t1aro
alZarif
Dr.Schmeisser
KhanBagatur
gurvinek2005
Crusader556
Haktar
Mady
Valyrian_Legionnaire
DinarMayor
Corrector
kosak4
Farin Frostgeir
Spoiler (expand)
Если денежными средствами церковники едва поддерживали крестоносную затею своего главы, то в проповедях, развивавших мотивы папских посланий в пользу Крестового похода, недостатка не было. Католические прелаты начали повсюду произносить зажигательные речи, ратуя за священную войну и стараясь всячески привлечь к ней возможно большее число воинов: проповедники не скупились на обещания небесных и земных благ ее будущим участникам.
В роли нового Петра Пустынника на этот раз подвизался приходский священник Фульк из французского города Нейи, что на р. Марна. Пользуясь темнотой народа, он сумел завоевать себе репутацию Божьего человека, наделенного даром творить чудеса и исцелять больных и увечных. В течение нескольких лет, начиная с 1198 г. и вплоть до своей смерти в мае 1202 г., он обходил в Парижской округе одно селение за другим, проповедуя Крестовый поход и сопровождая свои проповеди (в них обличались ростовщики, распутницы и прочие грешники) инсценировками всевозможных чудес. Фульк «хорошо знал, — пишет о нем современный хронист, не лишенный проницательности, — кого и в какое время он мог и должен был исцелять».
Проповеди Фулька и подобных ему фанатиков, выполнявших, как и сам он, прямое поручение Иннокентия III, поначалу имели некоторый успех среди крестьян. Как утверждает английский хронист Радульф Коггесхэйл, Фульк якобы увлек на стезю Господню чуть ли не 200 тыс. человек — число, конечно, чрезмерно преувеличенное, плод фантазии хрониста. В действительности успех французского священника был куда более скромен и, главное, он оказался мимолетным: на какой-то миг простой народ еще поддался пылким увещаниям папских вербовщиков, но потом приступ крестоносного благочестия быстро прошел. Времена Петра Пустынника остались позади...
Призыв папы нашел отклик, да и то не сразу, причем довольна ограниченный, преимущественно в феодальной среде, в первую очередь во Франции. Здесь папскому обращению вняла примерно сотня крупных сеньоров, а заодно с ними и их вассалы-рыцари. Государи теперь отказались последовать зову курии. Французский король Филипп II Август, проделавший десять лет назад неудачный опыт, держался того мнения, что на человеческую жизнь достаточно и одного Крестового похода. Оставив без внимания обращение прибывшего во Францию легата Петра Капуанского, Филипп II после гибели Ричарда Львиное Сердце возобновил войну против своих врагов — Плантагенетов, обрушившись на французские владения преемника Ричарда — нового английского короля Иоанна Безземельного (1199–1216). А рыцарственный Ричард Львиное Сердце — он был еще жив, когда Фульк из Нейи, приступил к проповеди, — откровенно насмехался над пылкими речами этого священника. Герой Третьего Крестового похода, по словам английского хрониста Джеральда Камбрезийского, в ответ на призывы Фулька сказал ему примерно так: «Ты советуешь мне отречься от моих трех дочерей — гордыни, жадности и распутства. Ну что ж, я отдаю их более достойным: мою гордыню — тамплиерам, мою жадность — цистерцианцам и мое распутство — попам».
Март 1199 г. — срок, назначенный Иннокентием III для завершения сборов в поход, — миновал, а крестоносного войска еще не было и в помине.
Непосредственные приготовления к походу развернулись лишь с конца 1199 г. В ноябре в шампанском замке Экри (на р. Эн, в Арденнах) происходил рыцарский турнир. Вот здесь-то многие из участников и присутствовавших приняли обет Крестового похода. В литературе распространена легенда, будто на турнире выступил Фульк из Нейи, якобы увлекший своим словом рыцарей; однако наш главный источник, подробно повествующий о ходе событий, — Жоффруа Виллардуэн ничего не говорит о проповеди Фулька, а он не преминул бы упомянуть об этом, если бы кюре из Нейи действительно был на турнире. Во всяком случае, именно с ноябрьского турнира рыцарей и сеньоров охватила крестоносная лихорадка. Среди принявших крест находились видные феодальные магнаты — люди большей частью молодые (почти никто из них не был старше 30 лет).
Виллардуэн и Робер де Клари обстоятельно перечисляют громкие имена тех «весьма высоких баронов», кто отозвался в конце 1199 — начале 1200 г. на папский клич: тут были графы Тибо III Шампанский, племянник французского и английского королей, его двоюродный брат Луи Блуаский и Шартрский, Симон де Монфор (впоследствии — предводитель Крестового похода против альбигойцев) , Рено де Монмирай и др. В феврале 1200 г. крестоносный обет принесли Бодуэн IX, граф Фландрии и Эно, его брат Анри; идти в поход обязались также Гуго де Сен-Поль, Этьен Першский и пр. Как пишет Робер де Клари, «там было еще столько других... что мы не смогли бы поименовать вам всех рыцарей, смелых и доблестных», — подобно Виллардуэну, он довольствуется перечислением лишь наиболее знатных баронов и их вассалов.
Почти всех этих рыцарей влекли на Восток отнюдь не только религиозные побуждения, хотя и в существовании таковых не приходится сомневаться. Люди своего времени, они были убеждены в том, что,
Кто ради дел святых
Искал чужих краев,
За гробом ждет таких
Прощение грехов.
В приведенных стихах выразил позднее эту веру один из участников Четвертого Крестового похода — трубадур Гаусель Файдит (сам, кстати сказать, большой любитель вкусно поесть и азартный игрок в кости, не принадлежавший, видимо, к числу особенно глубоко верующих крестоносцев). Наряду с религиозными доводами определенную роль в решении ряда крупных баронов взять крест играли семейные традиции. Участие в Крестовом походе давно уже считалось признаком хорошего тона в знатных рыцарских фамилиях: каждый молодой рыцарь непременно должен был побывать в Святой земле крестоносцем. Такая традиция прочно сложилась в роде графов Блуаских (участником Первого похода был Стефан де Блуа), графов Шампанских (старший брат Тибо III граф Анри принадлежал к числу участников Третьего Крестового похода и умер правителем Иерусалима в 1197 г.); Готье Бриеннский был сыном, внуком и правнуком крестоносцев, Жоффруа Першский, Милон де Бребан, Тьерри Эльзасский — сыновьями и внуками участников Крестовых походов. Тем не менее наиболее существенные причины крестоносного порыва французских магнатов были политического свойства. Почти все эти высокие бароны во время недавней войны Франции с Англией держали сторону последней, т.е. воевали в лагере врагов Филиппа II Августа, выступали приверженцами Анжуйского дома. Теперь эти бароны опасались репрессий французского короля: прежде всего, разумеется, они испытывали страх за свои земли во Франции. Ведь после гибели Ричарда Львиное Сердце Филипп II перенес вражду к нему на Иоанна Безземельного... Чтобы лишить своего сюзерена возможности захватить их владения (как союзников английской короны), графы Блуаский, Фландрский, а также близкие им бароны и порешили стать крестоносцами: ведь имущество последних переходило под охрану церкви. «Бодуэн, граф Фландрии и Эно, печалясь о смерти короля Ричарда и опасаясь козней французского короля, взял крест со многими баронами, чтобы уйти из-под его власти и избежать войны с ним», — ясно говорится, например, в хронике Эно.
Феодальных магнатов, как и прежде, толкали к заморским авантюрам совсем не благочестивые, а вполне земные заботы и помыслы — либо престижного, либо непосредственно своекорыстного порядка. Они хлопотали о собственном благополучии, о сохранении своих владений, о том, чтобы оградить их от покушений капетингской короны и, конечно, приумножить путем захватов на Востоке. Захватнические побуждения руководили в основном и массой рыцарей — вассалами и субвассалами, которые постепенно присоединялись к знати. Рыцарь Робер де Клари, вступивший в отряд своего сеньора Пьера Амьенского и впоследствии ставший историком похода, откровенно заявит позднее, что крестоносцы пришли в Византию, «чтобы завладеть землей».
В роли нового Петра Пустынника на этот раз подвизался приходский священник Фульк из французского города Нейи, что на р. Марна. Пользуясь темнотой народа, он сумел завоевать себе репутацию Божьего человека, наделенного даром творить чудеса и исцелять больных и увечных. В течение нескольких лет, начиная с 1198 г. и вплоть до своей смерти в мае 1202 г., он обходил в Парижской округе одно селение за другим, проповедуя Крестовый поход и сопровождая свои проповеди (в них обличались ростовщики, распутницы и прочие грешники) инсценировками всевозможных чудес. Фульк «хорошо знал, — пишет о нем современный хронист, не лишенный проницательности, — кого и в какое время он мог и должен был исцелять».
Проповеди Фулька и подобных ему фанатиков, выполнявших, как и сам он, прямое поручение Иннокентия III, поначалу имели некоторый успех среди крестьян. Как утверждает английский хронист Радульф Коггесхэйл, Фульк якобы увлек на стезю Господню чуть ли не 200 тыс. человек — число, конечно, чрезмерно преувеличенное, плод фантазии хрониста. В действительности успех французского священника был куда более скромен и, главное, он оказался мимолетным: на какой-то миг простой народ еще поддался пылким увещаниям папских вербовщиков, но потом приступ крестоносного благочестия быстро прошел. Времена Петра Пустынника остались позади...
Призыв папы нашел отклик, да и то не сразу, причем довольна ограниченный, преимущественно в феодальной среде, в первую очередь во Франции. Здесь папскому обращению вняла примерно сотня крупных сеньоров, а заодно с ними и их вассалы-рыцари. Государи теперь отказались последовать зову курии. Французский король Филипп II Август, проделавший десять лет назад неудачный опыт, держался того мнения, что на человеческую жизнь достаточно и одного Крестового похода. Оставив без внимания обращение прибывшего во Францию легата Петра Капуанского, Филипп II после гибели Ричарда Львиное Сердце возобновил войну против своих врагов — Плантагенетов, обрушившись на французские владения преемника Ричарда — нового английского короля Иоанна Безземельного (1199–1216). А рыцарственный Ричард Львиное Сердце — он был еще жив, когда Фульк из Нейи, приступил к проповеди, — откровенно насмехался над пылкими речами этого священника. Герой Третьего Крестового похода, по словам английского хрониста Джеральда Камбрезийского, в ответ на призывы Фулька сказал ему примерно так: «Ты советуешь мне отречься от моих трех дочерей — гордыни, жадности и распутства. Ну что ж, я отдаю их более достойным: мою гордыню — тамплиерам, мою жадность — цистерцианцам и мое распутство — попам».
Март 1199 г. — срок, назначенный Иннокентием III для завершения сборов в поход, — миновал, а крестоносного войска еще не было и в помине.
Непосредственные приготовления к походу развернулись лишь с конца 1199 г. В ноябре в шампанском замке Экри (на р. Эн, в Арденнах) происходил рыцарский турнир. Вот здесь-то многие из участников и присутствовавших приняли обет Крестового похода. В литературе распространена легенда, будто на турнире выступил Фульк из Нейи, якобы увлекший своим словом рыцарей; однако наш главный источник, подробно повествующий о ходе событий, — Жоффруа Виллардуэн ничего не говорит о проповеди Фулька, а он не преминул бы упомянуть об этом, если бы кюре из Нейи действительно был на турнире. Во всяком случае, именно с ноябрьского турнира рыцарей и сеньоров охватила крестоносная лихорадка. Среди принявших крест находились видные феодальные магнаты — люди большей частью молодые (почти никто из них не был старше 30 лет).
Виллардуэн и Робер де Клари обстоятельно перечисляют громкие имена тех «весьма высоких баронов», кто отозвался в конце 1199 — начале 1200 г. на папский клич: тут были графы Тибо III Шампанский, племянник французского и английского королей, его двоюродный брат Луи Блуаский и Шартрский, Симон де Монфор (впоследствии — предводитель Крестового похода против альбигойцев) , Рено де Монмирай и др. В феврале 1200 г. крестоносный обет принесли Бодуэн IX, граф Фландрии и Эно, его брат Анри; идти в поход обязались также Гуго де Сен-Поль, Этьен Першский и пр. Как пишет Робер де Клари, «там было еще столько других... что мы не смогли бы поименовать вам всех рыцарей, смелых и доблестных», — подобно Виллардуэну, он довольствуется перечислением лишь наиболее знатных баронов и их вассалов.
Почти всех этих рыцарей влекли на Восток отнюдь не только религиозные побуждения, хотя и в существовании таковых не приходится сомневаться. Люди своего времени, они были убеждены в том, что,
Кто ради дел святых
Искал чужих краев,
За гробом ждет таких
Прощение грехов.
В приведенных стихах выразил позднее эту веру один из участников Четвертого Крестового похода — трубадур Гаусель Файдит (сам, кстати сказать, большой любитель вкусно поесть и азартный игрок в кости, не принадлежавший, видимо, к числу особенно глубоко верующих крестоносцев). Наряду с религиозными доводами определенную роль в решении ряда крупных баронов взять крест играли семейные традиции. Участие в Крестовом походе давно уже считалось признаком хорошего тона в знатных рыцарских фамилиях: каждый молодой рыцарь непременно должен был побывать в Святой земле крестоносцем. Такая традиция прочно сложилась в роде графов Блуаских (участником Первого похода был Стефан де Блуа), графов Шампанских (старший брат Тибо III граф Анри принадлежал к числу участников Третьего Крестового похода и умер правителем Иерусалима в 1197 г.); Готье Бриеннский был сыном, внуком и правнуком крестоносцев, Жоффруа Першский, Милон де Бребан, Тьерри Эльзасский — сыновьями и внуками участников Крестовых походов. Тем не менее наиболее существенные причины крестоносного порыва французских магнатов были политического свойства. Почти все эти высокие бароны во время недавней войны Франции с Англией держали сторону последней, т.е. воевали в лагере врагов Филиппа II Августа, выступали приверженцами Анжуйского дома. Теперь эти бароны опасались репрессий французского короля: прежде всего, разумеется, они испытывали страх за свои земли во Франции. Ведь после гибели Ричарда Львиное Сердце Филипп II перенес вражду к нему на Иоанна Безземельного... Чтобы лишить своего сюзерена возможности захватить их владения (как союзников английской короны), графы Блуаский, Фландрский, а также близкие им бароны и порешили стать крестоносцами: ведь имущество последних переходило под охрану церкви. «Бодуэн, граф Фландрии и Эно, печалясь о смерти короля Ричарда и опасаясь козней французского короля, взял крест со многими баронами, чтобы уйти из-под его власти и избежать войны с ним», — ясно говорится, например, в хронике Эно.
Феодальных магнатов, как и прежде, толкали к заморским авантюрам совсем не благочестивые, а вполне земные заботы и помыслы — либо престижного, либо непосредственно своекорыстного порядка. Они хлопотали о собственном благополучии, о сохранении своих владений, о том, чтобы оградить их от покушений капетингской короны и, конечно, приумножить путем захватов на Востоке. Захватнические побуждения руководили в основном и массой рыцарей — вассалами и субвассалами, которые постепенно присоединялись к знати. Рыцарь Робер де Клари, вступивший в отряд своего сеньора Пьера Амьенского и впоследствии ставший историком похода, откровенно заявит позднее, что крестоносцы пришли в Византию, «чтобы завладеть землей».
Spoiler (expand)
К лету 1200 г. во Франции собралось внушительное по тем временам войско, готовое отправиться за море. Крестоносцы подразделялись примерно на полторы сотни баронских отрядов (в хрониках и документах приводятся имена около 150 баронов-предводителей), по 80–100 рыцарей в каждом. О первых практических шагах их предводителей детально рассказывает в своих записках Жоффруа Виллардуэн, который на протяжении всего повествования усердно старается обелить участников и руководителей предприятия.
Собравшись сперва в Суассоне, затем в Компьене (к северу от Парижа), — сам Виллардуэн присутствовал на этих совещаниях — баронская верхушка признала верховным военачальником феодальных ополчений 22-летнего графа Тибо III Шампанского. Затем в Компьене были отобраны шесть знатных рыцарей, которых направили послами в Венецию. Им предстояло договориться с венецианским правительством о переправе крестоносного воинства. В числе послов был и сам Виллардуэн. В составе посольства находился также славившийся своим красноречием рыцарь-поэт Конон Бетюнский, автор двух поэм о Третьем Крестовом походе. Послы прибыли в Венецию в начале февраля 1201 г. Сколько времени они вели там переговоры, точно неизвестно: то ли восемь дней, то ли около двух месяцев (сведения наших источников расходятся).
Во всяком случае, в начале апреля 1201 г. в результате нескольких встреч с престарелым венецианским дожем Энрико Дандоло (1192–1205) был подписан договор, по которому Венеция на определенных условиях согласилась предоставить крестоносцам корабли.
Подписание этого договора явилось весьма ответственным эпизодом в истории Крестового похода. Именно тогда в Венеции и была, собственно, изготовлена еще одна, притом главнейшая, пружина этого предприятия, которая позже, распрямившись, отбросила крестоносцев далеко в сторону от Святой земли. Чтобы понять роль «невесты Адриатики» (так называли иногда Венецию) в дальнейших событиях, необходимо представить себе ее место в торговых связях Запада с Востоком, в особенности взаимоотношения между Венецией и Византией.
С конца XI в. республика св. Марка (апостол этот считался покровителем Венецианского государства) играла первостепенную роль в левантийской торговле. Однако у нее имелись серьезные соперники как в Италии, так и за ее пределами. Это были, с одной стороны, Генуя и Пиза, с другой — Византия, номинальным вассалом которой Венеция числилась несколько веков. Правда, венецианская феодально-купеческая олигархия, опиравшаяся на экономическое и военно-морское могущество республики, давно уже пользовалась широкими привилегиями в Константинопольской империи. Все более слабевшему византийскому государству поневоле приходилось идти на уступки Венеции: ее морской флот был силой, которая не раз выручала Константинополь из беды. Однако, поскольку та же сила могла обернуться и против него, с этим нельзя было не считаться.
Десятки лет назад венецианцы завели в гаванях Византии свои фактории, конторы, беспошлинно перевозили товары и торговали ими; они добились полного освобождения от таможенного надзора и права постоянно проживать в Константинополе. Вассальная зависимость от Византии со временем превратилась для Венеции в пустую формальность. Тем не менее привилегированное положение республики в империи не было достаточно надежным. Хозяйничанье венецианских купцов, арматоров (судовладельцев), ростовщиков на территории Византии, главным образом в столице, часто наталкивалось на решительное противодействие василевсов, которые подчас принимали против «морских разбойников с Адриатики» (так называет венецианцев византийский писатель Евстафий Солунский) суровые меры, ущемлявшие интересы венецианской торговли.
При этом правящие круги Византии руководствовались различными соображениями. Немалое значение имело, в частности, то обстоятельство, что константинопольское купечество требовало отпора засилью венецианцев, так как они были прямыми и опасными конкурентами для зажиточных византийских торговых и ремесленных людей. Так, в марте 1171 г. по распоряжению василевса Мануила Комнина были внезапно арестованы венецианские купцы в все остальные граждане республики, пребывавшие в тот момент на территории империи, их имущество, включая товары, деньги, недвижимость, подверглось конфискации. После этого торговля Венеции с Византией, по существу, была прервана почти на полтора десятка лет. Только в начале 80-х годов XII в. венецианцы вернулись в греческие города, и деловые отношения были восстановлены. В 1185 г. Венеции удалось даже достигнуть с правительствам Андроника Комнина соглашения, по которому Византия обязалась возместить убытки, понесенные венецианцами. Последующий императоры в 1189 и 1199 гг. подтверждали обязательства о покрытии убытков, но затягивали выплату долга. Правда, ко времени, когда начался Крестовый поход, сумма задолженности уже не превышала 60 кг золота, тем не менее Византия еще не расплатилась с Венецией. Могло ли это уже само по себе не вызывать там раздражения?
А ведь для него были и гораздо более серьезные основания. Противодействуя время от времени засилью венецианцев, василевсы не ограничивались прямыми гонениями или отменой тех или иных привилегий. Не раз предпринимались попытки непосредственно столкнуть Венецию с ее конкурентами — Пизой и Генуей, открыв им византийские рынки.
Проникновение пизанцев и генуэзцев в экономику Византии влекло за собой для греческого купечества, мелких торговцев и ремесленников не менее тяжкие последствия, чем хозяйничанье венецианских купцов и ростовщиков. На почве общего негодования греков в 1182 г. произошло событие, вошедшее в историю под названием «константинопольской бани». В мае 1182 г. царьградская знать и купечество задумали одним ударом избавиться от западных конкурентов и, отведя от себя самих назревшее к тому времени возмущение константинопольских низов, направить его против латинян. Для этого в столице была спровоцирована резня чужеземцев; поднявшийся тогда столичный плебс подверг жестокому разгрому лавки и дома генуэзцев и пизанцев{*6}.
Как бы то ни было, но византийское покровительство конкурентам Венеции, пусть временное, тревожило и гневило правящие круги республики св. Марка. Они стремились целиком прибрать к своим рукам контроль над восточными берегами Средиземноморья, обеспечив тем самым Венеции монопольное положение в левантийской торговле, проходившей через порты Византии в Средиземном и Черном морях, для чего нужно было полностью вытеснить оттуда Пизу, Геную и других итальянских соперников. Столкновения и раздоры с Византией учащались, становились все более ожесточенными. При таких обстоятельствах обращение крестоносцев к Венеции явилось для ее бдительной и агрессивной дипломатии настоящим кладом, который к тому же сам плыл в руки венецианской плутократии.
В прежние времена венецианцы не проявляли особого желания участвовать в отвоевании палестинских святынь, хотя и не могли оставаться вовсе в стороне от Крестовых походов западного рыцарства. Однако чем дальше, тем больше им приходилось держаться настороже: соперничество с Пизой и Генуей углублялось не только в Византии — полем торговой войны служили и города Сирии и Палестины, в иных из которых (например, в Акре, Тире) венецианцы тоже пользовались немалыми привилегиями. К началу XIII в. рыцарям наживы из республики на лагунах стало очевидно, что, если ее конкуренты будут и впредь столь же напористо проникать на восточные рынки, они смогут вообще подорвать экономические и политические позиции Венеции в восточных странах, в особенности же в Византии. Именно теперь, казалось, настал самый благоприятный момент для того, чтобы венецианское купечество активнее, нежели прежде, включилось в крестоносное движение. Только таким путем можно было покончить с собственным неустойчивым положением в Греческой империи и, нанеся ей, если возможно, сокрушительный удар при помощи крестоносцев, раз и навсегда оградить свои барыши и привилегии как от покушений василевсов, так и от конкуренции пизанцев и генуэзцев.
Идеи такого рода вынашивались венецианскими политиками постепенно и созревали по мере развертывания событий. Они приобрели более или менее законченный вид только к 1204 г. Однако не исключено, что зарождение этих планов относится уже к 1201 г., что уже тогда «весьма мудрый и доблестный» дож Энрико Дандоло (по данным итальянского хрониста Марино Санудо, в 1192 г., в год избрания, ему было 85 лет), многоопытный и неукротимый, замышлял сделать наковальню для крестоносного молота как раз из Константинополя. Разумеется, это только гипотеза. В равной мере историк вправе с большей или меньшей долей вероятности заподозрить венецианцев в намерении овладеть Египтом, подступами к Красному морю и его побережьем. Верно одно: мысль использовать захватнические нравы крестоносного воинства к выгоде Венеции зародилась у ее правителей, по-видимому, в 1201 г.
Таким образом, наиболее важная причина, обусловившая позднее поворот событий Четвертого Крестового похода, коренилась в экспансионистской направленности средиземноморской политики Венецианской республики, политики, подстегиваемой глубокими экономическими противоречиями с другими североитальянскими торговыми городами. Эти противоречия порождались и определялись главным образом столкновением торговых интересов в Восточном Средиземноморье. В том заговоре западноевропейских политических сил, что с самого начала стал сплетаться вокруг Крестового похода, первым заговорщиком, по выражению Э. Брэдфорда, был венецианский дож.
Собравшись сперва в Суассоне, затем в Компьене (к северу от Парижа), — сам Виллардуэн присутствовал на этих совещаниях — баронская верхушка признала верховным военачальником феодальных ополчений 22-летнего графа Тибо III Шампанского. Затем в Компьене были отобраны шесть знатных рыцарей, которых направили послами в Венецию. Им предстояло договориться с венецианским правительством о переправе крестоносного воинства. В числе послов был и сам Виллардуэн. В составе посольства находился также славившийся своим красноречием рыцарь-поэт Конон Бетюнский, автор двух поэм о Третьем Крестовом походе. Послы прибыли в Венецию в начале февраля 1201 г. Сколько времени они вели там переговоры, точно неизвестно: то ли восемь дней, то ли около двух месяцев (сведения наших источников расходятся).
Во всяком случае, в начале апреля 1201 г. в результате нескольких встреч с престарелым венецианским дожем Энрико Дандоло (1192–1205) был подписан договор, по которому Венеция на определенных условиях согласилась предоставить крестоносцам корабли.
Подписание этого договора явилось весьма ответственным эпизодом в истории Крестового похода. Именно тогда в Венеции и была, собственно, изготовлена еще одна, притом главнейшая, пружина этого предприятия, которая позже, распрямившись, отбросила крестоносцев далеко в сторону от Святой земли. Чтобы понять роль «невесты Адриатики» (так называли иногда Венецию) в дальнейших событиях, необходимо представить себе ее место в торговых связях Запада с Востоком, в особенности взаимоотношения между Венецией и Византией.
С конца XI в. республика св. Марка (апостол этот считался покровителем Венецианского государства) играла первостепенную роль в левантийской торговле. Однако у нее имелись серьезные соперники как в Италии, так и за ее пределами. Это были, с одной стороны, Генуя и Пиза, с другой — Византия, номинальным вассалом которой Венеция числилась несколько веков. Правда, венецианская феодально-купеческая олигархия, опиравшаяся на экономическое и военно-морское могущество республики, давно уже пользовалась широкими привилегиями в Константинопольской империи. Все более слабевшему византийскому государству поневоле приходилось идти на уступки Венеции: ее морской флот был силой, которая не раз выручала Константинополь из беды. Однако, поскольку та же сила могла обернуться и против него, с этим нельзя было не считаться.
Десятки лет назад венецианцы завели в гаванях Византии свои фактории, конторы, беспошлинно перевозили товары и торговали ими; они добились полного освобождения от таможенного надзора и права постоянно проживать в Константинополе. Вассальная зависимость от Византии со временем превратилась для Венеции в пустую формальность. Тем не менее привилегированное положение республики в империи не было достаточно надежным. Хозяйничанье венецианских купцов, арматоров (судовладельцев), ростовщиков на территории Византии, главным образом в столице, часто наталкивалось на решительное противодействие василевсов, которые подчас принимали против «морских разбойников с Адриатики» (так называет венецианцев византийский писатель Евстафий Солунский) суровые меры, ущемлявшие интересы венецианской торговли.
При этом правящие круги Византии руководствовались различными соображениями. Немалое значение имело, в частности, то обстоятельство, что константинопольское купечество требовало отпора засилью венецианцев, так как они были прямыми и опасными конкурентами для зажиточных византийских торговых и ремесленных людей. Так, в марте 1171 г. по распоряжению василевса Мануила Комнина были внезапно арестованы венецианские купцы в все остальные граждане республики, пребывавшие в тот момент на территории империи, их имущество, включая товары, деньги, недвижимость, подверглось конфискации. После этого торговля Венеции с Византией, по существу, была прервана почти на полтора десятка лет. Только в начале 80-х годов XII в. венецианцы вернулись в греческие города, и деловые отношения были восстановлены. В 1185 г. Венеции удалось даже достигнуть с правительствам Андроника Комнина соглашения, по которому Византия обязалась возместить убытки, понесенные венецианцами. Последующий императоры в 1189 и 1199 гг. подтверждали обязательства о покрытии убытков, но затягивали выплату долга. Правда, ко времени, когда начался Крестовый поход, сумма задолженности уже не превышала 60 кг золота, тем не менее Византия еще не расплатилась с Венецией. Могло ли это уже само по себе не вызывать там раздражения?
А ведь для него были и гораздо более серьезные основания. Противодействуя время от времени засилью венецианцев, василевсы не ограничивались прямыми гонениями или отменой тех или иных привилегий. Не раз предпринимались попытки непосредственно столкнуть Венецию с ее конкурентами — Пизой и Генуей, открыв им византийские рынки.
Проникновение пизанцев и генуэзцев в экономику Византии влекло за собой для греческого купечества, мелких торговцев и ремесленников не менее тяжкие последствия, чем хозяйничанье венецианских купцов и ростовщиков. На почве общего негодования греков в 1182 г. произошло событие, вошедшее в историю под названием «константинопольской бани». В мае 1182 г. царьградская знать и купечество задумали одним ударом избавиться от западных конкурентов и, отведя от себя самих назревшее к тому времени возмущение константинопольских низов, направить его против латинян. Для этого в столице была спровоцирована резня чужеземцев; поднявшийся тогда столичный плебс подверг жестокому разгрому лавки и дома генуэзцев и пизанцев{*6}.
Как бы то ни было, но византийское покровительство конкурентам Венеции, пусть временное, тревожило и гневило правящие круги республики св. Марка. Они стремились целиком прибрать к своим рукам контроль над восточными берегами Средиземноморья, обеспечив тем самым Венеции монопольное положение в левантийской торговле, проходившей через порты Византии в Средиземном и Черном морях, для чего нужно было полностью вытеснить оттуда Пизу, Геную и других итальянских соперников. Столкновения и раздоры с Византией учащались, становились все более ожесточенными. При таких обстоятельствах обращение крестоносцев к Венеции явилось для ее бдительной и агрессивной дипломатии настоящим кладом, который к тому же сам плыл в руки венецианской плутократии.
В прежние времена венецианцы не проявляли особого желания участвовать в отвоевании палестинских святынь, хотя и не могли оставаться вовсе в стороне от Крестовых походов западного рыцарства. Однако чем дальше, тем больше им приходилось держаться настороже: соперничество с Пизой и Генуей углублялось не только в Византии — полем торговой войны служили и города Сирии и Палестины, в иных из которых (например, в Акре, Тире) венецианцы тоже пользовались немалыми привилегиями. К началу XIII в. рыцарям наживы из республики на лагунах стало очевидно, что, если ее конкуренты будут и впредь столь же напористо проникать на восточные рынки, они смогут вообще подорвать экономические и политические позиции Венеции в восточных странах, в особенности же в Византии. Именно теперь, казалось, настал самый благоприятный момент для того, чтобы венецианское купечество активнее, нежели прежде, включилось в крестоносное движение. Только таким путем можно было покончить с собственным неустойчивым положением в Греческой империи и, нанеся ей, если возможно, сокрушительный удар при помощи крестоносцев, раз и навсегда оградить свои барыши и привилегии как от покушений василевсов, так и от конкуренции пизанцев и генуэзцев.
Идеи такого рода вынашивались венецианскими политиками постепенно и созревали по мере развертывания событий. Они приобрели более или менее законченный вид только к 1204 г. Однако не исключено, что зарождение этих планов относится уже к 1201 г., что уже тогда «весьма мудрый и доблестный» дож Энрико Дандоло (по данным итальянского хрониста Марино Санудо, в 1192 г., в год избрания, ему было 85 лет), многоопытный и неукротимый, замышлял сделать наковальню для крестоносного молота как раз из Константинополя. Разумеется, это только гипотеза. В равной мере историк вправе с большей или меньшей долей вероятности заподозрить венецианцев в намерении овладеть Египтом, подступами к Красному морю и его побережьем. Верно одно: мысль использовать захватнические нравы крестоносного воинства к выгоде Венеции зародилась у ее правителей, по-видимому, в 1201 г.
Таким образом, наиболее важная причина, обусловившая позднее поворот событий Четвертого Крестового похода, коренилась в экспансионистской направленности средиземноморской политики Венецианской республики, политики, подстегиваемой глубокими экономическими противоречиями с другими североитальянскими торговыми городами. Эти противоречия порождались и определялись главным образом столкновением торговых интересов в Восточном Средиземноморье. В том заговоре западноевропейских политических сил, что с самого начала стал сплетаться вокруг Крестового похода, первым заговорщиком, по выражению Э. Брэдфорда, был венецианский дож.