[Александрович]

обсуждая операции и военную технику, мы часто забываем о том кто непосредственно управлял этой самой техникой и был исполнителем замыла командования.
Предлягаю поговорить о солодатах второй мировой. Как ожи жили на фронте, о чём думали, за что сражались, каковы были их идеалы и отношение к врагу.

[Manticora]

To view the link Register

Quote

Когда называют имя Анатолия Папанова, вспоминаешь добродушное лицо актера, неповторимые интонации его голоса, блистательные роли, сыгранные большей частью в комедийных фильмах и спектаклях Театра сатиры. Но также встают в памяти и его роли в военных фильмах. Ведь о войне Анатолий Дмитриевич знает не по наслышке. И лучше всего о его фронтовых годах расскажет только он сам.

[Тварий фон Мелкатор]

Из воспоминаний Александра Шумилина "Ванька ротный".

Spoiler (expand)

И вот тихо и медленно, едва различимо по небу и снежному полю поползла светлая полоса. Я ещё раз связался по телефону с комбатом, он подтвердил мне сигнал начала атаки.
— Два выстрела из пушки! Увидишь два разрыва шрапнели над деревней, и сразу поднимай своих людей!
Все ждали рассвета и начала атаки, каждый по-своему. Но сигнала к наступлению не было.
Прошло ещё некоторое время. Снежное поле постепенно светлело. Серая дымка над деревней рассеялась. Между домами забегали немцы. Они как-то вдруг всполошились, замахали руками и стали кричать. До нас долетали их чистые гласные: — «Ля, ля, ля!».
Я взглянул левее деревни на снежную линию горизонта. Почему я взглянул туда, сказать не могу. Вершина снежной высоты поднималась над деревней, а вниз по дороге с этой высоты, в направлении деревни, медленно двигались какие-то чёрные точки. Вот они сползли к деревне, и их можно было уже различить. Нарастающий гул моторов был слышен издалека. Немцы на гусеничных тягачах тащили зенитные орудия в деревню.
— Один, два, четыре! — считаю я. Вот ещё четыре и четыре выползают из-за края вершины. В цепи наших солдат появилось движение. Солдаты, подняв головы, смотрели на зенитки.
Первые тягачи уже вползали в деревню, а по дороге на ухабах ещё ворчали моторы и пускали черные клубы дыма за собой.
Первая батарея выползла между домов. Тягачи отцепили, орудия развернули, и все застыли на месте. Остальные надрывно ревели моторами и, не торопясь, растекались по деревне.
— Вызывай батальон! — крикнул я телефонисту.
Телефонист, вытаращив глаза, лихорадочно закрутил ручкой, он начал стучать по клапану трубки, но телефон не отвечал.
— Ни одного выстрела с немецкой стороны! Кто мог перебить провод?
— Крути, не переставая! — приказал я ему.
Там, на другом конце провода кто-то упорно молчал. Никто не хотел брать на себя ответственность и дать приказ ротам отойти.
Немцы не торопились. Они всё делали по науке. Приводили к бою зенитные батареи. Они хотели сразу и наверняка ударить по лежащей в снегу нашей пехоте. Тем более, что мы лежали и не шевелились.
Сигнала на атаку не было. Приказа на отход не последовало. Немцы, видно, удивились на наше упорство и бестолковость. Лежат, как идиоты, и ждут, пока их расстреляют в упор! Наконец, у них лопнуло терпение.
Зенитка, — это не полевое орудие, которое после каждого выстрела нужно снова заряжать. Зенитка автоматически выбрасывает целую кассету снарядов. Она может стрелять одиночными, парными и короткими очередями. Из ствола зенитки от одного нажатия педали вылетают сразу один раскаленный трассирующий, а другой — фугасный снаряд. По каждому живому солдату, попавшему в оптический прицел, немцы стали пускать их сразу по два, для верности. Один трассирующий, раскаленный, а другой невидимый, фугасный. Они сначала стали бить по бегущим. Бегущий делал два-три шага, и его разрывало зарядом на куски.
Сначала побежали телефонисты, под видом исправления обрыва на проводе. Потом не выдержали паникеры и слабые духом стрелки. Над снегом от них полетели кровавые клочья и обрывки шинелей, куски алого мяса, оторванные кисти рук, оголенные челюсти и сгустки кишок. Тех, кто не выдержал, кто срывался с места, снаряд догонял на третьем шагу. Человека ловили в оптический прицел, и он тут же, через секунду исчезал с лица земли. Взвод Черняева однажды побежал под обстрелом. Они знали, чем потом обернулось это. Мои солдаты лежали, посматривали на меня, на немецкие зенитки и разорванные трупы бежавших.
Ординарец отполз несколько в сторону, он хотел посмотреть, что там делается на краю кустов. Но любопытство сгубило его. Вот он вдруг встревожился, перевернулся на месте и в два прыжка оказался около меня. И не успел он коснуться земли, как его двумя снарядами ударило в спину. Его разорвало пополам. В лицо мне брызнуло кишками.
Зачем он поднялся и бросился ко мне?
— Товарищ лейтенант! Там… — успел он выкрикнуть перед смертью.
Красным веером окрасился около меня снег. Жизнь его оборвалась мгновенно.
Появились раненые солдаты. Они ползли, оставляя за собой кровавый след на снегу. В оптический прицел они были хорошо видны. Очередной двойной выстрел добивал их на пути.
Лежавший рядом телефонист вытаращил на меня глаза. Я велел ему лежать, а он меня не послушал. Я лежал под деревом и смотрел по сторонам, что творилось кругом. Я лежал и не двигался.
Телефонист был убит при попытке подняться на ноги. Снаряд ударил ему в голову и разломил череп надвое, подкинул кверху его железную каску, и обезглавленное тело глухо ударилось в снег. Откуда-то сверху прилетел рукав с голой кистью. [Она, как] Варежка, как у детей, болталась на шнурке. Пальцы шевельнулись. Оторванная рука была ещё жива.
Все, кто пытался бежать или в панике рвануться с места, попадали в оптический прицел. Я смотрел на зенитки, на падающих в агонии солдат, на пулемётчиков, которые за своими «Максимами» уткнулись в снег. Пулемётчики лежали и не шевелились.
На какое-то мгновение стрельба прекратилась. Теперь по открытому снежному полю никто не бежал. Немцы шарили окулярами по полю, пытаясь выхватить из фона снежных сугробов очередную жертву.
И вот новый удар разбил ствол и щит станкового пулемета, обмотанного марлей и куском простыни. Приникшие к снегу, тела пулемётчиков приподнялись и откинулись мертвыми в сторону.
Взвод младшего лейтенанта Черняева лежал в кустах левее меня. Вдруг солдаты зашевелились, и я увидел перед ними немцев с автоматами в руках. Они незаметно спустились с обрыва и шли по кустам туда, где лежали солдаты Черняева. Вот что хотел мне сообщить ординарец.
Выскочить из кустов на открытое поле было немыслимо. По кустам немцы вели беглый огонь из зениток. Но огонь их был не прицельным, и большинство солдат пока были живы. Но вот град снарядов заскользил по самому снегу. В кустах у Черняева появились убитые и раненые. Я увидел, как несколько уцелевших солдат поднялись на ноги и подняли руки кверху.
Из оружия я имел при себе только один пистолет. Автомат ординарца куда-то отбросило. Стрелять из пистолета по немцам было бесполезно. Я достал пистолет, хотел даже прицелиться, но раздумал и положил его за пазуху. Немцы шли вдоль кустов в моём направлении.
Шли, не торопясь, и часто останавливались. Они поддевали сапогами лежащего, нагибались и рассматривали убитых солдат. Потом снова шли и опять останавливались, собирались кучей вокруг лежащего в снегу. Обступали его со всех сторон, начинали галдеть и подымали на ноги раненого.
Мне нужно было что-то срочно предпринять. Медлить было нельзя. Немцы с каждым шагом всё ближе приближались ко мне. И я, не выпуская створа ветвистого дерева, покрытого пушистым белым налётом инея, стал пятиться задом по снежному полю. Я полз, не останавливаясь, не делая передышки, посматривая на ствол дерева и зенитки, прикрытые белыми ветвями. И в то же время я не спускал глаз с немцев, которые шли по кустам.
Если бы немцы оторвали свои взгляды от лежавших на снегу раненых и убитых солдат, то они бы сразу же заметили меня. Но немцы были заняты своим кровавым делом. Они смотрели себе под ноги, переходили с места на место, что-то извлекали из солдатских карманов, добивали раненых и фотографировали тела убитых. Взгляд немцев был прикован к кровавой тропе, и это позволило мне отползти от них на приличное расстояние. Но в первый момент они были от меня в шагах двадцати.
Я полз по глубокому снегу, не как солдат, по-пластунски, головой вперёд, а пятился задом как рак, интенсивно работая руками и ногами и всё это время смотрел на дерево, и старался не уйти из его створа в сторону.
Я выбился из сил. Было трудно дышать. Я вытирал глаза рукавом и тут же снова обливался потом.
— Это тебе не по-пластунски ползать, — подумал я.
От кустов до леса было километра три. Снежное поле всё время поднимается в гору. Я твёрдо знал, что отползая по снегу задом таким нелепым и неестественным образом, я не выйду из створа пушистого дерева.
Если немцы, идущие вдоль кустов, остановятся и пристально глянут в мою сторону, я могу затаиться в снегу. Мне видно дерево, зенитку и всю группу немцев.
Вот параллельно моему направлению метрах в двадцати в стороне идет кровавый след на снегу. Вдавленный снег с кровавыми полосами.
Примятая борозда местами чистая, а местами с большими кровавыми подтеками. Кто-то раньше меня здесь прополз. Здесь раненый отдыхал, под ним [собиралась] лужа крови, здесь он с усилием полз, — размытые полосы крови.
Но вот он и сам лежит в конце борозды. Я подползаю к лежащему, он в окровавленном маскхалате. Вглядываюсь в бледное, землистого цвета лицо и невольно вздрагиваю. Это командир 4-й роты Татаринов.
Он откинулся на спину. Рот у него открыт. Глаза неподвижно уставились в небо. В небе не увидишь родную Сибирь. Капюшон маскхалата был откинут. Он лежал без шапки, и волосы его чуть шевелились на ветру. И это меня в первый момент обмануло. Мне даже показалось, что он ещё жив, просто лежит, отдыхает и копит силы. Я повернул в его сторону и хотел, было, ползти к нему. Но, взглянув в лицо, я увидел. У меня при выдохе изо рта вырывался белый пар. А он лежал с открытым ртом без всякой струйки выдоха на морозе. А должен был часто и тяжело дышать.
Что-то мелькнуло сбоку в глазах. Я обернулся. Смотрю, — с правого фланга из снега выскочили вдруг человек двадцать солдат, выскочили и врассыпную бросились бежать в разные стороны. И в тот же миг по ним ударили из всех зениток. Что заставило их вскочить и бежать по глубокому снегу в открытое поле? Немцев с автоматами с той стороны не было видно. Эти вспорхнули, как стая воробушков и попадали в снег. От них полетели только клочья шинелей.
Вот ещё и ещё мелкие группы соседнего батальона, поддавшись порыву, разлетелись на куски. Ни один не ушёл с открытого поля.
Смерть хватала их сразу мертвой хваткой. Одни исчезали сразу, разлетевшись на куски, другие оставались лежать неподвижно. Они делали последние вдохи и угасали, теряя сознание. Кошмарное кровавое побоище было в разгаре. Оно не для одной сотни солдат навсегда остановило время. Наступила зловещая тишина.
Я лежал в снегу, тяжело дышал, зная, что мне нужно ещё ползти. Но передо мной неожиданно выросла во весь рост идущая по глубокому снегу, фигура солдата. Пожилой солдат был без маскхалата, без винтовки, в серой шинели. Он медленно, не торопясь, как бы показывая, что он заколдован от зениток, шёл, размахивая руками, и потрясая в воздухе кулаком. Он останавливался, выкрикивал ругательства. На лице у него было остервенение и возмущение всему тому, что ему пришлось пережить и увидеть на белом снегу.
Он то и дело останавливался, опускался на колени, подымал руки к небу и неистово стонал.
Немцы, вероятно, наблюдали за ним. Они развлекались необычным представлением. Они видели перед собой человека, презревшего зенитные снаряды и смерть. Они не стреляли в него.
Кругом всё живое давно было мёртвым. Всё, что шевелилось и двигалось, мгновенно расстреливалось. А этот шёл и только он один, забавляя их, двигался во весь рост по снежному полю. Немцы, видно, хотели оставить его, как свидетеля, чтобы он поведал нашим в тылу.
Когда солдат поравнялся со мной, он остановился и с сожалением посмотрел на меня. Сделав движение рукой в сторону леса, он как бы приглашал меня встать и пойти вместе с ним, потом он обернулся в сторону немцев и погрозил им кулаком. Его невидящие глаза остановились на мне. Он стоял, не шевелился и о чём-то думал. Потом он отвернулся от меня, сплюнул на снег и пошёл дальше к лесу. Его костлявая, в замусоленной солдатской шинели фигура, как бы нехотя, переступала по глубокому снегу.
Но вот он остановился, вспомнил о чём-то, резко повернул голову в мою сторону и пальцем показал мне на лежащего Татаринова.
Я понял двояко. Или меня здесь на снегу ждёт такая же участь, или он солдат из роты Татаринова.
Его сухопарая, сгорбленная фигура ещё долго маячила над снежной равниной. Я посмотрел ему вслед и совсем забыл о немцах. Но вот солдат дошёл до опушки леса и скрылся в лесу. Туда, как к заветной цели, никто из бегущих от смерти пока не дополз и не дошёл. Четыре сотни солдат нашего полка оставили после себя кровавое месиво.
Вот, как случается на войне. Вот, какой ценой люди платили за нашу русскую землю.
Снежное поле, по которому я полз, всё время поднималось в сторону леса. Все, кто полз, лежал и бежал видны были теперь, как на ладони. Если бы не дерево, которое закрывало меня от зениток, я бы остался с солдатами лежать на этом кровавом поле.
Я огляделся и снова пополз. И вот дерево стало как-то стремительно уходить вместе с полем в низину. Немецкие зенитки уже маячили на кончиках белых веток.
Я повернул голову к лесу и увидел перед собой небольшой бугорок. За ним, вспомнил я, начиналась та самая лощина, в которой мы ночью получали боевой приказ.
Расстояние до зениток было приличное. Может, они перестали в оптику смотреть. Я прополз ещё метров десять, взглянул на снежную складку, что была впереди и решил броском перебежать через неё. Там, в лощине, можно будет снова отдышаться.
Развернувшись на месте, я уплотнил коленками снег для ног, подогнул под себя колени, сжался в комок, вздохнул несколько раз глубоко, собрал последние силы и бросился через бугор.
Не успел я сделать и трёх шагов по глубокому податливому снегу, как почувствовал тупой удар сзади по голове. Меня как будто кто-то сзади ударил поленом. Удар пришёлся с правой стороны головы.
Снаряд рванул капюшон с головы. Я видел, как раскалённый, он пролетел мимо меня. От удара я завертелся на месте, перелетел через голову и скатился в лощину. В этот миг я стал терять сознание.
Боли от удара не было. Я смотрел кругом и ничего не видел. Передо мной ни белого снега, ни тёмного леса. Где-то в глубине сознания вспыхнул яркий, как солнце огонь. Вот он, розово-красный, потом красно-желтый и, наконец, зеленый. Чувство пространства и времени оборвалось. Через некоторое время я почувствовал, что сижу на снегу. Что же произошло? Сколько времени прошло с момента удара? Небо уже темнело.
В тот момент, когда я летел через сугроб, между ног у меня пролетел второй снаряд. Он разорвал маскхалат в неприличном месте, но живого тела, к счастью, не задел. Был бы я хорош, если он на пару сантиметров взял повыше.
Я осмотрелся кругом. В лощине никого. Скинул варежку, она завертелась на шнурке. Сунул руку под шапку и ощупал ухо. Взглянул на ладонь, и она окрасилась всеми цветами радуги. Это не кровь, подумал я. Если ладонь цветная, то кровь должна быть чёрная. Ещё раз пошарив за ухом, я встал и, пошатываясь, пошёл к лесу. Поглядев назад, я не увидел за снежным бугром ни деревни, ни кустов, ни немецких зениток.
Планшет с картой и пистолет были на месте. За пазухой на груди, под рубахой маскхалата, на тонком ремешке болтался фотоаппарат немецкого майора. Я сдернул его с шеи и запустил в сугроб. Я не хотел его нести на себе, сдавать полковым, слышать от них упреки и оправдываться перед ними. Всё прошлое как-то оборвалось.
Вытерев ладонью потное лицо, я направился к лесу, хватаясь за торчащие из снега кусты. Путь от деревни был короткий. Считай два, три километра, а ползти пришлось почти целый день.

[Manticora]

To view the link Register

[серый волк]

Ветеран Великой Отечественной войны Юрий Владимирович Никулин:

«Война — трудная тема. Вернее, не тема. Жизнь. На съёмках фильма «Они сражались за Родину» даже запах войны вспомнил. Опять махорку начал курить, козью ножку крутить научился заново. Нет красок на войне. Это самое страшное, когда люди убивают людей», — сказал однажды Юрий Владимирович в интервью. На фронт он ушёл 17-летним. Такой уж жребий выпал тому поколению: вместо вузовской скамьи, вместо новой взрослой жизни после выпускного бала услышать в чёрном репродукторе страшное: «война». Воевал Никулин на одном из самых тяжёлых фронтов — Ленинградском. «Мы стояли в обороне всю блокаду, все 900 дней до начала наступления. Как выдержали это, одному богу известно».
Семь лет, проведённых на фронте, невозможно забыть. И эти воспоминания о войне — в потрясающе правдивых образах, которые он создал на экране. В его бойце Некрасове из «Они сражались за Родину», в Лопатине из «20 дней без войны», в Иорданове из фильма «Когда деревья были большими»… Как настоящий большой артист, он выразил всё, что пережил, своим искусством. Гениальный клоун, человек, рядом с которым было светло.
Военная биография:

Spoiler (expand)

В декабре 1939 года грянула война с Финляндией. Наш герой, как и многие его сослуживцы, написал заявление: "Хочу идти в бой комсомольцем". Однако участвовать в боевых действиях зенитной батарее Никулина так и не привелось. Они находились под Сестрорецком, охраняя воздушные подступы к Ленинграду, а почти рядом с ними шли тяжелые бои по прорыву обороны финнов - линии Маннергейма. Именно в то время наш герой сильно обморозил себе ноги - когда тянул линию связи от батареи до наблюдательного пункта. 12 марта 1940 года война с Финляндией закончилась.
Одним из увлечений Никулина еще со школьных времен было коллекционирование анекдотов (собирать он их начал с 1936 года). К началу армейской службы в его обширной коллекции было уже около 600 анекдотов на самые различные темы. И в армии с ним произошел такой случай. Некий старослужащий Гусаров поспорил с ним на десять пачек папирос "Звездочка", кто больше из них знает анекдотов. Условия спора были такими: один начинает и если другой этот анекдот знает, то надо начинать другой. Начал Гусаров. Однако наш герой стал прерывать его после каждого анекдота: знаю, знаю... Гусаров не выдержал и отдал право рассказа сопернику. И Никулина понесло. В течение двух часов (!) он рассказывал анекдоты, и ни один из них Гусаров не знал. Так продолжалось до четырех утра, причем к этому времени наш герой не дошел и до половины своей коллекции. Все, наблюдавшие за этой дуэлью, уже устали смеяться и стали постепенно, один за другим, засыпать. Наконец не выдержал и сам Гусаров. "Ладно, кончай травить, я проиграл", - заявил он и обессиленный свалился на кровать.
На втором году службы Никулин заболел плевритом, и его, после лечения в госпитале, на время перевели с батареи санитаром в санчасть. Там он пробыл около года, после чего вновь вернулся в родную батарею. А в апреле 1941 года стал готовиться к демобилизации. Но попасть домой нашему герою тогда было не суждено. 22 июня 1941 года началась война.
Юрий Никулин рассказывает: "Я тогда служил под Репином. С утра 22 июня мы с моим приятелем Боруновым получили свои солдатские 10 рубликов, взяли бидончик и пошли за пивком. Помню, оно стоило что-то около 2 рублей. Идем себе спокойно, как вдруг женщины прямо накинулись на нас. Обступили и давай расспрашивать: "Солдатики, а это правда, что война началась, правда, что немцы на нас напали?" И тут в 12 часов выступление Молотова по радио, все вопросы сами по себе отпали. Какое тут к черту пиво, мы ноги в руки - и бегом на батарею. В первый же день мы из своих 85-миллиметровых орудий открыли по немецким самолетам огонь. Эти гады закидывали Финский залив глубинными минами. Мы тогда ни одного не сбили, а вот наши соседи один самолет все-таки завалили...
До весны 1943 года Никулин воевал в составе зенитной батареи под Ленинградом. Дослужился до звания старшего сержанта. Затем он заболел воспалением легких и попал в госпиталь в Ленинграде. Пролежал там две недели, после чего был определен в 71-й отдельный дивизион, который стоял под Колпином. Однако в новую часть наш герой так и не прибыл. В тыловых частях, примерно в 10 километрах от дивизиона, его контузило взрывом снаряда. И вновь - госпиталь, лечение. После выздоровления его отправили в 72-й отдельный зенитный дивизион все под тем же Колпином.
Юрий Никулин вспоминает: "Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно. Все дело в том, как этот страх проявляется. С одними случались истерики - они плакали, кричали, убегали. Другие переносили внешне спокойно...
Но первого убитого при мне человека невозможно забыть. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. Вдруг рядом с нашим орудием разорвался снаряд, и заряжающему осколком срезало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар идет из котелка, а верхняя часть головы срезана, как бритвой, начисто...
Каждый раз, когда на моих глазах гибли товарищи, я всегда говорил себе: "Ведь это же мог быть и я".
Служил у нас чудесный парень, Герник. Как-то ночью над нашей позицией пролетел самолет и сбросил небольшую бомбу примерно в сорока-пятидесяти метрах от того места, где спал Герник. Бомба взорвалась, и крошечный осколок пробил ему голову, угодив прямо в висок. Так во сне Герник и умер. Утром будим его, а он не встает. Тогда и заметили маленькую дырочку. Положи он голову на несколько сантиметров правее - остался бы жив.
А смерть командира орудия Володи Андреева... Какой был великолепный парень! Песни пел замечательные. Стихи хорошие писал и как нелепо погиб. Двое суток мы не спали. Днем отбивались от эскадрилий "юнкерсов", которые бомбили наши войска, а ночью меняли позиции. Во время одного переезда Володя сел на пушку, заснул и во сне упал с пушки. Никто не заметил, пушка переехала Володю. Он успел перед смертью только произнести: "Маме скажите...
Победу Никулин встретил в Прибалтике. Однако домой он попал не скоро. Демобилизацию проводили в несколько этапов, и до нашего героя очередь дошла только через год после окончания войны. Он уволился из армии 18 мая 1946 года. Самое интересное, что когда он прямо с Рижского вокзала позвонил домой, то взявший трубку отец предложил ему... встретиться на стадионе. В тот день "Спартак" играл очередной матч с "Динамо".

[Manticora]

На моей любимой радиостанции "Звезда" была открыта страница памяти To view the link Register
Очень примечательное событие.

[Tiberius S. Gracchus]

Я не нашел другой темы, где бы это было бы уместнее. Интервью с Даниилом Граниным, моим тезкой, земляком и фронтовиком. Человеком - которому аплодировал бундестаг. Глубоко уважаемая мною личность. И я приведу текстовую версию (но дам ссылку и на звуковой файл), хотя сам слушал звук, и, правда, в некоторых эпизодах слезы на глаза наворачиваются... Но не буду. Читайте (слушайте) сами.
To view the link Register

Spoiler (expand)

Н.Дельгядо
― Добрый день, дорогие друзья. Мы находимся в импровизированной студии радио «Эхо Москвы», федеральное бюро «Эхо Москвы» в Петербурге. И эта импровизированная студия сегодня располагается в Комарово. Нас любезно согласился принять Даниил Александрович Гранин и поговорить с нами о новой книге. Книжка вышла в издательстве «Вита Нова» – это новое издание книги «Мой лейтенант» в иллюстрациях замечательного художника Александра Траугота. Мы очень рады, что эта книга, которая уже пользуется известностью и которая уже получила премию «Большая книга», теперь существует и в таком иллюстрированном виде с параллельным рядом видения художника этой книги.

Послесловие к этой книге написал Никита Елисеев. И сегодня в этой импровизированной студии нахожусь я, Наталья Дельгядо и Никита Елисеев.

Н.Елисеев
― Здравствуйте.

Н.Дельгядо
― Добрый день. И Даниил Александрович Гранин. Здравствуйте, Даниил Александрович.

Д.Гранин
― Добрый день.

Н.Дельгядо
― Спасибо огромное за то, что вы согласились с нами побеседовать.

Н.Елисеев
― Спасибо. Даниил Александрович, ну, первый вопрос по поводу этой книги, по-моему, совершенно… Он немножко, может быть, нелеп, но тем не менее. Почему вы решили написать эту книгу? Почему в наше время вы обратились к теме войны? Вот, можете вы так?

Д.Гранин
― Да. Я обратился, потому что это была моя война, про которую никто не мог написать. Она была войной, в основном, окопной, которая имеет свою специфику, совсем другую, чем война, о которой рассказывали (наступательные операции и так далее).

Кроме того, была одна очень интимная для меня причина. Это то, что мои однополчане, большей частью погибшие, понятия не имели о том, победим мы или не победим.

Они уходили из жизни в очень тяжелые времена, почти всегда безнадежные, казалось бы. И мне хотелось им через эту книгу сказать, что, все-таки, вы погибли не зря, мы победили. Это чисто такое… Называйте «мистика», как угодно – мне всё равно.

Н.Елисеев
― А скажите, вы сознательно назвали свою книгу «Мой лейтенант», почти так же, как была названа в свое время подвергнутая острой партийной критике ваша книга «Наш комбат»? У вас какая-нибудь была перекличка с той книгой? Или это получилось у вас случайно? «Мой лейтенант», «Наш комбат».

Д.Гранин
― Да, можно считать, что это не умышленно.

Н.Елисеев
― Не умышленно? Подсознательно, наверное? А скажите, можно вас спросить так? А как вы относитесь к современной моде на георгиевские ленточки, на надписи на капотах машин «Спасибо деду за Победу» и прочее? Вот, как вы как ветеран, один из немногих оставшихся в живых ветеранов относитесь к этой волне?

Д.Гранин
― Да, в общем, спокойно отношусь. Что-то в этом есть такое, теплое, как-то люди хотят выразить свое отношение, свое приближение к этим дням, к этой памяти.

Вообще хочу сказать, что на меня произвела огромное впечатление вот эта стихийная демонстрация по всей России «Бессмертный полк». Это редчайший пример нашей истории, когда всё было снизу (пошло). Не так, сверху, не так с помощью принуждения, сколько… Я видел очереди, которые стояли в фотоателье. Это всё было удивительно как-то сердечно (вся эта стихийная, огромная, во всяком случае в Питере, демонстрация).

Н.Дельгядо
― Ну, вот, к вопросу о том, что идет сверху. Сейчас решается…

Д.Гранин
― Сверху?

Н.Дельгядо
― Ну, к вопросу о том, что идет сверху. Вы говорите, что то, что идет снизу…

Д.Гранин
― Я говорю, что это снизу.

Н.Дельгядо
― Это было снизу, да. Вот, я про другое. У нас в Петербурге сейчас решается судьба музея блокады, и я так понимаю, что судьба эта решается в отрицательную сторону, что музей блокады не будет в Петербурге.

ГРАНИН: На меня произвела огромное впечатление стихийная демонстрация по России «Бессмертный полк»
Q96
Н.Елисеев― Новый музей блокады. В 2014 году обещали построить новый интерактивный музей.
Д.Гранин
― Да. Ну и что?

Н.Елисеев
― Сейчас сказали, что в связи с кризисом никакого нового интерактивного музея не будет. Финансов нет, да и, как было сказано, концепции нет. Как вы относитесь к такому, что сначала обещают, потом обещания забирают? И как вы относитесь вообще к такому, странному, прямо скажем, моменту, что в связи с кризисом нужно не открывать тот музей, который обещали открыть?

Д.Гранин
― Меня это, конечно, огорчает. Но что? Я привык к тому, что денег нет. Нет денег, всё. И не можешь чего-то купить, не можешь куда-то поехать. Это почти нормальное состояние нашей жизни.

Н.Дельгядо
― К сожалению. Но возвращаясь к книжке, я хотела спросить, остались какие-то военные эпизоды, о которых вы не написали в книге «Мой лейтенант»? Или вы, все-таки, в основном вложили в книгу всё, что хотели, и уже не осталось? Повторить? Хорошо.

Остались какие-то эпизоды (ваши военные воспоминания), которые не вошли в книгу? Или вы рассказали всё, что вы хотели рассказать? Что-то осталось еще на следующую книгу, допустим?

Д.Гранин
― Очень много. Но не для следующей книги. Вряд ли я успею написать, потому что я сейчас пишу другую книгу. Но хочу сказать, что война – это неисчерпаемая совершенно тема или история. Здесь даже один день попробовать написать войны – это очень много.

Потому что, вы знаете, вот, нужна вода. Так? Вода, чтобы вскипятить чай в окопах. Как? Где дрова достать? А где воду достать? А что в заварку? Это всё проблема. Мы же, одно дело, когда мы живем в наступлении – там некогда обращать внимание. А здесь быт, ежедневный быт, который требует совершенно другого.

Н.Елисеев
― А можно такой вопрос? Почему в вашей книге главный герой то я, то мой лейтенант? И как вы определяли для себя, когда писать «я», а когда «мой лейтенант»?

Д.Гранин
― Никита, не знаю. Не знаю и не задаюсь этим вопросом.

Н.Елисеев
― То есть просто, вот, как вот…

Д.Гранин
― Да. Вот, ощущение такое здесь. Я появляется.

Н.Елисеев
― А вот это уже мой лейтенант.

Д.Гранин
― Да. Может быть, потому, что что-то мне не нравится, тогда я передаю ему.

Н.Дельгядо
― А как вам кажется, художник вот этого издания Александр Траугот правильно, с вашей точки зрения, то есть как вы видели, увидел эту книгу и передал ощущения от книги? Как вы относитесь к этим картинкам?

Д.Гранин
― Имеет полное право. На то он и художник.

Н.Дельгядо
― Но, в общем, он же тоже был в блокадном Ленинграде, просто это немножко другое поколение. И даже в какой-то момент мама привозила его на фронт, как поступали многие, чтобы подкормить.

Д.Гранин
― Да, он имеет полное право. У него своя война, свое видение, свой опыт. Да ради бога.

Н.Дельгядо
― Потому что в этой книге встретились люди, которые встречались, возможно, и в окопах под Ленинградом – художник и писатель.

Н.Елисеев
― А вот скажите, можно сказать (и так это и есть), ваша книга – книга военного поколения. А как вы относитесь к современному поколению российскому? Чем оно отличается от вашего и в чем сходство, если оно есть?

Д.Гранин
― Современное поколение, которое пишет что? Войну?

Н.Елисеев
― А вот, кстати, интересный вопрос. Пишет войну, да. Вот, если вы уточните так, то это станет совсем интересно.

Д.Гранин
― Я всегда сталкивался с тем, что если пишет человек, который не воевал, всегда что-то дребезжит, что-то не то. Но это я отношу за счет своей придирчивости и за счет того, что этот автор не может знать, ну, просто не может знать всех тонкостей того быта, той жизни военной.

Можно привести какие-то примеры. Знаете, вот, такая вещь. Я за всю войну (а, в общем, это 4 года) видел два раза генерала.

Бóльшая часть книг наших военных – они населены полковниками, генералами. А это редкость. Они мало посещали передний край, да им, в общем, и не обязательно было. Я их не упрекаю. Но это было событие.

Н.Елисеев
― Один генерал вас чуть не застрелил, я так понимаю. Потому что есть описание в этой книге.

Д.Гранин
― Да.

ГРАНИН: Война – это неисчерпаемая совершенно тема или история
Q96
Н.Елисеев― Я забыл, как его фамилия-то была (генерала этого)? Или вы тоже не помните?
Д.Гранин
― Не, фамилию я не приводил.

Н.Елисеев
― А фамилию можете привести?

Д.Гранин
― Нет. Откуда я знаю? Я не знаю фамилию. Он же не представляется.

Н.Елисеев
― Генерал не представился, когда он собирался вас застрелить, да? Понятно.

Н.Дельгядо
― Вот, я еще хотела спросить, чуть-чуть возвращаясь к теме георгиевских ленточек и параллелей того, что происходит сейчас, с тем, что вы видели на протяжении советской истории.

Сейчас у нас в ближайшее время, вполне возможно, уже будет уголовная ответственность за сравнение коммунизма и фашизма. Но, в общем, это тема такая, распространенная в современной публицистике, чем отличается коммунизм от фашизма.

Н.Елисеев
― И отличается ли.

Н.Дельгядо
― Да. Вы видели и то, и другое. Вот, как вы считаете, верно ли это сравнение?

Н.Елисеев
― Сравнение коммунизма и фашизма. Есть ли некоторые отличия? И уж если речь зашла о…

Д.Гранин
― Есть отличия. Я думаю, что есть отличия довольно серьезные. Они имели свою идеологию, которая заключалась в том, что одна раса превосходит все остальные. Это достаточно бесчеловечная и даже безумная идея. У нас была другая идея, что мы хотим построить коммунистическое общество справедливое, красивое, честное и так далее. Это полярные вещи.

Другое дело, что мы делали это самыми безобразными, фашистскими часто способами. Но, во всяком случае, это была решающая разница, и я даже думаю (специально не занимался этим), я думаю, что немцы проиграли войну, потому что их идея была не привлекательная ни для кого.

Вы знаете, вот я много разговаривал с немцами на эту тему «Почему вы проиграли? Почему? У вас было всё для того, чтобы выиграть. Замечательный план блицкрига, у вас была замечательная техника, связь, хорошие самолеты, хорошие машины». Тем не менее, они проиграли эту войну.

Казалось бы, при нашем безнадежном положении, когда была захвачена и Украина, и Белоруссия, и Прибалтика, и центральная часть Центральной России, казалось всё, капут. И у них было такое настроение, что всё, мы победили.

Нет. Для меня на эту тему лучший ответ сделал Пушкин. Он, в общем, обратился из всех причин закончил «русский бог».

Н.Елисеев
― Война… Остервенение народа… Как там? Гроза 12-го года настала. Кто тут нам помог? Остервенение народа, зима, Барклай иль русский бог.

Н.Дельгядо
― Ну, вот, после фашизма вы пишете в своей книге. Там есть диалог старого солдата Вермахта и старого советского солдата, и советский солдат говорит «Вам помог освободиться Нюрнбергский процесс, принуда помогла, а нам самим приходится выбираться из прошлого». Вот, как нам выбираться из прошлого? Что нам может помочь выбираться из прошлого (России)?

Д.Гранин
― Что нам надо, чтобы выбраться из прошлого? А почему вы считаете, что нужно выбраться из прошлого? Прошлое – часть нашей истории. Так? И почему мы?.. Какое право мы имеем стыдиться и делать вид, что этой истории не было?

Н.Дельгядо
― Нет, не делать вид, что ее не было. Ну, сталинизм там.

Д.Гранин
― Да. Так и сложилась история. Мы натворили очень много стыдных вещей, постыдных. Но это не значит, что мы должны делать вид, что этого не было. Наоборот, мы должны знать все, что это у нас было. Мы погубили сотни тысяч невинных людей. Это часть нашей истории.

Н.Елисеев
― Ну, на миллионы, вроде, счет идет.

Д.Гранин
― М?

Н.Елисеев
― На миллионы идет счет.

Д.Гранин
― На миллионы, может быть. Это часть нашей истории. Но при этом мы победили. При этом мы, в общем, не отказались от родины, хотя морда ее временами была отвратительной.

Н.Елисеев
― А скажите, вот сейчас очень распространено мнение по поводу «освободиться от прошлого». Сейчас очень распространено мнение, что по всем линиям идет восстановление советского. Вот, так ли это? Насколько нынешняя ситуация похожа на советскую ситуацию? Чем она от нее отличается?

Д.Гранин
― Советская жизнь была неплохая при всех ее изъянах. Человек был защищен, была социальная защита большая и можно было обратиться и туда, и туда, и сюда.

Была медицинская помощь, было какое-то гарантированное жилье. Масса была гарантий, которые сейчас куда-то скрылись. Раньше придешь и говоришь «Мне положено. Мне положена квартира, мне положен детский сад, мне положено…» Масса вещей была положена. А сейчас – нет.

Моя дочка сказала мне «Папа, а ты знаешь, мы жили при социализме». Ведь, это ничего не стоило, квартира ничего не стоила, пионерлагерь был бесплатный для детей и так далее. Можно перечислить массу вещей, которые обеспечивали нормальную жизнь человека. Да, было плохо с жильем, да, было беззаконие и так далее. Это всё не так просто. Мы вспоминаем через наши фильмы советские, через наши песни советские. Это не случайно.

Советская жизнь имела ряд каких-то очень положительных сторон. И так отмахиваться, открещиваться, говорить, что, слава богу, что мы избавились от этого, это несправедливо.

Н.Елисеев
― То есть вы считаете, что ностальгия по советскому не очень опасна?

Д.Гранин
― Нет, не опасна. Более того, я считаю, что есть необходимость признать нашу историю во всех ее поворотах. Что-то было хорошее в Царской России: понятие какой-то чести, понятие офицерства и так далее. Что-то было хорошее и в Советской России.

Почему мы так живем, что сразу отбрасываем прошлую формацию? Прошлая формация – немедленно ее перечеркиваем.

Вот, Никита, вы знаете, с каким восторгом перечеркивали советскую литературу. Это было?

Н.Елисеев
― Ну, да.

Д.Гранин
― Было. Это справедливо? Нет, не справедливо. Советскую музыку, советский театр.

Н.Дельгядо
― Вот, можно я продолжу тему о советской литературе? Вы же общались с очень многими писателями. Есть ли какие-то несправедливо забытые сейчас хорошие литераторы того времени? Кого бы вы назвали?

Д.Гранин
― Есть. Я сам открыл для себя и даже добился, что опубликован он, такой Василий Андреев. Очень неплохой, совсем неплохой, интересный писатель.

Н.Елисеев
― Господи, а я даже не знаю. Василий Андреев – когда он работал?

Д.Гранин
― Ну, даже вы не знаете. Борис Житков.

Н.Елисеев
― Ну, Борис Житков – это же…

Д.Гранин
― Да. Очень много писателей, несправедливо забытых. Пантелеймон Романов. Хороших писателей… Какое-то у нас, понимаете, некрасивое пренебрежение к своему прошлому. Оно хорошее во многом. И литература советская была очень неплохой.

ГРАНИН: Если пишет человек, который не воевал, всегда что-то дребезжит
Q96
Н.Елисеев― Ну, Борис Житков посмертно получил Антибукера за «Вавича», так что он не очень-то забыт. А, вот, Василий Андреев, действительно. Я просто даже не знаю такого писателя, к стыду своему. Пантелеймон Романов – да, известен. А Василий Андреев тоже 20-х годов? Или 30-х годов писатель?
Д.Гранин: 30
―х годов, начала.

Н.Елисеев
― А что с ним стало, с Василием Андреевым?

Д.Гранин
― Очень интересно. Он был в ссылке вместе со Сталиным.

Н.Елисеев
― В Туруханском крае?

Д.Гранин
― Да. Потом он вернулся в Питер. Когда он вернулся в Питер, началась блокада. Да, он Сталину помог бежать из ссылки, дал ему (ну, так можно) заячий тулупчик.

Н.Елисеев
― Повезло.

Д.Гранин
― Да. Когда он вернулся в Питер, блокада, голод…

Н.Елисеев
― Подождите. А потом он так и оставался в Туруханском крае?

Д.Гранин
― Нет-нет. Он вернулся, стал писателем, всё, публиковался в журнале «Ковш» (такой журнал был). И когда начался голод, он написал письмо Сталину о том, что «Дорогой, ты помнишь, я тебе дал?.. Выручи меня теперь». Его вызвали и сказали «Письмо ваше бестактно». И дальше судьба его неизвестна.

Н.Елисеев
― То есть просто неизвестна? То есть 1942-й год и всё? Его вызвали в Смольный, да? И сказали, что письмо бестактно? Да, это не Пугачев. Хорошая история, да.

А вы сейчас издаете Василия Андреева? Просто издаете его сборник, да?

Д.Гранин
― Он издан, ну, лет 10-12 тому назад. Я нашел его какие-то вещи хорошие. Это дно Петербурга.

Н.Елисеев
― То есть он дореволюционный или советский писатель?

Д.Гранин
― Советский. Гопники, там…

Н.Елисеев
― Литейный такой? Лиговка, да?

Д.Гранин
― Да.

Н.Елисеев
― Скажите, вот, на ваш взгляд, в чем главная проблема России? Вот, вы уже долго прожили здесь. Как вы думаете, есть какая-то главная проблема России, особенно сегодняшней России?

Д.Гранин
― Не знаю. Вы знаете, на такие вопросы очень тяжело отвечать.

Н.Елисеев
― Понятно. Вы же не политолог.

Д.Гранин
― Их легко задавать – они лежат на поверхности.

Н.Елисеев
― Ну, конечно.

Д.Гранин
― Вот. Но отвечать, рекомендовать…

Н.Елисеев
― Без всяких рекомендаций.

Д.Гранин
― Нет, раз я говорю, в чем главная проблема, значит, я что-то рекомендую. Вот. Это очень трудно.

Я – писатель. Не политик, не историк и не философ. Вот. Передо мной не Россия и не проблема, а человек. Какая главная проблема у человека какого-то, это мне легче. А когда какая главная проблема у 150 миллионов, не могу. Тем более при нынешних каких-то всяких тупиковых ситуациях.

Н.Елисеев
― Абсолютно тупиковых. Понятно. Вы ответили на вопрос, спасибо.

Н.Дельгядо
― Ну, давайте тогда уточним: не про 150 миллионов, но хотя бы про новое поколение. Вот, есть ли проблема потерянного поколения? Очень многие молодые люди уезжают из России, не видят здесь своего будущего, видят его где-то там только в эмиграции. Как вы считаете, это реальная проблема (потерянное поколение) или надуманная?

Д.Гранин
― Не знаю. Я знаю, что каждый человек может добиться удивительно много. Я очень люблю людей, которые, действительно, совершают какие-то чудеса. Я даже выискиваю: там какой-то Любичев, какой-нибудь там Тимофеев-Ресовский, какие-то люди, ученые и не обязательно даже ученые.

Понимаете, возможности человека безграничны. Я восхищен человеком. Это чудо. Человек – это чудо, и мы не понимаем, что мы имеем дело с самим собой как явлением чуда в смысле каких-то возможностей души, возможностей ума, образования, возможностей физиологических.

Вот, у меня недавно была тяжелая болезнь очень. И врачи, когда я выздоровел, сказали «Мы не понимаем, почему вы выздоровели. Вы не должны были выздороветь». Это мне очень приятно. Вот. «Вы должны были умереть». Я говорю «Ну, ведь, случаются, наверное, в вашей практике и другие варианты?» — «Да. И это всегда чудо, это всегда какой-то ангел-хранитель. Мы разводим руками».

Н.Елисеев
― А, вот… Поздравляю, здорово. А скажите, есть такой еще… Вы сказали о том, что вы работаете сейчас над другой книгой. А что это за книга? Историческая или?.. Не-не-не, ничего, да. Вы не будете говорить, потому что у вас есть свои приметы. Ну, тогда…

Н.Дельгядо
― Тогда я бы попросила пожелать что-нибудь слушателям «Эха Москвы». Напоминаю, что мы находимся в импровизированной студии федерального бюро «Эха Москвы» в Петербурге, разговариваем с Даниилом Александровичем Граниным. Начали с новой книги «Мой лейтенант», которая вышла в издательстве «Вита Нова» с иллюстрациями Александра Траугота и послесловием Никиты Елисеева. Ну, естественно, продолжили всякими другими проблемами актуальными и современными.

И напоследок пожелайте что-нибудь той части 150 миллионов, которая слушает вас. Вот тем чудесам, которые сейчас находятся у приемников.

ГРАНИН: Почему вы считаете, что нужно выбраться из прошлого? Это часть нашей истории
Q96
Д.Гранин― А что вы хотите спросить? Я не понял вас.
Н.Елисеев
― Пожелания. У вас есть какие-нибудь пожелания слушателям «Эха Москвы»? Вот, что бы вы им пожелали?

Д.Гранин
― Ой. Как я не люблю этих пожеланий, которые немедленно забываются и не исполняются. Человек должен жить по своим правилам, по своим задачам, которые он себе ставит.

Я думаю, что это наиболее правильно, потому что у каждого что-то должно быть свое. Мы не должны быть какими-то конформистами и должны… Знаете, человек слишком индивидуален, неповторим. Вам не приходило в голову никогда, что миллиарды людей, которые жили на Земле и будут жить, что ни одного одинакового даже на физиономию? Так?

Поэтому пожелание… Ну, что нам не хватает? Нам не хватает честности. Мы живем, не чувствуя, что надо быть обязанными, что это главное, может быть. Честность, любовь, какие-то простые вещи, но очень трудные.

Н.Елисеев
― Спасибо.

Н.Дельгядо
― Ну, собственно, самое главное пожелание мы услышали.

Н.Елисеев
― Да. И самую главную проблему тоже.

Н.Дельгядо
― И самую главную проблему России. Спасибо большое, Даниил Александрович.

Н.Елисеев
― Спасибо большое. Спасибо.

Н.Дельгядо
― Спасибо, Никита, спасибо всем.

Н.Елисеев
― Спасибо, Наташа. Спасибо слушателям. Спасибо всем.

[agnez]

Умер последний поэт великой войны. To view the link Register

Quote

Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам ещё наступать предстоит.