортного бирманского тика (эти корабли, в частности, сами были объектом экспорта на Яву). На юго-востоке находился крупнейший торговый центр страны — Мартабан, ведший в основном торговлю с Малаккой и индонезийскими островами [229, т. I, с. 97—98]. Главным предметом экспорта из Нижней Бирмы был рис. Его вывозили в Малакку, Пасе, Педир и другие торговые центры, где было слабо развито земледелие. Из Пегу вывозили также много лакового дерева, бензоин, рубины, серебро, растительное масло, соль, лук, чеснок, горчицу и др. Только в Малакку, Пасе и Педир из Нижней Бирмы ежегодно отправлялось 15—20 крупногабаритных торговых кораблей (джонок) и 20—30 кораблей средней емкости [229, т. I, с. 98].
Из Малахки в Пегу ввозили фарфор разных сортов, медь, олово, ртуть, киноварь, китайские шелка. В Индию из Пегу отправляли серебро и драгоценные камни, а обратно везли индийские хлопчатобумажные ткани, медь, киноварь, ртуть, опиум [229, т. I, с. 100—101].
Обширная, широко разветвленная торговля приносила Пегу большие прибыли. Богатая страна могла себе позволить (в отличие от Авы) довольно крупное храмовое строительство. В частности, в XV в. была почти завершена постройка крупнейшего религиозного памятника Бирмы — пагоды Шведагон.
Политическая история Пегу во второй четверти XV в. была небогата событиями. В 1426 г. король Бинья Даммаяза был отравлен своим братом, который взошел на трон под именем Бинья Ран I (1426—1446). В начале своего правления он совершил кратковременный поход на Аву, куда его пригласил восставший против своего сюзерена князь Таунгу [146, с. 116]. В 1430 г. в Пегу появилась бежавшая из Авы сестра Бинья Рана I Шинсобу, о видной роли которой в борьбе при дворе Авы мы уже писали. Энергичная королева вскоре стала пользоваться большим влиянием и при дворе Пегу. Умирая, Бинья Ран I оставил трон ее сыну Бинья Вару (1446—1450) [146, с. 116].
Правление Бинья Вару было кратким, однако он успел заслужить у летописцев прозвище «Справедливый». Он железной рукой подавлял всякие проявления феодального разгула. Каждый начальник, по его мнению, должен был нести прямую ответственность за преступления своих подчиненных (феодалы, конечно, сами не грабили людей на улицах, но это делала их бойкая дворня).
Однажды, как сообщает летописец, слуга одного офицера украл кольцо у уличного разносчика. Дело попало в королевский трибунал. Офицер явился к королю с ценным подарком и просьбой освободить слугу. Бинья Вару тут же приказал разрубить пополам и слугу и хозяина. Если верить летописцам, он полностью вывел в стране разбой на больших дорогах. Подобно Гаруналт-Рашиду, он часто бродил по своим владениям, переодевшись простолюдином, чем завоевал себе большую популярность. О нем даже начали складывать легенды: он не так справедлив, что даже казнил кошку, съевшую мышь, в знак того, что ни один злодей не останется безнаказанным [146, с. 116—117].
Бинья Вару сменил на престоле Бинья Чан (1450—1453), примечательный только тем, что при нем высота пагоды Шведагон была доведена до 92 м. После его смерти в живых не осталось никого из потомков Разадари мужского пола (это объясняется тем, что каждый король довольно энергично истреблял своих близких родственников, которые по совместительству являлись и крупными феодалами). Тогда собрание знати избрало на трон 59-летнюю Шинсобу (1453—1472). Это был единственный случай в истории Бирмы, хотя правительницами шанских княжеств или сельскими старостами женщины бывали. Благодаря своей мудрости Шинсобу стала национальной героиней монов. Память о ней сохранялась вплоть до XX в. Она завершила строительство Шведагона, пожаловала его монахам обширные земельные угодья и 500 рабов из военнопленных для работы на этих землях. На позолоту купола Шведагона она подарила знаменитой пагоде золотые слитки, равные ее собственному весу [146, с. 116]. Желая предотвратить династические распри, Шинсобу еще при жизни, в 1460 г., решила избрать себе преемника и соправителя. Ее выбор пал на буддийского монаха Даммазеди, входившего в свиту, с которой она бежала из Авы. Монская знать была глубоко возмущена тем, что священные королевские регалии достались простолюдину, а не кому-нибудь из ее среды. Шинсобу, однако, обладала достаточной силой, чтобы подавить всякую оппозицию в этом вопросе. Согласно летописям, она якобы переубедила недовольных, приказав вынуть бревно из настила моста и высечь на нем изображение Будды. Показав его вельможам, Шинсобу сказала: «Вы говорите, он из простого рода и не может быть вашим королем. А поглядите на эго простое дерево. Вчера оно лежало в пыли и вы попирали его ногами, а сегодня разве это не ваш Господь? И теперь вы должны склоняться перед ним» [146, с. 118]. Чтобы укрепить права Даммазеди на трон, королева прибегла, впрочем, к более принятому в феодальной среде способу — выдала за него замуж свою дочь.
Период правления Даммазеди (1472—1492) был, по-видимому, вершиной расцвета королевства Пегу. Он вел массовое религиозное строительство, верный признак того, что королевская казна была переполнена золотом. Ему не приходилось бороться с феодальными мятежами или народными восстаниями. Он обменивался посольствами с Китаем и посылал миссии в Бенгал и на Шри Ланку [146, с. 119].
Стремясь еще больше укрепить централизацию страны, Даммазеди решил провести в Пегу религиозную реформу. До этого буддисты страны были разбиты на многочисленные секты, отличающиеся формой монашеской одежды, обрядами, толкованием канонов. В 1475 г. он отправил представительную миссию из 22 видных монахов на Шри Ланку. Миссия везла с собой многочисленные драгоценные подарки королю этой страны и сингальским монахам. Ее целью было перенять стандартную форму буддизма, выработанную в древнейшем буддийском храме этого острова — Махавихаре. По возвращении миссии из Шри Ланки этот стандартный буддизм начал внедряться по всему Пегу. Инициативу Даммазеди вскоре переняли короли Авы, Сиама, Чиангмая и Лаоса, и единая «сингальская» форма буддизма в конце XV — начале XVI в. распространилась на большую часть Индокитайского полуострова [115, с. 51].
Сам Даммазеди, активно участвуя в реформе, составил сборник морально-религиозных наставлений «Даммазеди пьттон», известный в Бирме и в настоящее время [38, с. 88].
Сын и наследник Даммазеди Бинья Ран II (1492—1526) также уделял много внимания религиозным проблемам, не забывая и о мирских делах. В 1501 г. в сопровождении большой армии он совершил поход вверх по Иравади, как он утверждал, только для того, чтобы помолиться перед пагодой Швезигон в древней столице Пагане [146, с. 120]. На деле, конечно, это была демонстрация силы на территории распадающейся Авы, с целью привлечь к себе внимание удельных князей Верхней Бирмы. И, действительно, граничащее с севера с Пегу княжество Пром в начале XVI в. если не формально, то фактически стало вассалом Пегу. Здесь нашел свое убежище последний король монского государства — сын Бинья Рана II Такаютпи (1526—1539), когда Пегу внезапно пало под ударами создателя новой бирманской империи Табиншветхи.

[Laszlo]

Малайя в XIII—XIV вв.

В XIII в. и в первой половине XIV в. Малайя, бывшая ранее только периферией могущественной Шривиджайи, переживает экономический подъем. Мощный поток межрегиональной торговли, издавна шедший через Малаккский пролив, теперь ориентируется не столько на приходящие в упадок порты Суматры (где даже Палембанг утратил свое прежнее значение и из столицы превратился в провинциальный центр1 [104, с. 62]), сколько на порты Малайи. Важнейшими из них были центры, которые арабские мореплаватели называли Калах и Какулах.
В 1224 г. арабский географ Якут аль-Муштарик писал: «Аль-Калах — страна в начале Индии, на краю Китая, откуда вывозят аль-калахский свинец (олово. — Э. Б.) и мечи ,,алькальд.. отсюда (также) вывозят алойное дерево (сапан. — Э. Б.)» (цит. по [272, с. 220]). Другой арабский географ Ибн Сайд, писавший в середине XIII в., сообщает: «К юго-западу (от Явы) город Калах, известный путешественникам, а также известный своим оловом "аль-калаки"» (цит. по [272, с. 220]). Писавший полувеком позже Абуль Фида (1273—1331) дает более подробную характеристику Калаха: «Это порт всех областей между Оманом и Китаем. Отсюда вывозят олово... Это процветающий город, населенный мусульманами, индийцами и персами» (цит. по [272, с. 220]).
Калах был настолько хорошо известен арабским морякам и купцам, что даже вошел в морской фольклор. В знаменитых «Путешествиях Синдбада» из «Сказок тысяча и одной ночи» говорится: «От острова Аль-Нукус мы шли шесть дней к Калаху. Затем мы вошли в царство Калах. Это большая империя, граничащая с Индией, где находятся оловянные рудники, плантации бамбука и великолепная камфора. Царь здешний — могучий правитель, который также управляет островом Аль-Нукус, где есть город, также называемый Аль-Нукус, окружностью в два дня пути».
Другой важный порт Малаккского полуострова, существовавший в Х-XIV вв. наряду с Калахом, арабы называли Какулах. Уже около 940 г. арабский путешественник Абу Дубаф писал: «Я продолжал путь из Калаха в город Какулах, который стоит на вершине горы, наполовину выступающей в море, наполовину на суше. Жители его имеют царя, как и в Калахе. Они едят пшеницу и яйца, но они не едят рыбы и не умерщвляют животных2. У них большой дом молитвы... Они доставляют сюда корицу и затем вывозят ее в остальные части света. Дерево корицы принадлежит всем совместно и не имеет особых владельцев... У них есть обсерватория и полное знание звезд, они их тщательно изучают» (цит. по [272, с. 224]).
Посетивший Какулах 400 лет спустя знаменитый арабский путешественник Ибн Баттута застал его по-прежнему процветающим. «В порту Какулах, — пишет он, — мы застали множество джонок, готовых к пиратским набегам, а также против кораблей, которые не платят пошлин в этом порту. Какулах — прекрасный город со стеной из тесаного камня, достаточно широкой, чтобы по ней могли пройти рядом три слона. Я видел, как в город входили слоны, нагруженные алойным деревом. Этот товар там гак обычен, что его употребляют на топливо и продают друг другу по цене дров. Однако иностранным купцам они продают алойное дерево по цене один груз (слона) за штуку хлопчатобумажной ткани, которая здесь ценится выше шелковой. Корица есть здесь в разных местах, но настоящая коричная кора имеется только на западных склонах коричных холмов. Слоны здесь очень многочисленны, они есть у каждого лавочника. Все их держат, и все на них ездят» (цит. по [97, т. IV, с. 961).
Во время пребывания в Какулахе Ибн Баттута был представлен местному королю, которого он называет язычником (в первой половине XIV в. на Малаккском полуострове проживали только разрозненные группы мусульман, большинство которых составляли арабские и индийские купцы; древнейший мусульманский памятник на территории Малайи датируется 1303 г. [56, с. 155]). Король Какулаха гостеприимно принял Ибн Баттуту и содержал его на свой счет три дня. Возможно, это было связано с тем, что Ибн Баттута был послом индийского султана к китайскому императору, а авторитет Юаньского Китая в это время все еще был высок на Малаккском полуострове. В летописях Юаньской династии упоминается страна Ко-ку-ло, приносившая дань императору [97, т. IV, с. 96].
Калах с его оловянными рудниками находился, по-видимому, в районе современного Кедаха, а Какулах—на восточном побережье Малаккского полуострова в районе Келантана. Видимо, даже в эпоху расцвета Шривиджайи эти два крупнейших торговых полиса пользовались значительной долей автономии, а в начале XIII в. они явно приобрели полную самостоятельность.
Чжао Жу-гуа, писавший в 1225 г., в своем трактате «Чжу- фаиьцзи» в числе малайских вассалов Сань-фо-ци (Шривиджайи) перечисляет Пен-фен (Паханг), Тен-я-нун (Тренгану), Лин-я-су-цзя (Ланкасука), Фо-ло-ан (Куала Беранг, близ Тренгану), Дан-ма-лин (Тамбралингу, или Лигор), Цзя-ло-си (Гра- хи, у бухты Бандой) и Чжи-лань-дань (Келантан, который, так же как и Тамбралиигу, отождествляют с Какулахом). Названия, напоминающего Калах или Кедах, в этом списке нет. Относительно названных земель существует большое сомнение: были ли они в то время вассалами Шривиджайи? Многие историки считают, что этот список данников Чжао Жу-гуа механически перенес в свою книгу из работы другого китайского автора, написанной в 1173 г. [56, с. 61].
К 1230 г. относится первое документальное (эпиграфическое) свидетельство с Малаккского полуострова о том, что дело обстояло именно так. Обнаруженная в Чайе (на месте бывшего Грахи) надпись короля Тамбралинги (Лигора) Дхармараджи Чандрабхану, датируемая этим годом, во-первых, ни словом не упоминает о Шривиджайе, а носит все черты, присущие надписи независимого монарха, во-вторых, явно свидетельствует об аннексии одним бывшим вассалом Шривиджайи (Тамбралингой) другого ее бывшего вассала (Грахи). В этот период в руках Тамбралинги, по-видимому, оказался кратчайший сухопутно-речной путь через полуостров, дублирующий путь через Малаккский пролив и более выгодный экономией времени на дорогу, что сделало Тамбралингу наиболее могущественным государством Малайи [100, с. 184]. Учитывая это, мы полагаем, что более правы были те историки, которые отождествляли Какулах с Гамбралингой, а не с Келантаном.
Король Дхармараджа Чандрабхану приобрел широкую известность не только в пределах Малайи, но и на международной арене. Хроники Шри Ланки («Махавамса») и Лаоса «Джинакаламали»), а также надписи государства Пандьев в Южной Индии сообщают, что в 1247 г. Чандрабхану направил на Шри Ланку миссию с целью приобрести какую-нибудь реликвию Будды (обладание подобной реликвией резко повышало международный престиж владеющего ею монарха и часто становилось поводом для ожесточенных войн). И в данном случае дело не обошлось без вооруженного конфликта с каким-то цейлонским владетелем, видимо, не желавшим расставаться со своей реликвией. Войска Тамбралинги высадились на Шри Ланке. Реликвии, видимо, добыть так и не удалось, зато для Чандрабхану война закончилась более реальным приобретением. Он захватил часть территории Шри Ланки и основал здесь гамбралингскую колонию [98, с. 99; 171, с. 251]. Эта колония процветала до 1263 г., когда сын Чандрабхану, бывший ее правителем, затеял войну с высадившимися на Шри Ланке войсками государства Пандьев под командованием принца Джатаварма-на Вира Пандья. Тамбралингцы потерпели поражение в этой борьбе и вынуждены были признать сюзеренитет королевства Пандьев над их колонией. Чтобы изменить создавшееся положение, Чандрабхану в 1270 г. направил на Шри Ланку новую военную экспедицию. Официальной ее целью и на этот раз была добыча реликвий Будды — его зуба, хранившегося в Канди, и нищенской чаши. Но в этой войне тамбралингцы потерпели новое и очень тяжелое поражение. О дальнейшей судьбе тамбра-лингской колонии на Шри Ланке ничего не известно [98, с. 99; 100, с. 185].
Английский историк Д. Дж. Э. Холл высказал интересную гипотезу, связанную с военно-религиозной деятельностью Чанд-рабхану. Он полагает, что его повышенная активность в главном центре хинаянского буддизма Шри Ланки и стремление путем приобретения главных буддийских реликвий стать ведущим монархом буддийского мира тесно связана с политической борьбой против бывшего сюзерена Малайи Шривиджайи [56, с. 62].
Действительно, государственной религией Шривиджайи был махаянский буддизм, который в сочетании с индуизмом был также государственной религией Яванской и Кхмерской империй. Между тем на Малаккском полуострове издавна господствовал буддизм хинаяны. В течение ряда веков малые государства Малайи были практически единственным анклавом хинаянского буддизма в Юго-Восточной Азии. Шривиджайские правители, проводя свою унификаторскую политику, принуждали жителей Малайи возводить в своих городах махаянские монументы, пытались принудить хинаянистов участвовать в махаянских обрядах. Это не могло не вызвать напряженности в отношениях между жителями полуострова и суматранцами.
Положение обострилось во второй половине XII в., когда начали развертываться первые этапы религиозной революции, которая в XIII—XIV вв. потрясла весь Индокитайский полуостров. Эта религиозная революция явилась в значительной мере идеологическим оформлением тех колоссальных социальных потрясений, которые произошли там в это время. В XII в. Бирма, первое из крупных государств Юго-Восточной Азии, провела религиозную реформу хинаянского толка. Эта реформа явилась, в сущности, результатом политического союза Паганской Бирмы с Шри Ланкой против двух других крупнейших держав региона — Шривиджайи и Кхмерской империи, главных носителей махаянизма. Новая религия, хииаянизм сингальского (т. е. шриланкийского) толка, на рубеже XII—XIII вв. стала орудием идеологической диверсии союзников в западных частях Кхмерской империи и на севере Шривиджайской державы. Политические агенты Бирмы и Шри Ланки, носившие по традиции того времени монашеское платье и сами субъективно искренне убежденные в том, что несут с собой свет истинной веры, проникали на территорию нынешнего Центрального и Южного Таиланда, принадлежавшую тогда Кампучии, где среди коренного населения - монов издревле были сильны хинаянистские традиции. Активно воздействовали они и на тайские племена, широко расселившиеся в XIII в. па территории Таиланда и нынешнего Лаоса (также входившего тогда в состав Кхмерской империи).

Эти последние, как молодые варварские народы, уже отчасти знакомые с буддизмом, легко воспринимали сингальскую хинаяну, как религию, хорошо приспособленную к их новому, государственному устройству и в то же время, что немаловажно, религию враждебную государственной религии их основного врага — Кхмерской империи. Что же касается монов и жителей основной части империи — кхмеров (кхмерские народные массы, впрочем, активно включились в борьбу за хинаяну только в XIV в.), то для них новая религия была в первую очередь знаменем социальной борьбы против классового угнетения ветшающей Кхмерской державы.
То же самое относится и к жителям Малаккского полуострова, с той разницей, что они поднимали против угнетения Шривиджайи не новое, а старое, только слегка подновленное сингальской реформацией, знамя хинаяны — своей исконной религии. Таким образом, для малайцев более чем для какого-либо Из угнетенных этносов региона социальная борьба сливалась с национально-освободительной, лозунгом которой стало сохранение «веры отцов» и распространение ее на другие земли.
Здесь необходимо сделать одно отступление. В среде как западных, так и советских востоковедов господствует практически единодушное убеждение, что буддизм хинаяны был, во-первых, более «народен», более понятен и доступен для народных масс, чем буддизм махаяны, который якобы был «религией аристократии», а народные массы не обслуживал. Во-вторых, считается, что буддизм хинаяны обходился народным массам гораздо дешевле, чем буддизм махаяны, и поэтому был для них более привлекателен.
И то и другое неверно. Что касается «аристократизма» махаяны, то многие специалисты по Китаю и Тибету с такой же убежденностью считают, что «аристократична» как раз не махаяна, а хинаяна, ибо это слово значит в переводе «узкий путь», потому что хинаяна учит, как спастись отдельной личное и своими силами, т. е. с точки зрения этих специалистов является пропагандой эгоизма. Махаяна — «широкий путь», напротив, призывает верующих бороться в первую очередь не за свое личное спасение, а за всех людей, и поэтому более «демократична». Очевидно, что подобный спор о большем или меньшем «аристократизме» какой-либо религии совершенно непродуктивен.
Главная же ошибка и тех и других заключается в том, что они оставляют в стороне важное положение марксизма о том, что всякая классовая религия есть в первую очередь орудие в руках правящего класса для подавления и одурманивания трудящихся масс. Поэтому религия «только для аристократии», религия, не воздействующая на народные массы, с марксистской точки зрения есть попросту абсурд. Разумеется, и хинаяна и махаяна отнюдь не были личным достоянием правящих классов ни в древности, ни теперь, но каждая воздействовала своими специфическими средствами.
Совершенно неверной является и мысль о том, что хинаяна в принципе (т. е. всегда) обходилась народу дешевле, чем махаяна. В Паганской Бирме, на родине реформированного хинаянского буддизма в Юго-Восточной Азии, храмовое строительство обходилось ничуть не дешевле, чем в Кампучии или на Яве. Недаром Наган называли городом пяти тысяч храмов. А в купечески прижимистой Шривиджайе храмовое строительство было незначительным, можно сказать ничтожным по сравнению с первыми тремя странами3.
Когда в последней четверги XIII в. дряхлое раннеклассовое Паганское государство рухнуло под ударами монголов, храмовое строительство сразу же прекратилось, хотя религия не переменилась. В то же время на территории бывшей Кхмерской империи в XIII—XIV вв. расходы на храмовое строительство действительно резко упали в связи со сменой махаяны хинаяной, по это было только одним из многих проявлений постигшего эту землю социального потрясения, приведшего к значительному снижению норм эксплуатации, по крайней мере на столетие.
Вернемся теперь к событиям на Малаккском полуострове. В 1280 г. на границах Малайи появились войска нового таиландского государства Сукотаи. Казалось бы, Тамбралинга, как естественный гегемон всех малайских княжеств, должна была бы возглавить сопротивление новому захватчику. Казалось бы, она могла бы даже, как это нередко случается в истории, обратиться за помощью к бывшему врагу (Шривиджайская империя на Суматре к этому времени распалась на восемь государств) [29, с. 177]. Однако престарелый Чандрабхану избрал иную политику. Он вступил в союз с сукотайскпм королем Рамой Камхенгом и добровольно принес ему вассальную присягу. Более того, он со своими войсками активно участвовал в войне, которую Рама Камхенг вел против наследника Шривиджайи — Малайю (со столицей в Джамби). Эта война носила ожесточенный характер. В «Истории Юаньской династии» в связи с прибытием в Пекин посольства Рамы Камхенга в 1295 г. сообщается, что «в течение долгого времени Сиам и Малайю взаимно истребляли друг друга, но теперь Сиам покорил Малайю» (цит. по [56, с. 62]).
Быстрое подчинение, а энергичная поддержка Рамы Камхенга со стороны Чандрабхну, а также, по-видимому, и других малайских князей легко объяснимы, если исходить из конкретной исторической обстановки того времени. Держава Рамы Камхенга, как уже говорилось, была полупатриархальным, варварским государством, возникшим на обломках гораздо более жесткого к угнетенным массам строя. Норма эксплуатации при Раме Камхенге была значительно ниже, чем веком раньше или веком позже. Вассальные государства он облагал лишь номинальной данью. При этом в своей знаменитой надписи 1292 г. Рама Камхенг провозгласил свободу торговли, отмену обременительной государственной регламентации и тяжких налогов с купцов. Такая программа не могла не импонировать малайским торговым полисам. Входя в состав державы Рамы Камхенга, они не теряли почти ничего, приобретали же весьма многое. Война против Суматры также была для них кровным делом. После завоевания восточного берега этого острова Тамбралинга и другие добровольные вассалы Сукотаи, опираясь на силу тайских войск, фактически стали хозяевами всего пролива. Вся торговля между Индией и Китаем, а также большая часть внутрирегиональной торговли вновь оказались в одних руках.
После смерти Рамы Камхенга в 1318 г. Сукотаи довольно быстро пришло в упадок, и малайские полисы снова восстановили свою независимость. На первую половину XIV в., видимо, приходится наибольший расцвет Калаха и Какулаха. К середине столетия, однако, на первое место в Малайе постепенно выходит новый торговый центр — Тумасик (Сингапур), основанный в 1299 г. настоящим или мнимым потомком махараджи Шривиджайи Шри Три Буаном [54, с. 37—38].
Как сообщает малайская хроника «Седжарах Мелаю», «... Сингапур стал большим городом, куда приходили многие чужеземцы, так что слава о городе и его величии разошлась по всему свету» (цит. по [54, с. 38]). В 1349 г. китайский географ Ван Да-юан описывал Тумасик (Сингапур) как крупный торговый порт и не менее крупный пиратский центр, контролировавший Малаккский пролив [280, с. 42].
До середины XIV в. Малайя не испытывала серьезной угрозы извне. В конце 1330-х годов раджа Сингапура без особого труда отразил набег с севера флота тайских феодалов (очевидно, из княжества Ратбури). С востока Малайе также не грозила тогда особая опасность, так как возникшая в конце XIII в. на Яве империя Маджапахит еще не начинала своей экспансии в район проливов. Однако вскоре после визита Ибн Баттуты в Какулах долгому процветанию малайских полисов пришел конец.
В 50-х годах XIV в. только что возникшая новая таиландская держава Сиам (Аютия), в отличие от Сукотаи бывшая уже зрелым классовым государством, и Маджапахит почти одновременно вторглись в Малайю. Два феодальных хищника долго терзали страну. В огне этих войн померкла слава Калаха и Какулаха. После Ибн Баттуты уже ни один путешественник больше о них не упоминает. Жестоко пострадал и Тумасик. В 1362 г. император Маджапахита потребовал от Тумасика, где правил раджа Шри Пикром Вира, признать себя вассалом островной империи. Шри Пикром Вира отверг это требование. Тогда маджапахитские войска взяли город штурмом, разрушили его и перерезали большую часть населения. Тумасик долго не мог оправиться от этого погрома. В 1365 г., согласно яванской поэме «Нагаракертагама», Маджапахит владел всем Малаккским полуостровом вплоть до перешейка Кра. Советский историк В. А. Тюрин, однако, считает, что Прапаньча, автор «Нага-ракертагамы», преувеличивает, и Маджапахиту принадлежала только южная часть Малайи; северная часть находилась под властью Сиама [54, с. 38]. В 1389 г. после смерти Махараджи Хайям Вурука позиции Маджапахита сильно ослабли. Сиам, видимо, воспользовался замешательством, вызванным сменой монархов в соперничающей державе, и захватил все маджапахитские владения на полуострове. Во всяком случае, в 1390 г. в Тумасике уже сидел сиамский губернатор.
В том же году па малайской арене появился новый политический деятель, которому предстояло сыграть видную роль в истории этой страны. Этот деятель, судя по его имени — Парамешвара (что означает принц-консорт), был зятем маджапахитского императора Хайям Вурука. В качестве вассального князя он управлял Палембангом до 1389 г., а в этом году, после смерти Хайям Вурука, он поднял восстание против власти Маджапахита. Восстание, однако, вскоре было подавлено войсками империи и 46-летнему Парамешваре пришлось бежать с Суматры с несколькими своими приверженцами и начинать жизнь сначала.
В 1390 г. Парамешвара прибыл в Тумасик. Здесь он был радушно встречен сиамскими властями, которые, очевидно, рассчитывали использовать его в дальнейшей борьбе против Маджапахита в районе Суматры. Парамешвара, однако, не оправдал этих надежд. Уже через восемь дней после прибытия он произвел государственный переворот, убил сиамского губернатора и провозгласил себя князем Тумасика [229, т. II, с. 232]. Такой стремительный ход событий, видимо, объясняется тем, что местное население, тяготясь сиамским господством, предпочло единокровного князя (на обоих берегах Малаккского пролива говорили на малайском языке) чужеземному наместнику.
Тумасик стал, таким образом, первой свободной территорией Малайи в конце XIV в. Парамешвара продержался здесь пять лет, но в 1395 г. войска Сиама и его вассалов нанесли ему поражение и вновь оккупировали Тумасик. После этого Парамешвара с немногими приверженцами вновь бежал в малозаселенный район Малайи на р. Муар. Он еще несколько раз менял место своего лагеря, прежде чем рыбаки-селаты пригласили его обосноваться в маленькой деревушке «Пять островов», которую он переименовал в Малакку [185, с. 108; 229, т. II, с. 233—234].

[ГлебМинский]

To view the link Register
Как балийскому принцу удалось восстановить разбитый шривиджайцами Матарам и помириться с ними на своих условиях? Что заставило его разделить своё возрождённое царство и отречься от престола? И как работала система динамического равновесия в Нусантаре?

Продолжаем наш индонезийский сериал с кандидатом исторических наук, заведующим кафедрой китайской филологии и преподавателем кафедры истории стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии ИСАА МГУ Марком Юрьевичем Ульяновым.

[ГлебМинский]

Уже выкладывал, но повторюсь.

To view the link Register

[Laszlo]

Spice must flow. Кратчайшая история Индонезии. Ч. 1 С древнейших времён до второй половины XVII в.

[Laszlo]

Малайское царство Шривиджая

Why Did The Cholas Invade The Srivijaya Empire?

Пью - городская цивилизация раннесредневековой Мьянмы.

[Laszlo]

Архитектура, религия и литература Средневековой Явы. Марк Ульянов.

Экономика средневековой Индонезии. Марк Ульянов.

[Laszlo]

[Laszlo]