[Laszlo]

В.Я. Конецкий (Великий Новгород) - ЧУДЬ «ПОВЕСТИ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ»: ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ И ИСТОРИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ
Новгородика-2006. К 100-летию академика Д.С. Лихачева. Материалы международной научной конференции 20-22 сентября 2006 г.- В. Новгород, 2007. Ч. 1. - С. 202-216

Spoiler (expand)

Одним из племен, принимавших, согласно летописи, активное участие в сложном и динамичном процессе формирования древнерусского государства, была чудь.
Круг проблем, связанных с чудью, чрезвычайно широк. Цель данной работы соответствует ее названию. Поэтому за рамками рассмотрения остаются такие аспекты, как происхождение этнонима, интерпретация «чуди», упоминаемой Иорданом и более поздними западноевропейскими авторами, а также распространенной в устной средневековой традиции Русского Севера.
В комментарии к академическому изданию Повести временных лет Д.С. Лихачев отмечал: «чудь - эстонские племена. Существенно отметить ту роль, которую чудь играла в государственной жизни Руси. По летописцу, чудь вместе с русскими изгоняет врагов, призывает к себе князей: это означает, что летописец не отделял Русь от чуди в государственных судьбах Русской земли. Летописец говорит об участии чуди в походе Олега на Царьград, о том, что Владимир Святославич из чуди выводил население для южных городов. В летописи неоднократно упоминается боярин Чудин, принимавший участие в составлении Правды Ярославичей. В Новгороде известны Чудинцева улица, Чудинцевы ворота. Все это свидетельствует о мирных связях данных народов».
Устойчивость отождествления чуди с эстами в летописи очевидна. Исключением при этом является лишь упоминание «чуди заволочской» в перечне племен, «селящих в Афетовой части» и, возможно, в эпизоде, связанном с гибелью князя Глеба Святославича «в чуди за Волоком». Правда, в данном случае вопрос о локализации «Волока» остается дискуссионным2.
В целом же в работах современных авторов общепринятым является мнение о том, что в русской средневековой традиции этноним «чудь» употреблялся в двух значениях: узком, связанном с эстами, и широком, обозначавшем все западнофинские племена и даже еще шире - «все неславянское население Восточной Европы». При этом летописное употребление связано исключительно с его узким значением3.
Особая связь эстов с формирующимся Русским государством требует объяснения. Попытка в данном направлении была предпринята Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухиным. Исследователи полагают, что причина этого явления лежит в древних двусторонних связях населения северо-западного побережья Эстонии, а также островов Саремаа и Хиумаа с Готландом и Средней Швецией. Согласно их мнению, само призвание варягов-руси со стороны славянских и финно-угорских племен Северо-Запада «вероятно, было обусловлено более тесными связями с этой группой скандинавов одного из членов конфедерации - чуди. Заключение договора-ряда с Русью поставило чудь в особое по сравнению с другими членами конфедерации положение: союзническое, а не данническое, которое сохранялось и в X в.»4.
Подобная трактовка ранних русско-эстонских отношений вызывает ряд серьезных возражений. Не оспаривая очевидной связи летописной чуди с эстами, следует подчеркнуть, что Эстония в Средневековье делилась на ряд племенных территорий с существенными культурными и диалектными различиями. Кстати сказать, видимо, этим обстоятельством объясняется и тот факт, что за населением Эстонии сохранился древний, не дифференцированный этноним - «чудь», в отличие от других консолидированных финно-угорских группировок, имевших собственные наименования. Население Эстонии именовалось чудью с добавлением названий конкретного племени (ерева, сосола, очела, торма и т. д.)5.
Различные области Эстонии существенно отличались по интенсивности связей с Русью. Наиболее слабыми они были, судя по количеству древнерусских импортов, для приморских северо-западных районов, играющих принципиальную роль в построениях Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина6.
Особые связи Западной Эстонии и Скандинавии, будь они актуальны для Руси, скорее бы обусловили действительно активное участие эстонцев в движении викингов и превратили бы их во внешнюю силу, подобную колбягам Русской правды. Однако на роль колбягов, как это показал Д. А. Мачинский, достаточно убедительно претендует население Юго-Восточного Приладожья - весьма военизированная группировка местного финно-скандинавского происхождения7.
Роль же чуди, судя по летописи, совсем иная — это свое, можно сказать, «домашнее», население, неразрывно связанное со славянскими племенами Северо-Запада. Особенно показателен в этом отношении эпизод 988 г. о заселении пограничных южных крепостей «лучшими мужами» от словен, кривичей, чуди и вятичей.
Вместе с тем летописная чудь не может быть соотнесена и с остатками дославянского населения на территории всего Ильменского бассейна, хотя такие попытки известны в литературе. Так, Г.С. Лебедев в конце 1970-х гг. полагал, что «значительная часть летописной чуди (имея в виду племя, зафиксированное в ГХ-Х вв. Начальной летописью) вошла в состав формирующейся древнерусской народности, сливаясь со словенами ильменскими, но сохраняя на протяжении веков определенное этнографическое своеобразие»8. Ныне, по прошествии трех десятков лет, очевиден факт, что какие-либо финно-угорские группировки за исключением носителей культуры длинных курганов (далее - КДК) здесь отсутствуют. Это население, как и эсты в Южном Причудье, было первыми финно-угорскими племенами, с которыми вступили в контакт славяне-пришельцы. И, судя по всему, к нему также применялось обозначение «чудь». Однако в эпоху образования древнерусского государства, как будет показано далее, носители КДК уже не могли играть активной роли в социально-экономических и политических процессах на Северо-Западе.
Признавая наличие славяно-чудских связей при несомненной принадлежности летописной чуди к эстам, необходимо обратить внимание на ту часть Эстонии, где в рассматриваемый период такие контакты были возможны. Единственной территорией, удовлетворяющей этому требованию, является Юго-Восточная Эстония, пограничная с районом Пскова -Изборска. Данный вывод не нов в историографии. По мнению эстонских лингвистов, археологов и историков, писавших по данной тематике, прежде всего в 50-80-е гг. XX в., именно здесь прослеживаются следы давнего и разностороннего славянского влияния. При этом наличие в юго-восточных эстонских диалектах раннеславянских фонетических заимствований, которые на общем прибалтийско-финском фоне здесь выражены сильнее, свидетельствует не просто о культурных контактах, а о существовании в определенный период этнически смешанного населения9.
Этнокультурная ситуация в зоне славяно-эстонского пограничья, то есть в Южном Причудье, охватывающем район Пскова - Изборска, а также Юго-Восточную Эстонию, во второй половине I тыс. н. э. выглядит весьма сложно. Традиционная схема этнокультурного развития этой территории, до сих пор разделяемая рядом отечественных археологов, такова. В первой половине I тыс. н. э. здесь обитало редкое население, относящееся к культуре эстонских каменных могильников. В середине этого тысячелетия в Южном Причудье в соответствующих ландшафтах, свободных от каменных могильников, распространяются памятники КДК, которая считалась славянской и связывалась с летописными кривичами. Предполагалось, что на базе этой культуры происходит формирование таких центров, как Псков, Камно и Изборск. В ней же усматривали источник славянского влияния в Юго-Восточной Эстонии во второй половине I тыс. н. э., собственно эстонские древности которой для этого периода описываются в рамках рыугской культуры.
Соответственно по-разному виделась и дальнейшая судьба КДК на разных территориях. Если для Юго-Восточной Эстонии предполагалась ее ассимиляция со стороны эстонского населения, то для Псковщины, как и всего Северо-Запада, провозглашалось перерастание ее в древнерусскую культуру10.
С начала 1970-х гг., после выхода работ И. И. Ляпушкина, в которых славянская принадлежность длинных курганов была отвергнута и им в данном качестве были противопоставлены полусферические курганы, ситуация существенно меняется11. Вместо былого единства взглядов на проблему славян в Причудье, формируется целый спектр мнений, по-разному объяснявших известные факты.
Критика взглядов И.И. Ляпушкина шла по разным направлениям. Так, Е.Н. Носов убедительно показал, что никакого особого пласта небольших по^сферических курганов, которые можно было бы увязать со славянами на Северо-Западе, просто не существует. Памятники, учтенные в данной связи, представляют собой насыпи, относящиеся к КДК, находясь в подавляющем большинстве случаев в одних могильниках с последними и не отличаясь от них ничем, кроме формы12.
Сторонники славянской принадлежности КДК приняли компромиссную теорию «двух волн славянской колонизации», согласно которой с данной общностью был связан первый этап славянского расселения в регионе, происходивший «в сложном взаимодействии с различными группами балтского и финно-угорского населения». Их оценка славяноэстонских отношений в Южном Причудье продолжала оставаться традиционной13.
Взгляды продолжателей идей И.И. Ляпушкина, среди которых лидирующее место занимал Г.С. Лебедев, также постепенно трансформировались. Безусловно отрицая славянскую принадлежность КДК (как, впрочем, на данном этапе и культуры сопок) и признав отсутствие на Северо-Западе заметного пласта славянских полусферических курганов, они стали искать следы присутствия данной этногруппы на городищах как опорных пунктах военно-торговой колонизации, которой на ранних этапах придавалось решающее значение. Так, описывая славянскую колонизацию Причудья, Г.С. Лебедев отмечал, что «основатели Изборска могли быть связаны с той же волной славянских поселенцев, которые оставили в Приильменье городища с лепной и раннегончарной керамикой. Изборск в этом случае - одно из самых западных поселений ильменских славян». Г.С. Лебедев полностью отверг широко распространенную в литературе связку «длинные курганы - кривичи - Изборск», на которой базировались традиционные построения14.
Оригинальная схема этнокультурных процессов в Южном Причудье предложена СВ. Белецким. Согласно его концепции, третья четверть I тыс. н. э. для этой территории - время распространения КДК. Автор уклоняется от обсуждения этнической принадлежности ее носителей, но, судя по контексту, она воспринимается как балтская или, скорее, балто-славянская.
Древности последней четверти I тыс. н. э. СВ. Белецкий описывает в рамках вводимого им понятия «памятники типа Камно - Рьгуге», определяющего особую этнокультурную общность, связанную по происхождению с эстонским населением, которому принадлежали каменные могильники. Основными исследованными памятниками типа Камно — Рьгуге (по СВ. Белецкому) являются городище Псковское и Камно в Нижнем Повеличье и Рыуге (а также некоторые другие городища и селища) в западной части Юго-Восточной Эстонии. При этом, правда, делается оговорка, что памятники Нижнего Повеличья находятся вне зоны распространения каменных могильников. Носители культуры Камно - Рыуге, согласно мнению исследователя, ассимилировали население КДК как в Юго-Восточной Эстонии, так и в Нижнем Повеличье, что выразилось в появлении в отдельных валообразных насыпях каменных конструкций, а также некоторых типов керамики, соотносимых с эстонскими. Древностям типа Камно - Рыуге жестко противопоставляется Труворово городище, основанное, по мнению СВ. Белецкого, выходцами из Польского Поморья, «которые оказались в пределах плотно освоенного аборигенами края». Исследователь полагает, что в конце I тыс. н. э. заметная славянизация Нижнего Повеличья отсутствовала, сдвигая данный процесс на последующий период15.
Послевоенная эстонская историография древностей Юго-Восточной Эстонии в течение ряда десятилетий развивалась в едином русле с российской. С начала 70-х гг., безусловно под влиянием процессов, происходивших в славяно-русской археологии Северо-Запада, КДК в Юго-Восточной Эстонии стала расцениваться как принадлежащая местному населению. Предпринимались попытки выведения этих памятников из местных древностей - каменных могильников16. При этом время начала интенсивных славяно-эстонских контактов сдвигается фактически к древнерусскому периоду17.
Более сложная схема представлена в работах М. Аун. В целом исследовательница разделяет мнение о неславянской атрибуции КДК. Она не считает, что данная общность подверглась ассимиляции со стороны эстонского населения, сооружавшего каменные могильники, подчеркивая единые тенденции развития погребальной обрядности на этой территории и в расположенных восточнее районах Псковщины. Вместе с тем концепция М. Аун содержит серьезное противоречие. Не видя иного источника раннего славянского влияния в Юго-Восточной Эстонии, которое невозможно отрицать, исследовательница была вынуждена принять компромиссную точку зрения, согласно которой часть полусферических курганов на данной территории принадлежала славянам. В этой связи она пишет, что «переход коренного населения к курганному обряду захоронения... отнюдь не означает, что сюда в данное время вообще не могли проникать пришельцы с соседних территорий. При настоящем уровне изученности курганных могильников Юго-Восточной Эстонии установить более конкретно, какие именно могильники были оставлены пришельцами (например, славянами) невозможно. Учитывая, что в это время расселение население происходило маленькими группами...погребальные памятники пришельцев, видимо, следует искать среди более поздних (VII-IX вв.) курганных групп с малым числом насыпей»18.
Данный подход вызывает решительные возражения. По сути дела, он означает возврат к гипотезе И.И. Ляпушкина. Между тем, как уже говорилось, российскими археологами еще в начале 1980-х гг. было установлено отсутствие на всем Северо-Западе пласта полусферических насыпей, противостоящих культурам длинных курганов и сопок, которые могли бы быть трактованы как славянские. На всем Северо-Западе могильники, состоящие только из небольших полусферических насыпей, безусловно относятся к КДК.
Из вышеизложенного следует, что объяснение факта славянского влияния в Юго-Восточной Эстонии во второй половине I тыс. н. э. напрямую зависит от этнической оценки КДК.
За последние десятилетия изучение данной общности существенно продвинулось вперед. В настоящее время соответствующие памятники известны на огромном пространстве лесной зоны Восточной Европы - от бассейна Чудского озера на западе до среднего течения р. Мологи на востоке и от Верхнего Полужья на севере до верховьев Двины и Волги на юге. На всей этой территории КДК характеризуется прежде всего единством, на фоне которого локальные различия видятся вторичными и малосущественными .
КДК, - точнее говоря, ее погребальный обряд - формируется в конце V-VI в. Что же касается поселенческой составляющей, то за последние полтора десятка лет был открыт пласт памятников второй четверти I тыс. н. э., генетически предшествующий данной культуре19. Данное обстоятельство, с учетом существующих представлений о времени славянской колонизации лесной зоны Восточной Европы, основательно подрывает тезис о славянской принадлежности этого населения.
Истоки традиции сооружения курганных насыпей в настоящее время многие исследователи видят в культурно-демографическом импульсе из Восточной Литвы и Северо-Западной Белоруссии, где в это время существует культура восточнолитовских курганов20. Синтез принесенных и местных погребальных традиций, представленных здесь, по всей видимости, домиками мертвых, и дал те оригинальные формы погребальных сооружений, в которых часто прослеживаются следы деревянных конструкций21.
Ритм развития КДК был неравномерным. В VI-VII вв. она переживает резкий демографический подъем, причины которого следует видеть в чрезвычайно эффективной системе хозяйства, базировавшегося на подсечном земледелии в сосновых борах в условиях повышенной увлажненности климата. Это позволяло иметь с минимальными трудозатратами урожайность зерновых на порядок выше, чем при пашенном земледелии22. Отражением данной ситуации является присутствие ранних комплексов во всех районах концентрации памятников КДК, включая окраины ее ареала. В целом же не подлежит сомнению факт, что подавляющее большинство насыпей КДК относится к третьей четверти I тыс. н. э., точнее - к V-VIII вв. В последнее время этот вывод на основании и погребальных, и поселенческих древностей Верхнего Помостья был еще раз подтвержден И.В. Ислановой23.
Кризис и угасание КДК в последней четверти I тыс. н. э. были обусловлены природным фактором - уменьшением влажности климата и повышением температур, сделавшими подсеку в борах неэффективной. Решающую же роль в этой ситуации сыграли ассимиляционные процессы со стороны новой для Северо-Запада этногруппы - славян, появившихся здесь в конце третьей четверти I тыс.
В любом случае число коллективов, сохранивших длиннокурганную погребальную обрядность до времени перехода к обряду ингумации, буквально единично. Это следует не только из количества могильников, в которых совстречаются оба типа обряда (кремация и ингумация), но и из редкости в соответствующих зонах даже обособленных могильников с погребениями по обряду ингумации. Так, в Мстинско-Мологском междуречье на 51 могильник КДК приходится лишь 3 древнерусских памятника24. Факты запустения или резкого снижения численности населения территорий, ранее занятых носителями КДК, отмечаются исследователями и для других районов, например, для бассейна р. Плюссы25.
Так, даже отстраняясь от темы этнической атрибуции данной общности, нельзя не признать, что это население не отразило магистрального пути этнокультурного и социального развития Северо-Запада в последней четверти I тыс. н. э.
В целом же характеристика КДК в отношении и происхождения ее составляющих, и синхронных связей, ориентированных на дьяковские, верхнеднепровские и прибалтийские древности, и, главное, исторические судьбы этого населения не позволяют видеть в нем славян. В основе своей оно было финно-угорским, испытавшим влияние балтов26.
Развитие КДК в Южном Причудье подчиняется общему алгоритму. Так, в Юго-Восточной Эстонии, характеризуемой высокой степенью изученности этой культуры, из 33 датированных комплексов, по данным М. Аун, 31 относится к V-VIII вв. и лишь два (из Лоози и Арнико) - к VIII-IX или IX вв.27 Однако эта датировка, основанная на находках литейных формочек, по мнению О. А. Щегловой, не бесспорна и, видимо, требует удревнения28.
Таким образом, здесь наблюдается картина, полностью аналогичная зафиксированной И.В. Ислановой на противоположной окраине ареала КДК - в Верхнем Помостье.
Из вышесказанного следует вполне определенный вывод: носители КДК в Юго-Восточной Эстонии сыграли здесь ту же роль в этнокультурных процессах второй половины I тыс. н. э., что и на всем Северо-Западе. При этом какие-либо основания для утверждения о наличии в его составе славянского этнического элемента отсутствуют.
Итак, встает вопрос: имеется ли возможность более адекватного описания этнокультурных процессов Южного Причудья, не ставя во главу угла КДК? Безусловно, имеется. Принципиальную роль при этом играет открытый в последние десятилетия новый пласт памятников третьей четверти I тыс. н. э., то есть в значительной мере синхронный КДК. Эти памятники впервые были выявлены И.В. Ислановой в междуречье Меты и Мологи и обозначены ею как «удомельский тип»29. В настоящее время все чаще употребляется термин «предсопочная культура». Кроме указанной территории, памятники данной культуры исследовались в верховьях Меты и Волги30, окрестностях Новгорода31, а также в.заметном количестве были открыты по берегам крупных озер Валдайской возвышенности в пределах Новгородской области32. Эти древности представлены селищами и грунтовыми могильниками с погребениями по обряду кремации. Они располагаются в ландшафтных зонах, не свойственных КДК, и, наоборот, характерных для памятников культуры сопок, с которой, как предполагается, связаны генетически. Тождество ландшафтных привязок является существенным аргументом в пользу близости типа хозяйства этих групп населения для культуры сопок, безусловно, базирующегося на пашенном земледелии.
Для рассматриваемой темы важное значение имеет то обстоятельство, что материалы памятников удомельского типа указывают на их связь с раннеславянскими древностями лесостепной зоны, то есть, в конечном счете, с пражско-корчакской традицией. И. В. Исланова усматривает черты сходства в ряде элементов культуры, в том числе домостроительстве и особенно в составе керамического комплекса. По ее мнению, почти треть керамики селища Юрьевская Горка составляют сосуды, «близкие пражским»33. Речь идет о формах, хорошо известных на Северо-Западе для последней четверти I тыс. н. э. и определяемых как «керамика стройных пропорций». Это сосуды, у которых высота превышает максимальный диаметр, приходящийся на верхнюю четверть, или близка к нему. Тулово усеченно-коническое и равномерно сужается ко дну. Переход плечика в тулово подчеркнут более или менее выраженным перегибом стенок34. Когда в распоряжении исследователей имеются лишь верхние части сосудов, нередко употребляется термин «керамика с S-видным профилем». Нетрудно заметить, что данный стереотип вполне соответствует керамике лесостепной и юга лесной зон, то есть коренного славянского мира. Сходные формы широко представлены на поселениях культуры сопок, причем на ряде памятников южнее озера Ильмень «керамика с S-видным профилем» количественно явно преобладает над реберчатой «ладожского типа» . Эта керамика присутствует и в комплексах VIII в. на поселении Прость под Новгородом36.
Подобные сосуды широко представлены на псковских городищах. В.В. Седов, описывая керамику Труворова городища, отмечает, что 20% ее сопоставимы с формами пражско-корчакского типа, а основная масса состоит «из профилированных горшкообразных сосудов, имеющих многочисленные аналогии среди древнерусской керамики ГХ-Х вв.»37. СВ. Белецкий отмечает, что 60% керамики этого памятника «составляли сосуды стройных пропорций», которые, исходя из своей концепции, он выводит из славянских древностей южного побережья Балтики38. По-разному оценивается доля данного типа в слоях VIII-IX вв. городищ Псковского и Камно. По К.М. Плоткину, «горшки с округлым плечиком» составляют на них соответственно 70 и 72%39. В то же время СВ. Белецкий считает, что на этих памятниках господствуют слабопрофилированные формы рыуг-ского типа, а наличие керамики стройных пропорций незначительно40. Время появления описываемой керамики, соотносимой с пражско-корчакским типом, на Псковском городище - наиболее древнем памятнике округи - относится к третьей четверти I тыс. н. э.41 Из вышесказанного явствует, что, несмотря на разноречивость оценок, заметное количество рассматриваемой керамики на всех городищах Псковской округа бесспорно, и очевидно, что на данной территории она имеет весьма длительную историю.
Для рассматриваемой темы большое значение имеет вопрос об отражении данной традиции в керамике на памятниках рыугской культуры Юго-Восточной Эстонии. Наиболее изученным и хорошо опубликованным здесь является эпонимный комплекс памятников. В целом керамический комплекс городища и селища Рыуге безусловно иной. Среди кухонной посуды здесь господствуют слабопрофилированные банкообразные сосуды, часто с отверстиями под венчиком. Однако наряду с ними иногда встречаются профилированные округлобокие сосуды, сопоставимые с рассматриваемым типом керамики42. По типологии, предложенной М. Аун, такие сосуды отнесены к третьему типу первой группы. По описанию исследовательницы, «они имеют расширяющуюся от днища к верху форму, иногда и выпуклое тулово. Шейка сосудов низкая и прямая, иногда несколько загнута внутрь, плечико округлое»43. Появление посуды данного типа на комплексе памятников Рыуге вряд ли может быть расценено иначе, как результат воздействия различных керамических традиций: местной - эстонской и пришлой - славянской. Это говорит о присутствии в составе обитателей данных поселений пусть и небольшого, славянского компонента, впоследствии, очевидно, ассимилированного.
Для характеристики древнейшей волны славянской колонизации Северо-Запада, ее времени и исходной территории большое значение имеют украшения из свинцово-оловянистых сплавов и формочек для их отливки. За последние годы данная проблематика детально рассмотрена в работах О.А. Щегловой. Исследовательница считает, что традиция их изготовления «была заимствована в Подунавье и в VI в. усвоена населением Нижнего Подунавья, Поднестровья и Побужья». Появление на Северо-Западе массового количества этих украшений и форм для их отливки объясняется тем, что новая традиция была перенесена в новый район достаточно активной миграцией населения. «Все типы и разновидности украшений, представленных здесь, относятся к категориям, распространенным в третьей четверти I тыс. н. э. в южных и центральных районах на ранне-славянских памятниках пражской, пеньковской и колочинской культур, а также там, где отчетливо фиксируется импульс культурного влияния, исходивший из этих регионов (Верхняя Волга)». Южное Причудье в рамках Северо-Запада выступает как район массового распространения данной традиции. Особенно выделяется городище Камно, где формируется крупный центр по изготовлению этих украшений. Здесь представлена обширная серия типов, имеющих непосредственно южные аналогии.
Юго-Восточная Эстония также входит в ареал их распространения. Эти предметы найдены на поселениях рыугской культуры - Рьгуге, Отепя, Унипиха, а также в могильниках КДК Арнико и Лоози.
Что касается находок литейных формочек на поселениях и могильниках КДК, го О.А. Щеглова справедливо отмечает в целом их немногочисленность и происхождение «из районов чересполосного расселения» 44.
Еще один южный культурный импульс, охвативший Северо-Запад с VIII-IX вв., отразился в появлении здесь височных колец: проволочных с завитком на конце и пластинчато-проволочных. Первые, возникнув приблизительно в VII в. в районе между Балканами и Средним Днепром, появляются на Северо-Западе опосредованно через культуру смоленских длинных курганов45. С данной общностью связано распространение и пластинчато-проволочных колец 46. Эти типы украшении известны как в Южном Причудье - во Пскове, Изборске и Камно47, так и в Нижнем Поволховье - Ладоге и Любше48. На комплексе памятников Рьгуге представлены оба этих типа49. Общими для памятников названных районов являются и мелкие костяные привески-птички, также связанные по происхождению с Верхним Поднепровьем50. В Юго-Восточной Эстонии они найдены на городищах Рьгуге и Отепя51. Значение этих находок в этнокультурном контексте усиливается тем, что, в отличие от металлических украшений, они не могли быть предметом серийного производства, а следовательно, играли меньшую роль в торговле. Логично предположить, что они отражают культурную традицию в местах их находок.
Исходя из вышеприведенных фактов, можно констатировать явное присутствие в Юго-Восточной Эстонии раннеславянских культурных и, видимо, этнических элементов.
Впрочем, культурные связи были обоюдными. На городищах Южного Причудья влияние культуры Рыуге прослеживается по керамике грубой лепной и особенно столовой подлощенной, фибулам, булавкам и другим украшениям. Во вневещевой сфере в данной связи можно назвать некоторые особенности домостроительства и погребального обряда52.
В целом, оценивая культурную ситуацию в Южном Причудье и Юго-Восточной Эстонии в последней четверти I тыс. н. э., следует подчеркнуть, что это был район интенсивных славяно-эстонских контактов, начавшихся, видимо, еще на рубеже VII-VIII вв. При этом степень освоения славянами Южного Причудья в конце I тыс. н. э. была невысокой.
Около середины IX в., как считает СВ. Белецкий, жизнь в Изборске прекратилась. По мнению исследователя, это произошло «не без вмешательства извне. Активную роль в этом сыграли, судя по всему, профессиональные воины, пользовавшиеся предметами вооружения скандинавских типов»53. В.В. Седов отрицает факт перерыва в жизни на Труворовом городище54, однако аргументация СВ. Белецкого представляется более основательной.
Касаясь исторических судеб Изборска и его значения в VIII-IX вв., нельзя обойти вниманием факт отсутствия населенной сельской округи в окрестностях этого «центра». В настоящее время здесь известно только одно селище, содержащее лепную керамику, Усть-Смолка55. Судя по находками, «не позднее начала X в.» запустевает и городище Камно56.
Ситуация в Камно вполне вписывается в общий процесс, свойственный и Приильменью. Суть его заключается в оставлении населением на рубеже ЕХ-Х вв. (опять-таки исходя из отсутствия раннегончарной керамики) городищ и перемещении населения на расположенные в ближайшей округе и маркированные сопками селища. В качестве подобных примеров можно привести городища Надбелье и Курская Гора в Верхнем Полужье, Городок на Шелони, Сельцо и Княжья Гора в Южном Приильменье. В случае с микрорегионом Камно также фиксируется сгусток из шести пунктов с сопками, расположенных в низовьях р. Каменки57.
В целом, характеризуя славянское расселение в Нижнем Повеличье в X в., нет оснований предполагать наличие данного населения вне территорий, где имеются сопки. Кроме упомянутых низовьев р. Каменки, в данной связи можно указать на два сгустка сопок по р. Великой, южнее Пскова58. В это же время здесь, очевидно, существуют и поселения, принадлежавшие местному эстонскому населению59.
Для истории Южного Причудья в последней четверти I тыс. н. э. большое значение имело включение этой территории в новую систему социально-экономических связей, которая формируется на Северо-Западе со второй половины VIII в. Она была обусловлена сложением трансконтинентальных торговых путей, связавших Балтийский регион с исламским миром. Активную роль при этом играли выходцы из Скандинавии, вступившие в экономический и культурный диалог с представителями славянской и финно-угорской племенной верхушки. Результатами этого развития стало начало формирования товарно-денежных отношений, выразившихся в распространении кладов арабского серебра, весовых гирек, предметов импорта, фиксируемых в ключевых точках торговых путей. Возникновение первых протогородских центров положило начало сложению в них ремесленного производства, направленного на удовлетворение спроса интернациональной социальной верхушки, связанной с международной торговлей. Эта продукция была также ориентирована на обмен с местным населением с целью получения товаров, имевших спрос на внешних рынках - прежде всего пушнины и рабов.
Материалы комплекса памятников Рьгуге, безусловно, вписываются в эту картину. Зафиксированное там количество арабских монет (11) существенно выше числа подобных находок на псковских городищах. Подавляющее большинство монет датируется VIH-iX вв., что указывает на время сложения торговых путей. Неоднократные находки монет IX в. известны и на других памятниках Юго-Восточной Эстонии, например, на селище Кививаре60. Причина данного явления вполне объясняется материалами, полученными при раскопках памятников Юго-Восточной Эстонии. При раскопках в Рыуге и некоторых других пунктах в составе остеологического материала при высоком проценте костей диких животных ведущее место занимает бобр61. Интересно, что подобная ситуация фиксируется и на памятниках, оставленных финно-угорским населением на противоположной окраине северной восточнославянской зоны, например, на городище Крутик в Белозерье.
Таким образом, под чудью русской летописи во второй половине 1Х-Х в. следует понимать эстонское население Южного Причудья, включая Юго-Восточную Эстонию, отчасти, возможно, двуязычное. Особое место чуди в ранней русской истории определяется ее традиционными этнокультурными связями со славянским населением данного района, а также во-вторых, едиными экономическими интересами социальной верхушки различных групп населения Северо-Запада в эпоху викингов.
1 Лихачев Д.С. Комментарии // Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 383-384.
2 Агеева РА, Страны и народы: происхождение названий. М., 1990.
3 Попов А.И. Следы времен минувших. Л., 1973. С. 68-72; Агеева Р.А. Страны и народы... С. 80-89; Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси ГХ-ХI вв. Смоленск. М., 1995. С. 20.
4 Мельникова ЕА. К проблеме этнокультурных контактов Восточной Европы и Балтийского региона во второй половине I тыс. н. э. Русь и чудь / Е.А. Мельникова, В.Я. Петрухин // VI международный конгресс славянской археологии: тезисы докл. сов. делегации. М., 1990. С. 54-57.
5 Попов А.И. Следы времен... С. 72-73.
6 Седов В.В. Эсты и Северо-Западная Русь // Славяне, финно-угры, скандинавы, волжские булгары: доклады междунар. науч. симпозиума по вопросам археологии и истории. СПб., 2000. С. 182-193.
7 Мачинский Д.А. Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная группа // Тихвинский сборник. Вып. 1. Археология Тихвинского края. Тихвин, 1989. С. 90-103.
8 Булкин В.А. Археологические памятники Древней Руси 1Х-Х1 веков / В.А. Булкин, И.В. Дубов, Г.С. Лебедев. Л., 1978. С. 74.
9 Мора Х.А. Вопросы сложения эстонского народа и некоторых соседних народов в свете данных археологии // Вопросы этнической истории эстонского народа. Таллин, 1956. С. 124-132.
10 Тараканова С.А. Древности Псковской земли // По следам древних культур.
Древняя Русь. М., 1953. С. 184— 216; Шмидельхельм М.Х. Городище Рыуге в Юго-Восточной Эстонии // Вопросы этнической истории народов Прибалтики. Труды при-
балтийской объединенной комплексной экспедиции. Т. 1. М., 1959. С. 184-185; Седов
В.В. Длинные курганы кривичей // САИ. El-8. М., 1974. С. 36-41.
11 Ляпушкин ИИ. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII - первая половина IX в.) // МИА. № 152. М, 1968. С. 89-
97.
12 Носов Е.Н. Некоторые общие вопросы изучения погребальных памятников второй половины I тысячелетия н. э. в Приильменье // СА. 1981. № 1. С. 43—45.
13 Носов Е.Н. Проблемы изучения погребальных памятников Новгородской
земли // НИС. Вып. 1(11). Л., 1982. С. 77-78; Ппоткж КМ. Псков и его округа во второй половине I тысячелетия н. э.: автореф. дис....канд. ист. наук. Л., 1980. С. 6-15.
14 Булкин В.А. Археологические памятники... С. 97.
15 Белецкий СВ. Начало Пскова. СПб., 1996. С. 35-53, 71-77.
16 Лаул С. К. Об этнической принадлежности курганов Юго-Восточной Эстонии // Известия АН ЭССР. 1971. Т. 20. С. 319-329; Тыниссон Э. Монография о длинных
курганах // Известия АН ЭССР. 1976. Т. 25. С. 300-305.
17 Селиранд Ю. О начале взаимоотношений эстонских и восточнославянских племен // Древнерусское государство и славяне. Минск, 1983. С. 29-30.
18 Аун М. Археологические памятники второй половины 1-го тысячелетия н. э. в Юго-Восточной Эстонии. Таллин, 1992. С. 134-136.
19 Лопатин Н.В. О роли памятников Ш—V вв. н. э. в формировании культур длинных курганов и Тушемли-Банцеровщины / Н.В. Лопатин, А.Г. Фурасьев // ПАВ.
Вып. 9. СПб., 1994. С. 136-141; Конецкий В.Я. К вопросу о формировании культуры
длинных курганов// ННЗИА. Вып. 11. Новгород, 1997. С. 213-225.
20 Бажан НА. Северо-западные длинные курганы в контексте северо- и центральноевропейских древностей эпохи Великого переселения народов / Н.А. Бажан,
СЮ. Каргопольцев // X Всесоюзная конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка Скандинавских стран и Финляндии. Вып. 1. М., 1986. С. 200; Ло-
патин Н.В. О роли памятников... С. 148; Казанский М.М. О балтах в лесной зоне России в эпоху Великого переселения народов // Археологические вести. Вып. 6. СПб.,
1997. С. 404-419.
21 Конецкий В.Я. К вопросу о формировании... С. 222-223; Фурасьев А.Г. Динамика культурных трансформаций в междуречье Западной Двины и Великой во вто-
рой и третьей четверти I тыс. н. э.: автореф. дис.... канд. ист. наук. СПб., 2000. С. 17.
22 Конецкий В. Я. Этнические процессы второй половины I тыс. н. э. на Северо-Западе в контексте истории хозяйства // Прошлое Новгорода и Новгородской земли.
Новгород, 1998. С. 3-10.
23 Исланова И.В. Верхнее Помостье в раннем средневековье. М., 2006. С. 109.
24 Исланова И.В. Насыпи культуры длинных курганов Мстинско-Моложского междуречья // ННЗИА. Вып. 2. Новгород, 1989. С. 26-28.
25 Платонова Н.И. Погосты и формирование системы расселения на северо-
западе Новгородской земли (по археологическим данным): автореф. дис. ... канд. ист. наук: Л., 1988. С. 18.
26 Лебедев Г.С. Верхняя Русь по данным археологии и древней истории // Очерки исторической географии. Северо-Запад России. Славяне и финны. СПб., 2001. С.
34-36.
27 Аун М. Археологические памятники... С. 174-177.
28 Щеглова О.А. Свинцово-оловянистые украшения VII 1-Х вв. на Северо-Западе Восточной Европы // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 146.
29 Исланова И.В. Удомельское Поозерье в эпоху железа и раннего средневековья. М., 1997. С. 21-55.
30 Исланова И.В. Верхнее Помостье... С. 76-78; Исланова И.В. Находки с городища Осечен/ И.В.Исланова, А.В. Мирецкнй // Тверь, Тверская земля и сопредельные
территории в эпоху Средневековья. Тверь, 1997. С. 12-20.
31 Носов Е.Н. Новые исследования в Ильменском Поозерье/ Е.Н. Носов, А.В. Плохов // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 170-175.
32 Конецкий В.Я. Еще раз о культурном облике древнейших славянских памятников Приильменья // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Ч. 1. Великий Нов-
город, 2000. С. 7-8.
33 Исланова И.В. Древности V-VII вв. бассейна верхней Меты // Этногенез и культура славян: Труды VI Междунар. конгресса славянской археологии. Т. 3. М.,
1997. С. 84.
34 Сениченкова Т.Е. Керамика Ладоги VIII - X вв. как источник для реконструкции культурных процессов на Северо-Западе Руси: автореф. дис. ... канд. ист. наук.
СПб., 1998. С. 13.
35 Плохов А.В. Лепная керамика центрального Приильменья: (к постановке проблемы) // ННЗИА. Вып. 4-5. Новгород, 1992. С. 121-123.
36 Носов Е.Н. Новые исследования... С. 173. Рис. 6:3,4.
37 Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIH вв. М., 1982. С. 56-57.
38 Белецкий СВ. Начало Пскова. С. 24, 25. Рис. 2.
39 Плоткин К.М. Начало Пскова // Археологи рассказывают о древнем Пскове. Псков, 1992. С. 31; Он же. Псков и его округа... С. 10.
40 Белецкий СВ. Начало Пскова. С. 46, 57.
41 Там же. С. 55; Седов В. В. Восточные славяне... С. 57.
42 Шмидельхельм М.Х. Городище Рыуге... С. 175. Табл. 1:10.
43 Аун М. Археологические памятники... С. 42-43. Рис. 15:1.
44 Щеглова О.А. Свинцово-оловянистые украшения... С. 137, 145-147.
45 Мачинский ДА. Северная Русь, Русский Север и Старая Ладога в УПТТХ вв. /Д.А. Мачинский, А.Д. Мачинская // Культура Русского Севера. Л., 1986. С. 49-51;
Кирпичников А.Н. Несколько замечаний о славянских височных кольцах со спиральным завитком // Памятники культуры. Ежегодник 1979. С. 454-453; Он же. Производ-
ственный комплекс IX в. из раскопок Старой Ладоги // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 247-248, 243. Рис. 21.
46Седов В.В. Славяне в раннем средневековье. М., 1995. С. 232-235.
47 Там же. С. 223; Плоткин КМ. Начало Пскова. С. 37. Рис. 11: 1, 2.
48 Кирпичников А.Н. Производственный комплекс... С. 247-248; Рябинин Е.А.
Любшанское городище в нижнем Поволховье (предварительное сообщение) / Е.А. Рябинин, А.В. Дубашинский // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С.
202.
49 Аун М. Археологические памятники... С. 61-62. Рис. 20: 5, 9.
50 Тараканова С.А. Псковские городища // КСИИМК. Вып. 62. М., 1956. С. 33-44. Рис. 22; Давидан О.И. Изделия из рога и кости в Старой Ладоге как исторический
источник: автореф. дис. ... канд. ист. наук. Л., 1974. С. 9.
51 Аун М. Археологические памятники... С. 67. Табл. XXXI.
52 Седов В.В. Изборск в VIII-X вв. // Новое в археологии Прибалтики и соседних территорий. Таллин, 1985. С. 119-128; Белецкий СВ. Начало Пскова... С. 27-28,
45-53, 56-57; Плоткин КМ. Начало Пскова. С. 28-37.
53 Белецкий СВ. Начало Пскова. С. 43
54 Седов В.В. Изборск в УШ-Х вв. С. 119-128.
55 Лопатин Н.В. Итоги изучения археологического комплекса Усть-Смолка //Изборск и его округа: материалы науч.-практ. конф., посвящ. 30-летию Изборской ар-
хеологической экспедиции. Псков, 2002. С. 48-52.
56 Плоткин КМ. К вопросу о хронологии городища Камно Псковской области //КСИА. Вып. 139. М„ 1974. С. 13-16.
57 Плоткин КМ. Округа Пскова накануне и в период становления города //
Становление европейского средневекового города. М, 1989. С. 175. Рис. 6.
58 Там же. С. 175. Рис. 6.
59 Белецкий СВ. Начало Пскова. С. 45.
60 Аун М. Археологические памятники... С. 85.
61 Там же. С. 45-46.

Статья взята с исторического сайта Свиток
-Добавлено-Древняя культура эстов и ливов

Spoiler (expand)

Историки и археологи установили, что на территории современной Эстонии население жило отдельными племенами и концентрировалось в удобных для земледелия районах. В древние времена, до IX в., это был, по-видимому, район южнее Тарту до Валга и Выру; затем — между Вильянди и Абья; далее Пайде — Тюри; южный берег Фин-ского залива, Раквере — Кунда — Вайвара; сравнительно мало были заселены районы Палдиски — Таллин — Куусалу, остров Муху, более плотно — район острова Сааремаа. Эти территории, как указывают А. Вассар и Г. Наан, в общих чертах совпадают с районами распространения различных эстонских диалектов; здесь наблюдаются различия в характере могильников и погребальном обряде, керамике, орудиях труда, предметах обихода, типах украшений[1]. Считают, что лесисто-болотистые земли западнее реки Нарвы, в бассейне реки Пярну (район Вяндра — Мярьямаа), а также остров Хийумаа были почти необитаемы как труднодоступные для земледелия.

Эсты, или «чудь», как их называли славяне, ливы и латыши, уже в то время находились на довольно высокой ступени культурного развития, занимались земледелием, охотой, рыбной ловлей, ремеслами (особенно кузнечным делом), имели укрепленные поселения-городища и поддерживали оживленные торговые связи между собой и с соседними славянскими племенами. В захоронениях и кладах, относящихся к IX–XII вв., найдено много монет и ценных изделий арабского, византий-ского и славянского происхождения. Между тем археологические памятники ливо-эстонских племен, населявших территорию Эстонии и Северной Латвии, значительно отличаются от древностей поволжских финно-угорских племен[2].

В прошлом веке многие историки, в особенности германские, придерживались концепции так называемого «великого готского государства». Согласно представлению этих ученых, в первых веках нашей эры готское государство простиралось от Черного моря до Балтийского и до верховьев Волги. Все народности и племена, обитавшие на этой территории, по их мнению, были под властью готских королей и испытали влияние готской культуры. Такое представление академик Х. А. Моора называет «фантастическим и антиисторическим»[3], основанным на некритическом толковании сведений из тенденциозного во многом труда епископа Иордана[4] «О происхождении и деяниях готов» (VI в.).

Начало такому необъективному подходу к изучению древней эстонской культуры положил один из первых эстонских ученых — минералог, а затем и археолог К. Гревинг (1819–1887). «В своей первой обобщающей работе 1865 г. он сделал некоторые исторические выводы... в которых проглядывала цель, свойственная вообще всей прибалтийско-немецкой историографии: показать коренное население Восточной Прибалтики диким и отсталым, с тем чтобы оправдать таким образом за-хватнические действия немецких феодалов в XIII в. и позднее жестокую эксплуатацию местного крестьянства со стороны потомков этих «культуртрегеров»[5]. Против подхода Гревинга и его гипотезы о готском происхождении предметов материальной культуры начала нашей эры на территории Эстонии уже в конце прошлого века выступали некоторые русские ученые, например, профессор Дерптского университета П. С. Висковатов[6], а также московский этнограф и археолог Н. Н. Харузин[7]. Они считали, что древняя культура Эстонии была создана местным коренным населением, однако эта точка зрения игнорировалась влиятельными прибалтийско-немецкими исследователями.



[1] История Эстонской ССР. Т. 1. С. 56.
[2] Очерки истории СССР: Первобытно-общинный строй и древнейшие государства на территории СССР. М, 1956. С. 533.
[3] Моора X. А. Вопросы сложения эстонского народа. С. 98.
[4] Третьяков П. Н. Восточнославянские племена. М., 1953. С. 144.
[5] Янитс Л. Ю. Поселения эпохи неолита и раннего металла в приустье реки Эмайыги (ЭССР). Таллин, 1959. С. 5.
[6] Труды VII археологического съезда в Ярославле. 1887. М., 1891. Т. 2. С. 131.
[7] Харузин Н. Н. Обзор доисторической археологии в Эстляндской, а также в Лифляндской губерниях по трудам местных исследователей // Труды Эстляндского губернского статистического комитета. Ревель, 1894. Т. 9: Временник Эстляндской губернии. Кн. 1. С. 189 и cл.

-Добавлено-Материал взят с сайта Седмица.Ру

[Laszlo]

Железный век

Spoiler (expand)

В железном веке режущие инструменты и орудия труда из железа стали привычными предметами обихода. В действительности, предки эстонцев впервые познакомились и стали использовали железные предметы еще в бронзовом веке. Старейшее известное железное изделие в Эстонии – шило, было найдено в укрепленном поселении Иру, и относится к 700-500 гг. до н.э.

Железный век в Эстонии делится на короткие периоды, каждый из которых характеризуют своеобразные памятники и предметы материальной культуры. Признаки того, что в то время население на нынешней территории Эстонии сменилось, отсутствуют – люди возделывали свои поля и разводили скот. В центральных заселенных регионах частная собственность на землю закрепилась еще к началу железного века. Об этом свидетельствуют, среди прочего, и сооруженные из камней межи, и монументальные каменные могильники посреди полей.

С начала доримского железного века (500 лет до н.э. – 50 лет н.э.) в североэстонских альварах сохранились остатки полей и каменные могильники. Как и в более ранний период, основной сельскохозяйственной культурой был ячмень, главными домашними животными – крупный рогатый скот. От мест поселений осталось мало следов – люди жили в небольших обособленных хозяйствах. В первой половине доримского железного века тела умерших погребали, в основном, в могильниках с каменными ящиками, сооруженных в позднем бронзовом веке. С другой стороны, в доримском железном веке на прибрежной территории Северной Эстонии, материковой части Западной Эстонии и на Сааремаа стали строить могильники и нового типа – каменные могильники с оградками. Они представляли собой каменные могильники, где граница территории захоронения была обозначена рядами камней или каменными стенами, выложенными четырехугольником, а огражденное пространство заполнялось камнями и землей. Самые старые из известных оград, в большинстве своем, имели пару метров в высоту и в ширину, неправильную форму, они были небрежно сооружены и располагались рядом друг с другом, наподобие сот. Наряду с могильниками с каменными ящиками и могильниками с оградой для захоронения умерших использовались и каменные курганы диаметром 5-15 м (каменные могильники).

По сравнению с предыдущими периодами, римский железный век (50 – 450 н.э.) на территории Эстонии богат на древности и находки. В это время начали строить большие и величественные могильники с оградами, состоящие из множества правильных каменных камер. Если раньше каменные могильники сооружали лишь в прибрежных регионах, то теперь их возводили и во многих частях внутри страны. В римском железном веке умерших стали сжигать. В могильники с оградами помещали сильно обгоревшие человеческие останки, вместе с которыми погребалось большое количество украшений; последние зачастую также были обгоревшими или намеренно сломанными. Могильники с оградами являлись общими могилами, где останки и предметы нескольких умерших перемешаны с камнями. Оружия и рабочих инструментов в подобных могильниках нет, не обнаружены и городища того времени. Римский железный век был периодом продолжающегося развития, когда поселение типа обособленного хозяйства разрасталось, и численность населения увеличивалась. В материальной культуре заметны тесные контакты с балтийскими племенами, жившими на юге. С юго-восточного побережья Балтийского моря поступали украшения, которые в то время носили в Эстонии, или их образцы. Территория балтийских племен стала в тот период важным центром, из которого поступал янтарь в провинции Римской империи. Римский железный век являлся железным веком в его настоящем смысле: с начала этого периода есть первые археологические находки, служащие доказательством того, что на территории Эстонии производилось железо.

Период стабильного развития римского железного века закончила эпоха переселения народов (450-600гг.). В то время распад Римской империи и переселение народов существенно изменили ситуацию в Южной, Центральной и Западной Европе и заметно отразились и на Севере Европы. На территории Эстонии людей больше не хоронили в могильниках с оградами, способы захоронения стали разнообразными, как никогда раньше: умерших погребали сожженными и не сожженными, как в каменных могильниках, так и в заглубленных могилах. Родовая знать западного и северо-западного побережья Эстонии снова установила связи со Скандинавией, что подтверждается роскошными украшениями скандинавского происхождения, найденными в некоторых могильниках. В могилы теперь клали и оружие, стали появляться городища. В районах восточной и юго-восточной Эстонии, которые в то время принадлежали к той же культурной области, что и прибалтийско-финские территории, находящиеся за Чудским озером, умерших стали хоронить в песчаных курганах, которые вследствие их характерной формы называют длинными курганами.

В Эстонии эпоха переселения народов отличается от прочих периодов множеством кладов, состоящих из оружия, орудий труда и украшений. И это не имущество, оставленное в углу избы, а, вероятно, принесенные в жертву предметы, брошенные в болота или водоемы. Такие пожертвованные предметы времен среднего железного века находят во всех балтийских странах.

Эпоха до викингов (600-800 гг.) гораздо беднее памятниками и археологическими находками, чем римский железный век, эпоха переселения народов или последующие исторические периоды. Отложившаяся в болотном торфе и на дне озер пыльца зерновых растений также показывает, что в VI в. влияние человека на природу заметно ослабло. Вероятно, в конце эпохи переселения народов население Эстонии настиг некий сильный демографический спад.

В эту эпоху повсеместно стали возводиться городища. Некоторые из них (например, Иру неподалеку от Таллинна, Тарту, Рыуге в Вырумаа) превратились в центры власти, где жила элита региона. Рядом с такими городищами появлялись большие деревни, где наряду с земледелием занимались ремеслом и торговлей. Продолжалось захоронение сожженных тел в каменных могильниках и длинных курганах. По-прежнему были тесны контакты с балтийскими племенами, однако в материальной культуре добавилось и влияние Скандинавии. Это неудивительно, ведь именно в этот период скандинавы стали ходить под парусом через Балтийское море на восток, отправлялись в торговые походы по рекам Восточной Европы и основывали колонии на территории современной России.

Эпоха викингов пришлась в Эстонии, как и в других странах Северной Европы, на 800-1050 гг. Сформировавшаяся в предшествующую эпоху структура власти и структура поселений с городищами и располагающимися рядом с ними большими деревнями переживала в эпоху викингов свой расцвет. Большая часть населения проживала в обособленных хозяйствах и возделывала поля, возраст которых составлял нередко несколько столетий. Связи со скандинавами стали более тесными – в эстонских кладах этого периода было обнаружено множество серебряных арабских монет, полученных скандинавскими купцами в Центральной Азии. Серебряные украшения вошли в обиход. Умерших стали хоронить и не сжигая. В эпоху викингов с оружием и рабочими инструментами хоронили, в основном, зажиточных людей, все еще широко применялось погребение сожженных тел в каменных могильниках.

Начало позднего железного века, XI в., был важным переломным периодом в характере заселения Эстонии. Прежняя система городищ-поселений распалась, по всей стране было заброшено большинство старых городищ, были построены новые и более мощные. Также было основано много хуторов и деревень в новых местах, большая часть тех, что использовались в эпоху викингов, оказались в запустении. В позднем железном веке основным видом поселения стала деревня из нескольких хуторских хозяйств с деревенским полем, разделенным между хуторами на полосы, и находящимися в общем пользовании лугами и подсеками. В то же время практически на всей территории Эстонии возросла численность населения и занятая полями площадь. Перемещение поселений чаще всего происходило в границах уже имеющихся единиц поселения – место меняли дома и городища, но не поля. Из позднего железного века до нас дошло больше памятников старины, чем из любого другого более раннего периода. Помимо примерно 50 городищ позднего железного века известны сотни мест древних деревень, кладов, следов полей, а также каменных могильников и мест захоронения. Вместе с умершими в могилу помещали множество предметов.

Изменилось приемы агротехники и материальная культура – стали использоваться новые орудия труда для земледелия, распространилось выращивание озимой ржи и разведение свиней, старые украшения сменились новыми. На Сааремаа и в Восточной Эстонии железо из местной болотной руды производилось, практически, в промышленных масштабах. Обитатели побережий, прежде всего, островитяне, участвовали в торговле на Балтийском море и, время от времени, совершали разбойничьи набеги. В позднем железном веке в Эстонии можно отметить множество явлений, объединяющих эту эпоху со Средневековьем. Более того, в позднем железном веке оформилась картина заселения, укоренились многие элементы материальной и духовной культуры, просуществовавшие до исчезновения традиционного эстонского крестьянского общества в XIX в. К концу железного века сформировалось административное деление с древними приходами (kihelkond) и уездами (maakond), в котором уже можно узнать очертания современной Эстонии.

Укрепление власти захватчиков. Происхождение и взаимоотношения новых поселенцев

Spoiler (expand)

Укрепление новой власти в сельских регионах требовало времени. Очевидно, поначалу власть ограничивалась лишь взиманием податей с местного населения, первой из которых стала церковная десятина, составлявшая на первых порах десятую часть урожая. В источниках фигурирует также подушная подать землевладельцу, которая взималась, в основном, зерном. Насколько успешно удавалось собрать эти подати в XIII в., не известно.


"ДАТСКАЯ ПОЗЕМЕЛЬНАЯ КНИГА"
Правители (датский король, епископы, Орден) стали раздавать свои земли вассалам в виде ленных пожалований. Вассалы немецкого и датского происхождения поначалу проживали в строящихся городах и крепостях. Их поместья были лишь местом сбора податей и внешне, очевидно, не сильно отличались от зажиточных хуторских хозяйств. Первые вассалы начали переселяться в свои сельские имения лишь в конце XIII – начале XIV в.

Как об именах вассалов, так и новом административном делении земель более или менее полное представление можно составить применительно к Северной Эстонии, поскольку деревни этого региона перечислены в т. н. «Датской поземельной книге» (Liber Census Daniae) начала 1240-х гг. На основе имен, представленных в этой описи принято считать, что еще в XIII в., по крайней мере, 4% вассалов Северной Эстонии были эстонцами, представителями богатых и влиятельных родов. Остальные вассалы были немцами и датчанами (в Южной Эстонии–только немцами). Вассалы-немцы вначале прибывали преимущественно из нижненемецких земель, а также из Вестфалии, позже–из Гольштейна, Мекленбурга и Померании.

Можно предполагать, что в первые десятилетия после завоевания в положении эстонцев заметных изменений не произошло. Повинная и барщинная зависимость от прежних землевладельцев-соотечественников сменилась, очевидно, в тех же объемах, зависимостью от завоевателей, судебная зависимость от пришлой власти была лишь частичной. Основание первых помещичьих хозяйств тоже поначалу не вело к урезанию бывших в употреблении у крестьян земель. Особое положение сложилось, очевидно, на острове Сааремаа, жители которого признали, по крайней мере, в XIII в., свою ограниченную податную и судебную зависимость от Ливонского ордена лишь на договорной основе.


РАЗВАЛИНЫ ОРДЕНСКОГО ЗАМКА В ВИЛЬЯНДИ
Одним из первых заметных признаков чужой власти стало возникновение на землях, принадлежавших теперь Ливонскому ордену, сети орденских крепостей. До XIV в. Орден владел землями лишь в Южной и Центральной Эстонии, а также, частично, на островах. В административном плане земли Ордена делились на комтурства и фогтства с центрами в орденских крепостях. Крепости строились не только для того, чтобы держать в подчинении местный народ и защищаться от внешних врагов – прежде всего литовцев и русских. Основной их задачей, скорее, было сохранение внутренней структуры Ордена и его позиций в борьбе с возможными противниками – другими местными правителями. Кроме того, жизнь орденских братьев регулировалась уставом Ордена и эта традиция не учитывала местных условий, а была принесена с собой со Святой земли.

В Эстонии, где верховными землевладельцами, раздававшими свои земли в ленное владение, были епископ или король, землевладение Ливонского ордена было корпоративным, т. е. земля принадлежала ордену, как организации. Магистр Ливонского ордена действовал лишь как уполномоченный верховного магистра Тевтонского Ордена.

Члены Ливонского ордена прибывали на территорию Эстонии, в основном, из Рейнской провинции и Вестфалии, и число выходцев из последней особенно возросло во второй половине XV в. В те времена между поселившимися в Ливонии рейнцами и вестфальцами разгорелся конфликт, в результате которого рейнцы, бывшие в меньшинстве, практически были вытеснены из страны.

Своеобразие средневековой Ливонии заключалось в том, что сюда, в отличие от владений Тевтонского ордена в Пруссии, не переселялись колонисты из крестьян. Это обстоятельство принято объяснять характером сложившегося в Эстонии сословного строя, который не предусматривал заметного слоя свободных крестьян, а также неблагоприятными климатическими условиями.

Начиная с середины XIII в., при поддержке местных правителей, особенно Сааре-Ляэнеского епископа, на малозаселенные земли Западной и Северной Эстонии устремились колонисты из Швеции и шведских провинций Финляндии. Позже переселенцы, которых стали называть прибрежными шведами, во многих регионах основали свои деревни и к середине XIV в. выкупили в собственность предоставленные им в пользование земли. Правителям они должны были лишь платить оброк. Поселения прибрежных шведов кое-где сохранялись вплоть до 1940-х гг.

Взято с сайта Estonica.org

[Laszlo]

Старая Ливония в XV в. Аристократия, духовенство, крестьяне

Spoiler (expand)

Если в XIV в. доминировали разногласия между властителями Ливонии, которые нередко перерастали в вооруженные столкновения, особенно между Орденом и Рижским архиепископом, то XV в. можно считать временем консолидации сословий и урегулирования отношений между ними. Коренное население постепенно утрачивало свою политическую значимость.

Ландтаги Ливонии – совещания орденского магистра, комтуров орденских крепостей, фогтов и других представителей Ордена; епископов и других представителей высшего духовенства, а также представителей городов Таллинна, Тарту и Риги, на которых обсуждались политические, экономические и церковные вопросы, касающиеся всей страны, начиная с 20–30-х гг. XV в. становятся регулярными, начиная с 20—30-х гг. XV в. Для этого периода характерен рост интереса властей к церковной жизни. Как церковные, так и светские власти стали требовать от священников большей активности в приходах и более строгих правил поведения в быту, а также владения языком коренного народа. В этих требованиях ничего исключительного не было – католическая церковь еще во времена Каролингов - королевской и императорской династии во Франкском государстве, сменившей в 751 г. династию Меровингов и прекратившей существование в 10 в., и особенно после преодоления упадка X—XI вв. требовала результативности в работе пастырей и повышения их образовательного уровня. В Ливонии из-за внутриполитических сложностей эти вопросы прежде так остро не стояли.

Желание получить контроль над местной церковью определяло поведение политических сил Ливонии в средние века. Наибольшие разногласия между Ливонским орденом и местными епископами часто возникали из-за стремления Ордена инкорпорировать епископства, т. е. добиться такого положения, при котором архиепископом и епископами становились бы члены Ордена. В Рижском архиепископстве орден добился своего к концу XIV в., а в Тартуском епископстве – нет. Вокруг Таллиннского епископства острая борьба велась на протяжении всего XV в., но окончательного успеха Ордену добиться так и не удалось.

Если в XIII в. папство пыталось активно вмешиваться в дела Ливонии, то в XIV— XV вв. папская курия уже не проявляла такой активности. В своих взаимоотношениях Тевтонский орден и местные епископы должны были, в исключительных случаях, сами (через находящихся в Риме своих специальных уполномоченных -прокураторов) просить папу о вмешательстве. В какой- то мере это свидетельствует о постепенном превращении Ливонии в провинцию – в XIII в. и, возможно в первой половине XIV в., колониальные власти Ливонии были тесно связаны с видными политическими и церковными силами своего времени (императором Священной Римской империи, папами и их легатами). К XV в. в Европе появились новые политические силы, обладавшие заметным влиянием, и Ливония все больше отходила на задний план. Эта тенденция не затронула ганзейских городов, которые вплоть до начала Ливонской войны по-прежнему активно поддерживали обширные международные связи.

В XV в. постоянно усиливалась крепостная зависимость крестьян. Если в XIII—XIV вв. она состояла лишь в оброке и судебной зависимости, то в XV в., как церковные, так и светские правители приняли ряд решений, направленных на предотвращение побегов крестьян и обеспечивавших выдачу беглецов. Есть свидетельства конца XV в. о продаже и обмене крестьян, как с землей, так и без нее. И все же, в конце Средневековья еще были отдельные эстонцы, владевшие небольшими ленами, которые, правда, по своему положению, все больше уравнивались со свободными крестьянами. У последних отсутствовали ленные документы на владение хутором и связанными с этим обязанностями, поэтому они должны были деньгами или частью урожая выкупать освобождение от повинностей в виде оброка и барщины.


КЛЯТВА НЕНЕМЦЕВ В ВЕРНОСТИ
В большинстве своем города противились выдаче беглых крестьян, поскольку из-за негативного прироста населения постоянно испытывали недостаток рабочей силы. Хотя патрициат – верхушку населения всех городов составляли немцы, доля эстонцев среди жителей городов была значительной. Еще в XIV в. эстонцы могли стать и гражданами городов, но в XV в. предоставление им гражданских прав все больше ограничивалось, среди прочего, и путем повышения налога, который платили граждане города.

Развитие городов в XIV—XV вв. Церковная жизнь в городах

Spoiler (expand)

Если в XIV в. доминировали разногласия между властителями Ливонии, которые нередко перерастали в вооруженные столкновения, особенно между Орденом и Рижским архиепископом, то XV в. можно считать временем консолидации сословий и урегулирования отношений между ними. Коренное население постепенно утрачивало свою политическую значимость.

Ландтаги Ливонии – совещания орденского магистра, комтуров орденских крепостей, фогтов и других представителей Ордена; епископов и других представителей высшего духовенства, а также представителей городов Таллинна, Тарту и Риги, на которых обсуждались политические, экономические и церковные вопросы, касающиеся всей страны, начиная с 20–30-х гг. XV в. становятся регулярными, начиная с 20—30-х гг. XV в. Для этого периода характерен рост интереса властей к церковной жизни. Как церковные, так и светские власти стали требовать от священников большей активности в приходах и более строгих правил поведения в быту, а также владения языком коренного народа. В этих требованиях ничего исключительного не было – католическая церковь еще во времена Каролингов - королевской и императорской династии во Франкском государстве, сменившей в 751 г. династию Меровингов и прекратившей существование в 10 в., и особенно после преодоления упадка X—XI вв. требовала результативности в работе пастырей и повышения их образовательного уровня. В Ливонии из-за внутриполитических сложностей эти вопросы прежде так остро не стояли.

Желание получить контроль над местной церковью определяло поведение политических сил Ливонии в средние века. Наибольшие разногласия между Ливонским орденом и местными епископами часто возникали из-за стремления Ордена инкорпорировать епископства, т. е. добиться такого положения, при котором архиепископом и епископами становились бы члены Ордена. В Рижском архиепископстве орден добился своего к концу XIV в., а в Тартуском епископстве – нет. Вокруг Таллиннского епископства острая борьба велась на протяжении всего XV в., но окончательного успеха Ордену добиться так и не удалось.

Если в XIII в. папство пыталось активно вмешиваться в дела Ливонии, то в XIV— XV вв. папская курия уже не проявляла такой активности. В своих взаимоотношениях Тевтонский орден и местные епископы должны были, в исключительных случаях, сами (через находящихся в Риме своих специальных уполномоченных -прокураторов) просить папу о вмешательстве. В какой- то мере это свидетельствует о постепенном превращении Ливонии в провинцию – в XIII в. и, возможно в первой половине XIV в., колониальные власти Ливонии были тесно связаны с видными политическими и церковными силами своего времени (императором Священной Римской империи, папами и их легатами). К XV в. в Европе появились новые политические силы, обладавшие заметным влиянием, и Ливония все больше отходила на задний план. Эта тенденция не затронула ганзейских городов, которые вплоть до начала Ливонской войны по-прежнему активно поддерживали обширные международные связи.

В XV в. постоянно усиливалась крепостная зависимость крестьян. Если в XIII—XIV вв. она состояла лишь в оброке и судебной зависимости, то в XV в., как церковные, так и светские правители приняли ряд решений, направленных на предотвращение побегов крестьян и обеспечивавших выдачу беглецов. Есть свидетельства конца XV в. о продаже и обмене крестьян, как с землей, так и без нее. И все же, в конце Средневековья еще были отдельные эстонцы, владевшие небольшими ленами, которые, правда, по своему положению, все больше уравнивались со свободными крестьянами. У последних отсутствовали ленные документы на владение хутором и связанными с этим обязанностями, поэтому они должны были деньгами или частью урожая выкупать освобождение от повинностей в виде оброка и барщины.


КЛЯТВА НЕНЕМЦЕВ В ВЕРНОСТИ
В большинстве своем города противились выдаче беглых крестьян, поскольку из-за негативного прироста населения постоянно испытывали недостаток рабочей силы. Хотя патрициат – верхушку населения всех городов составляли немцы, доля эстонцев среди жителей городов была значительной. Еще в XIV в. эстонцы могли стать и гражданами городов, но в XV в. предоставление им гражданских прав все больше ограничивалось, среди прочего, и путем повышения налога, который платили граждане города.

Материалы взяты из Estonica.org

[Laszlo]

Границы древней Эстонии

Spoiler (expand)

Разделение древней Эстонии на кихельконды и образованные из них мааконды (уезды). Внешние границы оставались неопределенными как в направлении финнов, проживавших на востоке, у берегов Балтийского моря, так и балтов, проживавших на юге.
Очевидно, что территория, с учетом земель, заселенных прибалтийскими финнами, говорящими на языках, родственных эстонскому, в конце 12 века занимала заметно большую площадь, чем современная Эстония. Вероятно, на территории современного государства проживали различные этнические группы, но священник Генрих уже в 13 веке использовал в своей хронике понятие «эстонцы» в качестве общего названия для коренных жителей, по крайней мере, материковой части Эстонии.
Основной административно-территориальной единицей в древней Эстонии был кихельконд, которых насчитывалось, в общей сложности, около 45. К концу доисторической эпохи кихельконды были суверенными единицами, в границах которых решались важнейшие внутренние и военные дела. Кроме того, кихельконды заключали также международные договоры.
Кихельконды, в свою очередь, подразделялись, вероятно, на облагаемые налогом территориальные единицы, состоящие из хуторов числом от нескольких десятков до сотни, которые назывались ваковыми округами. На эстонских землях к началу 13 века возникли также семь территориальных единиц (маакондов или уездов), превышавших по площади кихельконды: Рявала, Харьюмаа, Ярвамаа, Вирумаа, Сааремаа, Сакала и Уганди. К ним присоединились также кихельконды, не входящие ни в один уезд, например, Нурмекунде в средней части Эстонии и Соопоолитсе на востоке.
Мааконд представлял собой, прежде всего, военно-политическую и одновременно административно-территориальную единицу, поскольку кихельконды были вынуждены объединяться в мааконды ввиду наличия угроз со стороны соседних маакондов или народов. В хронике Генриха Латвийского неоднократно идет речь о старейшинах кихелькондов (senior provinciae), которые, однако, в хронике остались безымянными; с другой стороны, выясняется, что представители кихелькондов представляли также и мааконды: например, в 1219 году пять старейшин из кихелькондов Вирумаа отправились в Ригу вместе с заложниками.
Для проведения маакондами совместных мероприятий собирались собрания; так, например, собрания угаласцев в Отепя Генрихом упоминаются несколько раз. Мааконды образовались, вероятно, мирным путем на фоне общих политико-экономических интересов, но можно также предположить, что также и в результате конфликтов, в которых сильный диктовал свою волю более слабым. Многие археологи (из последних, прежде всего, профессор Вальтер Ланг из Тартуского университета) подчеркивали - на основе археологических находок - значение, в качестве административных единиц, прилегающих к городищам районов, т.е. ваковых округов, располагавшихся вокруг древнего городища.
В частности, на территории Эстонии к концу доисторической эпохи были кихельконды, использовавшие одновременно несколько городищ, но есть также кихельконды лишь с одним городищем, а также такие, где защитное сооружение вообще отсутствовало. В некоторых местах один ваковый округ мог принадлежать двум кихелькондам, т.е., предположительно, подчинялся сразу двум господам, что, конечно, было нелогично с точки зрения налогооблагаемых округов, не имевших четкой структуры.
Таким образом, по мнению Ланга, в части прилегающих к городищам районов и кихелькондов, мы имеем дело с двумя учреждениями, выполняющими разные функции. Ланг предполагает, что кихельконды могли вершить правосудие, справлять культовые обряды, традиционные празднества, а также проводить совещания, которые в данной области затрагивали все прилегающие к городищам районы и их господ, аналогом чему могут служить средневековый кихельконд, церковный приход, а также мыза.

Внутренние границы в средневековой Эстонии

Spoiler (expand)

Установленные после завоевания границы совпадали с границами древних маакондов (уездов). Церковная власть епископов эстонских областей распространялась также на области, которые в светских делах им не подчинялись.
В составе средневековой Ливонии было несколько независимых малых государств. Это были ливонские владения Тевтонского ордена (около 55 000 км2), Рижское епископство (около 18 000 км2), располагавшееся на территории современной Латвии, Тартуское епископство (около 9600 км2), епископство Сааре-Ляэне (около 7600 км2), епископство Курамаа (около 4500 км2), находившееся на территории современной Латвии и герцогство Эстляндское (около 12 000 км2), подчинявшееся королю Дании и расположенное в Северной Эстонии.Городам, разраставшимся на протяжении средневековья, принадлежали также окрестные земли, которые, например, для Риги были довольно большими. Правители Ливонии имели право вести полностью самостоятельную политику, не спрашивая мнения соседних стран. Но на практике жизнь устанавливала ограничения, и в интересах политического мира и достижения успеха они были вынуждены договариваться между собой по различным вопросам.
Административно-территориальное деление, образовавшееся в средневековой Ливонии, в значительной степени основывалось на порядке, сложившимся до покорения этих земель. Когда завоеватели делили земли между собой, они определяли границы владений не по каким-либо пограничным пунктам, а исходя из существующих кихелькондов и маакондов. Например, в 1220-х годах Орден Меченосцев и епископ Эстонии договорились о том, что к Ордену отойдет Сакала, к епископу - Уганди, а небольшие округа в средней части Эстонии будут поделены.
Крупный конфликт возник между Орденом Меченосцев и королем Дании относительно областей Северной Эстонии. К началу 1220-х годов противоречия между Ригой и Данией крайне обострились, что выразилось, например, в борьбе за первенство в крещении Вирумаа и Харьюмаа. Рижский епископ просил папу Римского, чтобы тот назначил своего полномочного представителя - легата - третейским судьей в споре, причем легат должен был обладать в принципе равными с папой полномочиями.
В Ливонию прибыл Модена Вильгельм, который от имени церкви взял оспариваемые области - Вирумаа, Харьюмаа, Ярвамаа и Ляэнемаа - под свой контроль. По сути, папский легат взял эти области под защиту церкви, что означало запрет на применение в них насилия; причем легат не располагал никакими иными мерами принуждения, кроме отлучения виновных от церкви. Ни о какой территориальной единице, которой могла быть церковная администрация, упоминаемая иногда в историческом описании, говорить нельзя. В 1238 году, после битвы под Сауэ, обескровившей Орден Меченосцев и приведшей к его присоединению к Тевтонскому ордену, при посредничестве папского легата было заключено соглашение между Ригой и Данией, утвержденное затем договором, заключенным в Стенсби, по которому Харьюмаа, Вирумаа и Таллинн отошли к королю Дании.
Последний согласился с уступкой Ярвамаа Ордену, но с той оговоркой, что в Ярвамаа не будут возводиться крепости. (Вероятно, именно поэтому Орден построил в Ярвамаа укрепленные церкви). Эстляндское же герцогство объединило древние мааконды Рявала и Харью, которые в 14 веке носили общее название Харьюмаа.
Средневековые эстонские епископства также различались между собой: т.е. были епископства, в которых епископ был одновременно и верховным светским правителем, и епископства, над которыми епископ осуществлял церковный контроль (последние назывались диосезами, т.е. епархиями). Таллиннский епископ светской власти не имел, т.е. герцогство Эстляндское было его епархией, в которую входил также мааконд Ярвамаа. В епархию Тартуского епископа входили орденские земли Средней Эстонии, а Сааре-Ляэнеский епископ осуществлял церковный контроль над областями, принадлежавшими Тевтонскому ордену и находившимися в Ляэнемаа и Сааремаа, причем смешивались там с территориями, над которыми епископ осуществлял также светское правление. Границы светской и церковной власти были окончательно установлены Сааре-Ляэнеским епископом и Орденом в 1254 году.

Изменения границ, связанные с продажей датским королем своих владений Тевтонскому ордену

Spoiler (expand)

Король Дании, считавший неразумным сохранение под своей властью Северной Эстонии, после восстания Юрьевой ночи продал свои владения Тевтонскому ордену.
После подавления восстания Юрьевой ночи (1343-45) Тевтонский орден стал фактическим хозяином Северной Эстонии и взял под свой контроль все здешние городища. По заключенному в Стенсби договору Орден отказался от этих земель, но на самом деле продолжал претендовать на присоединение этих земель к своим владениям. Вскоре датский король Вальдемар IV убедился в том, что сохранение дальних провинций не является целесообразным, и на повестку дня встал вопрос об их продаже Тевтонскому ордену. 29 августа 1346 года был заключен договор, по которому Эстония перешла во владение Ордена за 19 000 кельнских марок и была передана в управление магистру Ордена.
Датская королевская власть в 1330-х годах заметно ослабла. Королевство в течение некоторого врмени вообще не имело признанного првителя. Когда на датский трон взошел Вальдемар IV, он пообещал своей сестре в качестве приданого большую денежную сумму, для сбора которой была единственная возможность, - продать Северную Эстонию Тевтонскому ордену - тем более что соответствующие переговоры уже велись на протяжении нескольких лет.Многие земли Датского королевства в то время было отданы в залог, и для его выкупа также были необходимы деньги. В 1343 году Тевтонский орден в ходе подавления восстания занял Северную Эстонию и, когда в 1346 году был заключен официальный договор продажи, никакой смены власти не произошло, поскольку городища уже были в руках Ордена. Благодаря договору купли-продажи принцесса получила приданое, а Датское королевство смогло выкупить свои земли, отданные в залог. Время от времени король Дании все же продолжал впоследствии претендовать на то, что Северная Эстония принадлежит ему. Земельные же владения Ордена в Ливонии расширились и составили около 67000 км2.

-Добавлено-Материалы были взяты с сайта Histrodamus.

[Laszlo]

Вячко - князь Юрьевский

Spoiler (expand)

Сведения для однозначного утверждения о происхождении Вячко скупы. По наиболее распространённой версии он происходил из Полоцкой ветви Рюриковичей. При этом его отождествляют с Вячко, сыном полоцкого князя Бориса Давыдовича от первого брака. Этот Вячко является одним из героев повести о Святохне, пересказанной В. Н. Татищевым. Однако существуют и другие версии его происхождения. Так О. М. Рапов, вслед за Татищевым, считал, что он происходит из смоленской ветви Рюриковичей.

Основной источник о деятельности Вячко — Хроника Ливонии Генриха Латвийского. Согласно ей, Вячко (Vetseke) был князем в латгальском княжестве Кукенойс, вассалом князя Полоцка, где он возглавлял сопротивление Ливонскому ордену.

В 1205 году Вячко передал часть земель епископу Риги Альбрехту фон Буксгевдену в обмен на обещание защиты от литвы.

В 1207 году Вячко был захвачен и доставлен в цепях в Ригу, однако епископ позже освободил его. Ресурсов Полоцкого княжества было недостаточно для действенной помощи Вячко в его борьбе против крестоносцев, и в 1208 году Вячко сжёг Кукенойс и ушёл в русские земли, а территория его княжества была полностью захвачена Орденом.Лишь в 1216 году, по свидетельству Генриха Латвийского, началась великая война русских и эстов против меченосцев. Уже в 1217 и 1219 годах были предприняты совместные смоленско-новгородские походы в Прибалтику, в 1221 и 1223 - владимирско-новгородские. Вячко вновь появился в источниках в 1223 году, когда новгородский князь Ярослав Всеволодович поставил его князем в город Юрьев (современный Тарту).

В 1223 году во всей Эстляндии развернулось восстание против крестоносцев. Немцам и датчанам эсты рубили головы; некоторых священников принесли в ритуальную жертву языческим богам. Ликвидировав таким образом гарнизоны, эсты овладели несколькими крепостями. На подмогу им вышли русские войска из Новгорода и Пскова, которые встали в ключевых крепостях — Феллине и Дерпте. Князю Вячко, чьё Кукейносское княжество к этому времени уже заняли крестоносцы, Новгород дал дружину в 200 ратников, чтобы он мог воссесть в Юрьеве или любом другом месте, которое сможет себе отвоевать.
К 1224 году Юрьев оставался последним центром сопротивления крестоносцам между Чудским озером и морем. К его жителям с радостью присоединилось население Сакала, Уганди и других близлежащих земель. На пасху 1224 года крестоносцы осадили Юрьев, но после пяти дней боёв были вынуждены отойти. Тогда епископы направили к Вячко послов, предложив ему отказаться от «язычников-повстанцев» и покинуть крепость, однако он решил остаться. 15 августа 1224 года войско крестоносцев, усиленное большим количеством обращённых в христианство ливов и леттов, вернулось под Юрьев, и вновь осадило город.
To view the link Register

[Laszlo]

Бальтазар Руссов о восстание Юрьевой Ночи

Spoiler (expand)

Во время управления этого магистра в 1343 году в ночь на св. Георгия гарриенские крестьяне в Ливонии совершили ужасное злодеяние, безжалостно умертвив и предав смерти всех дворян немцев, молодых и старых, женщин и девиц, детей дворянских и слуг, и всех, кто только был немецкого происхождения. Тогда немцы находились в большой беде и опасности от мятежных крестьян в Гарриене и Вирланде, в Вике и на Эзеле и во всей Эстонии. В ту самую ночь, когда совершены убийства, несколько мужчин, женщин и девиц из дворян бежали без одежд и обуви чрез леса и болота в Виттенштейн, а некоторые в Ревель. Тогда не было дано пощады и монастырям, потому что в монастыри в Падисе также убито 28 монахов. После того крестьяне собрались в числе 10,000 человек, избрали из своей среды королей и князей и осадили город Ревель вместе с датским наместником в ревельском замке. Подобную же игру затеяли и викские крестьяне и осадили в Гапселе своего епископа со всеми канониками и многими дворянами. Кроме того эзельские крестьяне в то же лето на день св. Иакова убили на Эзеле всех немцев и осадили также орденского фохта вместе со всем конвентом в Пойде и когда фохт со своим конвентом не мог долее держаться в Пойде, то он потребовал для себя и своих людей свободного пропуска, что ему крестьяне торжественно обещали, но не сдержали слова. Потому что когда фохт со своими спутниками отступил от Пойды, то крестьяне всех их убили и умертвили, так что ни один из них не спасся.

Ревельскис крестьяне отправили своих послов к епископу в Або и в Выборг, прося помощи, и обещали шведам выдать город Ревель. Но между тем датский наместник просил помощи у магистра Борхарда фон Дрейлеве. Этот магистр, вняв усиленным просьбам как наместника, так и притесненных дворян, быстро ополчился, чтобы избавить город Ревель от осады и наказать мятежных крестьян.

Когда же крестьяне под Ревелем узнали о прибытии магистра, то отправили к магистру своих послов и предлагали [236] сдаться ему с таким условием, что они хотели быть данниками только магистра и ордена, но никакого дворянина не хотели они признавать за власть над собою, или предпочитали все умереть, потому что дворяне довольно долго оказывали им большое высоко мерие и всякого рода тиранства. Но властители и другие дворяне, друзья которых были умерщвлены крестьянами, усердно просили магистра, чтобы он не оказывал милосердия убийцам и не оставлял бы столь ужасных убийств безнаказанными. Затем магистр рродолжал войну и постепенно в схватках уложил много крестьян, чрез это нанес им значительный урон; наконец, он напал на крестьян под Ревелем и убил их почти всех, около 10,000 человек. После такой победы была большая радость и торжество как у датского наместника, так и у всех немцев в стране, и в городе Ревеле. Тогда они толпами бежали из города и с радостью осматривали трупы. За такое благодеяние датский наместник ласково благодарил магистра и просил его о дальнейшей помощи против шведов, которых ожидали. Тогда магистр поручил замок и город Ревель властителю Госвину ф. Эрке, командору феллинскому, совместно с королевским наместником и сам поспешно двинулся к Габселю, чтобы освободить от осады епископа и других немцев в Габселе. Но когда викские крестьяне под Габселем узнали о прибытии магистра, то все они бежали в леса и болота, и таким образом габсельцы также были спасены. Между тем прибыли финны из Выборга на нескольких кораблях, которые снарядили крестьянские послы, и когда они услышали, что крестьяне разбиты и город Ревель освобожден от осады, то они подошли к городу Ревелю и относительно крестьян прикинулись, будто ничего не знают, а стали жаловаться на различные вещи по датским делам. Тогда командор Госвин фон Эрке и наместник ласково их уговорили и успокоили, хорошо угостили и таким образом отправили их с добрым ответом. Когда же прочие крестьяне страны услышали, что так случилось с друзьями их под Ревелем, то некоторые из них пригласили русских, чтобы они опять бились с немцами; может быть к ним отойдут все крестьяне в стране. Русские не долго медлили, но скоро вторглись в епископство дерптское. Но епископские люди и некоторые вассалы мужественно встретили русское полчище при Оденпе и уложили их на месте более 1,000, а остальных обратили в бегство. При этом убиты и некоторые братья ордена и многие дворяне, между ними некто по имени: Иоанн фон Левенвольде.

Затем Борхард фон Дрейлеве, магистр ливонский, двинулся на Эзель к Винтерстагену, дабы наказать мятежных крестьян, убивших фохта с целым конвентом в Пойде и всех немцев, которые там находились; и он стал лагерем со своим [237] войском в Каррисе, где он стоял спокойно целых восемь дней и его войско опустошило эзельскую землю вдоль и поперек и убил около 9,000 человек, старых и малых. Но тут эзельцы пожелали помилования, которое и получили ценою тяжелых условий и уговоров. Тогда они должны были отдать все свое оружие и отвезти его в замок Леаль; кроме того они должны были немедленно начать строить замок Зонненборг, если только они хотели остаться в живых. Это случилось в 1345 г.

В то время как магистр находился со своим войском в Эзеле, в страну во время его отсутствия вторглись литовцы и ночью при посредничестве одного изменника семигала овладели замком Тарветеном в ночь на Reminiscere, убили там 8 братьев ордена и еще других немцев, затем они поспешно двинулись далее на Митаву, совершенно сожгли посад, так что огонь перебросился в самый бург Митов, где многие братья ордена с 600 других людей погибли от пожара.

Тогда литовцы стремительно дошли до самой Риги, пробыли там половину ночи и оттуда двинулись к Ниэмеле и быстро овладели Форбургом. Но их снова отбили. Затем они отправились под Зегевольде и у Валка стояли спокойно две ночи, и кругом страну ужасно опустошили, угнали из округа зегевольдского до 260 человек, а также из епископства рижского более 1,000 чел и много скота. Случилось это постом в 1345 г.

Говорят, что также во времена этого магистра произошло восстание феллинских крестьян, которые сговорились между собою убить в замке Феллине командора вместе со всеми немцами. И так как замок был сильно укреплен, то они придумали хитрую проделку, как им незаметным образом выполнить свой замысел. Заведено было обыкновение, что крестьяне феллинской области должны были приводить и отдавать в замок Феллин свою подать хлебом. Поэтому крестьяне условились так, что их большое множество, по силе равное немцам в замке, все в один день поедут в замок Феллин на своих санях и с большими хлебными мешками; но в своем мешке каждый вместо хлеба должен был ввезти в замок по сильному мужику с оружием; и когда они в достаточном количестве приедут, то всякий должен будет скоро развязать свой мешок и выпустить из него мужика, а таким образом они все общими силами должны были ударить на немцев и перебить их. Этот замысел очень понравился крестьянам и назначен был день, в который это должно было совершиться, именно в вечер св. Фомы. Но об этом мошенничестве донесла и открыла немцам феллинского замка одна старуха, сын которой также был участником в этом заговоре, потому то она заботилась об сыне — пришла к немцам и [238] просила их, чтобы они пощадила ее сына; она также сообщила немцам каким знаком будет намечен мешок, в котором будет находиться ее сын. Эта просьба была исполнена за объявленное ею известие; когда же крестьяне прибыли к замку Феллину с санями и мешками, то их впустили столько, со сколькими надеялись справиться. Тут немцы были уже на готове с оружием и всех в мешках покололи и подушили. В наказание за это и в память на вечные времена немцы положили и назначили на всех крестьян феллинской области, даже и на не виновных, новую дань, которую они обязаны были платить в вечер св. Фомы. Этот магистр управлял шесть лет.

Примечания Чешихина

Spoiler (expand)

Магистр Дрейлеве сменил Мангейма в то время, когда орден совершенно уже управился с Ригою, когда внутренняя борьба в Ливонии стихла. С 1323 по 1341 г. (см. выше стр. 146) ливонцы не трогали псковичей и в псковской летописи не отмечено за это время ни одного известия о войне с орденом. Войны не было: ордену было не до Пскова во все эти 18 л., но и псковичи, новгородцы и полочане вовсе не находились в таком положении, чтобы воспользоваться ливовскими смутами. Чуть лишь смуты кончились и у ордена развязались руки, как начались и неприязненные действия против Пскова, а чтобы начать их, достаточно было самого незначительного повода.

У Вартберга (см. выше стр. 103) указано из за чего начались неприязненные действия. Немцы убили 9 сентября 1341 г. (во Пскове, по Вартбергу, в селе на Опочке по псковскому летописцу послов 5 муж), псковичи не замедлили напасть на дерптские земли и стали кланятся новгородцам о помощи, зная, что немцы не оставят набега без отомщения. Новгородцы помощи не дали, немцы пришли в декабре 1341, пришли со всею силою, поставили городок (Нейгаузен на реке Пивже) на псковской земле. Псковичи начали мелку войну, ездили воевать немецкие села. Как производилась эта война, можно видеть из следующего рассказа летописца (см. историю России Соловьева, III, стр. 318): двое удальцев: Филип Ледовиг и Олферий Релкович, подговоривши 60 человек поречан (село Поречье, в псковском уезде) послали спросить островичей (город Остров, псковской губернии): "Хотите ли ехать воевать Латыгору". Островичи согласились и назначили срок, когда собираться всем вместе на княжем селе — Изгоях. Поречане прибыли, но островичи замедлили, а между тем немецкий отряд, состоявший более чем из 200 человек, явился опустошать псковскую область; 60 человек псковичей, не дожидаясь товарищей, схватились биться с немцами, бились с солнечного восхода до [239] полудня, потеряли Ледовича и Селковича и еще семь человек своих, утомились и отступили: очень было им тогда "притужко" — говорит лелописец. Немцы не преследовали их, а начали переправлять трупы своих убитых за реку Великую; в это время явились островичи с посадником своим Васильем Онисимовичем, ударили со свежими силами на немцев; одних убили, других потопили в реке, а те, которые переплыли ее с трупами, бросились бежать, покинув мертвых.

25 марта 1342 г. магистр заложил против псковичей два замка Фрауэнбург и Мариенбург и потом осадил Изборск. Хотя литовские князья Ольгерд и Кейстут и прибыли в Псков на помощь, но помощи, однако, не оказали. Ольгерд говорит псковичам: "сидите в городе, не сдавайтесь, бейтесь с немцами, и если только не будет у вас крамолы, то ничего вам не сделают. А если мне пойти со всею силою на их великую силу, то столько там падет мертвых, и кто знает чей будет верх?" Пять дней немцы стояли под Изборском, и вдруг отступили, пожегли "пороки" и города свои, не зная, что в Изборске воды не было, и что он потому не мог долго держаться. Псковичи стали уговаривать Ольгерда креститься и сесть у них на княжение. Ольгерд отказался, говоря, что уже крещен, но согласился, чтоб сын его Андрей крестился и остался княжить в Пскове. Литовские князья вышли из псковской области, истребив, однако, в ней хлеба и травы.

В мае 1343 года псковичи с изборянами пошли воевать немецкую землю. Пять дней и пять ночей воевали они села около Одемпэ, не слезая с коней, воевали там, где не бывали их отцы и деды, и поехали назад во Псков с большим полоном. Немцы нагнали их близ Нового городка (Нейгаузена), вступили в бой и потерпели поражение.

Лет пять после этого орден не возобновлял своих нападений на псковские земли, отвлеченный от Пскова восстанием эстонских туземцев, начавшимся с 22 апреля 1343 года, восстанием, не бывалым по своим размерам и свирепости.

До последнего времени оставалось неизвестным, каким источником руководствовался Рюссов при описании событий, происходивших в первой половине XIV столетия (главным источником при описании предшествовавших событий служила рифмованная хроника Альнпеке). Это разъяснилось, когда в библиотеке бременского музейного общества была найдена в 1870 году рукопись ливонской хроники Реннера. Рукопись эта была издана в 1876 г. в Гетингене Рихардом Гаусманом и Константином Кельбаумом под заглавием: "Iohanu Renner's Livlandiche Historien", — того самого Реннера, которого бременская хроника находится в рукописных (неизданных поныне) списках во многих германских библиотеках и о ливонской хронике которого встречали упоминания в прошлом столетии. [240]

Иоганн Реннер родился в средине двадцатых годов XVI столетия в Текленбурге близ Оскабрика. С 1556 по 1560 год он находился на службе в Ливонии у иервенского фохта Берта фон Шмертена, из Ливонии около 1560 г. воротился на родину в Германию, служил в Шпейере, а потом в Бремене и умер, по всей вероятности, около 1533 г.

Он, следовательно, был современником Рюссову и проживал в Ливонии в самый разгар ливонско-русской войны и записывал все виденное и слышанное. Записки его составляют ценный материал для истории ливонских событий с конца пятидесятых годов XVI столетия. Но к своим запискам он предпослал полный обзор всей предшествовавшей истории Ливонии, при чем руководствовался рифмованною хроникою Альнпеке, дошедшею до нас, и другою хроникою, также рифмованною, написанною, как он говорит в предисловии к своей летописи, священником Варфоломеем Генекеном (Hoeneken), которая до нас не дошла, хотя и есть указания, что она существовала еще в начале XVII столетия. Очень быть может, что эта хроника со временем где нибудь и найдется в древних архивах, но в настоящее время она известна лишь по тем выпискам, которые сделал из нее Реннер. Эта вторая рифмованная хроника рассказывает ливонские события с 1315 (вернее с 1328 г.) по 1348 год и ею то именно пользовался и Рюссов при составлении своего описания ливонских событий с 1315 по 1348 г.

Это оказывается из сличений рассказов Рюссова и Реннера (оба писаны на нижненемецком наречии), причем оказывается также, что Реннер делает выписки из Генекена несравненно обильнее, чем то делал Рюссов. Издатели летописи Реннера напечатали все то, что он заимствовал из других авторов и обеих хроник особым мелким шрифтом и отметили на полях откуда именно и что заимствовано, за тем все, что принадлежит самому Реннеру, напечатали шрифтом более крупным, так что читатель совершенно ясно видит, что именно и откуда выписано и что именно есть собственное произведение летописца.

Эстонское восстание 1343 года, важное по своим последствиям, и Рюссов и Реннер изложили по рифмованной хронике Генекена, с тою разницею, что Реннер не был так скуп на выписки, как Рюссов, потому составитель этой книги и признал неизлишним поместить здесь из Реннера нижеследующую целую главу об эстонском восстании, напечатанную на стр. 86 — 93 "Livlaendische Historien".

О восстании Юрьевой Ночи в Осилии

Spoiler (expand)

В 1343 г., в ночь на Юрьев день, случилась большая резня в Гappиeне, ибо гарриенские эстонцы захотели иметь собственных королей и начали дело таким образом. Стоял на возвышении дом, который в ночь на Юрьев день захотели зажечь, затем они хотели разом произвести нападение и умертвить всех немцев, с женами и детьми. Так и сделано было, и начали они убивать дев, жен, слуг, служанок, благородных и простых, молодых и старых; все, кто был немецкой крови, должен был умереть. В падисском монастыре они умертвили 28 монахов и сожгли монастырь. Они сожгли все дворянские усадьбы, бродили по стране взад и вперед и умерщвляли всех попадавшихся им немцев. Затем выбрали они себе четырех эстонских крестьян королями, которые надели позлащенные шпоры и пестрые мантии, на голову надели себе девичьи диадемы (в то время употреблявшаяся и позлащенные), похищенные ими, повязали вокруг тела позлащенные пояса: это было королевским их нарядом. Кто спасся от мужчин из жен и детей, тех убивали эстонские бабы, жгли церкви и обители. Когда это случилось, то короли эти с эстонцами удалились и осадили Ревель с 10,000 человек, там они разбили рыцарей. Но они опасались, что, если не получат помощи извне, то владычество их просуществует недолго. Посему они отправили в Швецию к абовскому фохту за помощью, сообщая, что они умертвили всех немцев в Гарриене, за то, что те измучили, истязали, притесняли, так что они даже за великую и тяжкую работу свою не имели мякинного хлеба; за это немцам пришлось в свою очередь поплатиться; и так, если он подаст им добрый совет и помощь, то они покорятся ему; осадили они также Ревель, который передадут ему без удара меча. Фохт обещал вскоре придти к ним с большим войском. Таким образом, посланцы прибыли опять с радостью под Ревель и принесли весть, что Фохт вскоре прибудет с большим войском.

Чрез несколько дней после того викские эстонцы также умертвили всех немцев, коих могли найти, подобно тому, как это случилось в Гарриене; выступили в путь и осадили Гапсаль, умертвив в Вике 1,800 человек, старых и малых.

В этой беде спасался бегством, кто только мог. Таким образом, мужчины, женщины и дети, голые и босые, прибежали в Вейсенштейн и сообщили фохту об плачевной резне, случившейся в Гарриене. Получены были также письма в Вик, того-же [242] содержания, тогда фохт поспешно написал магистру ордена. Магистр тотчас же послал к эстонцам орденского брата, умевшего говорить их языком и знакомого им, велев сказать им, что сообщено о великой резне, совершенной ими; он же, в воскресенье после праздника св. Креста, прибудет в Вейсенштейн, куда они должны прислать своих посланцев, так как там он рассмотрит, какой повод они имели к подобному нападению, и если вина окажется за немцами, то он приложит тщание опять все направить к лучшему. Это понравилось эстонцам, так как они, вероятно, рассудили, что не в состоянии долго провоевать с магистром. Магистр прибыл в Вейсенштейн, приказав своим людям следовать за собою, а также и из apиепископства рижского. Раз в деревню Равеник пришло 500 эстонцев, стали там варить и жарить, захватили большой скотный двор и хотели гнать скот в лагерь под Ревель. Узнал об этом брат Иоанн ф. Витте, командор тальковский, взял себе на помощь конюшего вейсенштейнского с другими орденскими служивыми, ворвался к эстонцам в деревню и убил их 300 чел.; остальные спаслись бегством. Таким образом немцы отправились опять домой. Об этой новости сообщено было магистру; он очень обрадовался и прибыл в Вейсенштейн, как выше сообщено. Туда прибыли: брат Госвин ф. Герке, командор феллинский, брат Дирк ф. Рамбоув, командор рижский, брат Вилькен ф. Ильзеде, фохт Иервенский, брат Герман ф. Незен, брат Андрей ф. Штейнберг и многие другие сановники ордена; туда же прибыл епископ ревельский и четыре эстонские короля с тремя служивыми. Тогда магистр спросил четырех королей, зачем они столь бедственно умертвили и избили немцев от старого до малого. На это один из них отвечал, что их так долго мучили и истязали, что они не могли дальше вытерпеть или ждать. Магистр опять спросил, зачем они убили бедных монахов в Падисе. Те отвечали, что за ними было вины довольно, и если бы еще оказался в живых немец, хоть бы в локоть длиною, то и тот должен умереть; но если он (магистр) хочет принять их в подданство (так как они подвластны королю датскому), то они будут ему повиноваться, а впрочем не хотят иметь никаких бар или господ. Магистр отвечал, что ему не подобает оставлять без наказания убийц, совершивших подобную резню, какой не слыхано от сотворения Mиpa; так пусть же они остаются в том месте, пользуясь полной свободой, пока он явится опять с любовью и не отомстит эстонцам. Услышав эти слова, короли рассердились и потребовали, чтобы их отпустили к их войску и им попытать счастия; также хотелось бы им поступить по крайнему разумению. Они говорили также тайно, что убьют всех [243] этих господ и тогда охотно умрут с великою славою. Выслушав их, магистр отправился оттуда и приказал Иервенскому фохту хорошенько обходиться с этими гостями. Это случилось на вышке в Вейсенштейне. Тогда один из эстонцев вознамерился убить фохта; это заметил его отрок (оруженосец) и заслонил собою своего господина, быв притом ранен в грудь и дважды в руку. Тогда приспела привратная стража этого сановника и изрубила в куски всех этих эстонцев и королей и служивых.

Немедленно магистр двинулся с великою силою к Ревелю, прибыл в деревню, называемую Киммоле и остался там сутки, чтоб дать собраться войску. Однажды в воскресенье, рано утром, до рассвета, пришли 200 человек эстонцев и хотели распространить свои поиски до этого места; на них произведено было нападение и 100 человек из них было убито; другие же спаслись бегством. Вскоре затем пришло еще 100 человек эстонцев, ничего не знавших об этом поражении; поэтому они были окружены немцами и 60 человек из них убито. Когда это случилось, то сели за стол и принялись за еду, но лошади стояли оседланный, на случай появления вновь неприятеля. В это время примчался слуга брата оберпаленского фохта и принес известие, что эстонцы появились с большими силами и хотят разбить фохта, а потому и требовал поспешной помощи. Немедленно же сели на коней и помчались к фохту, стоявшему в полумиле расстояния оттуда. По прибытии немцев, неприятели бежали в болото, называемое Канневер. Оно лежало, однако, так, что туда можно было проникнуть со всех сторон. Тогда магистр сказал своим, чтобы они сражались пешие; на это они согласились, слезли с коней и вошли в болото по горло. Из них были убиты брат Герман ф. Незен и еще два орденские брата, четверо дворян и 14 крестьян; однако и эстонцев спаслось немного. Магистр вышел из болота, мокрый и в грязи; но узнавши, что крестьяне опять собрались, он обратился к своим с речью и снова вступил в болото к крестьянам, и убили всех попавшихся им и возвратились потом в лагерь. Однако фохт иервенский должен был оставаться у болота и наблюдать за неприятелем. Последний через толмача своего велел кликнуть клич, что, ежели кто еще жив и сдается, тот будет помилован. Тогда вышли 15 эстовцев, оставшихся неуязвленными, один за другим, и просили пощады; если таковая будет им дана, то они с женами и детьми переселятся в Вейсенштейн; слово пощады было им сказано, почему они и сдались, а 1,600 человек было убито в этом болоте Канневер. Тогда фохт иepвенский двинулся в Биммеле для соединения с другими.

Оттуда магистр отправился к Ревелю и, приблизившись к городу в середу на одну милю, собрал своих на совет и [244] сказал, что есть большое болото, длиною в милю, в котором мог бы засесть неприятель, увидя сие многочисленное войско; поэтому он советует послать вперед две хоругви с тем, чтобы задержать его и не дать ему скрыться в это болото. Это было им по мысли, для чего избраны были фохт треденский и фохт венденский, которые и двинулись туда. Там фохт венденский обратился к эстонцам, говоря, что магистр послал спросить их, не думали ли они положить оружие и сдаться; если они это сделают, то будут помилованы, с тем однако, чтобы выдать зачинщиков резни. На это эстонцы согласились. Между тем, по приближении главных сил, фохт поехал навстречу магистру и сказал ему о том, что он сделал, а также и то, что эстонцы хотят сдаться, не обнажая меча. Затем магистр собрал все войско и сообщил им это, требуя их совета. Тут все восстали против этого и сказали, что, так как эстонцы умертвили их друзей и родных, то они хотят отомстить за это и не желают помилования этих убийц. Таким образом фохт опять был послан к эстонцам и отказал им в пощаде, предоставляя им право сопротивляться. Эстонцы немедленно же побежали в упомянутое болото, но это мало им помогло, ибо в короткое время было убито их 3,000, напротив чего убит был один молодой рыцарь ордена. Когда бой окончился, вышло много народу из города Ревеля посмотреть на убитых; между ними был один гражданин, который также стал ходить промеж мертвых, как вдруг вскочил на ноги эстонец, нагой и облитый кровью, и чуть не умертвил гражданина (такая была у них вражда к немцам, что полумертвый хотел еще убить гражданина); это заметил всадник, примчался и докончил эстонца. Затем магистр поставил свой шатер у замка на поле. Тут приведен был к магистру взятый в плен немец, который, боясь за свою жизнь, передался к эстонцам; он признался, что через 5 дней прибудет фохт абовский со многою силою и окажет помощь эстонцам, ибо шведы давно уже замышляли захватить в свои руки Ревель. Таким образом этот изменник-немец был повешен за ноги. Затем прибыли из замка королевско-датские начальники в Ревеле, благодарили магистра за спасение и за то, что они избавились от эстонцев и притом объяснили: лишась жен, детей и всего имущества, они не могут сопротивляться шведской короне, да и не могут с честью принять на себя ответственность за отнятие у короля датского этих местностей (ибо Гарриен с Ревелем и Вирландия, где лежит Везенберг, принадлежали датской короне); почему и просят магистра быть их покровителем и дать им начальником господина Госвина фон Герке, с тем, чтобы он был и наместником везенбергским. Магистр не имел охоты накликать на [245] себя опасность и мешаться в дела чуждых стран, но, в виду вышеупомянутой нужды, согласился на это, сказав однако: так как эти крепости имеют незначительные доходы, то он желает знать, как с ними поступать, чтобы из за них не было убытку. Они же возразили, что в течение года израсходовано будет сверх надлежащей дани, то они ему охотно заплатят и дадут ему в том запись с приложением печатей. Таким образом Госвин ф. Герке назначен был начальником этих крепостей от имени королевского. Затем умерщвлены были главнейшие эстонцы и зачинщики резни.

В одну пятницу после того магистр снялся с лагеря, двинулся к Гапсалю и затем хотел освободить епископа и попов от осады; когда эстонцы заметили это, то побежали в болота, леса и трясины.

В следующее воскресенье приплыл фохт выборгский с большим войском к Ревелю, но не дерзнул выйти на берег.

В понедельник прибыл фохт абовский, по имени Николай Сон; тот вышел на берег, но не знал, что эстонцы уже разбиты. На рейде стояло любекское судно; с него отправился корабельщик на лодке к фохту абовскому и рассказал ему, в каком положении находились дела и что эстонцы разбиты, а также, что магистр избран охранителем страны гарриенской и вирландской. При этой вести фохт рассердился и стал грозить, впрочем отправил гонца в Ревель и требовал свободного пропуска. Магистрат дал ему таковой с тем, чтобы он сам прибыл на берег. Когда же он прибыл в замок к брату Госвину фон Герке, то начал рассказывать о высокомерии короля датского в отношении к его государю, королю шведскому, почему он и хочет отомстить ему, захватив эту страну, о чем ему и следует подумать. На это Госвин отвечал, что ему не приходилось бы снова угрожать стране, претерпевшей великое бедствие от эстонцев: еслиже между обоими королями возникнет неприязнь, то он постарается окончить ее по добру. Этим фохт удовольствовался и они заключили между собою мир. Но последний в тот же день еще был нарушен, ибо шведы на лодках пристали к берегу, захватили ревельский городской скот и угнали его, или закололи, и снова возвратились в Швецию.

Между тем два эстонца из Гарриена прибыли во Псков и сообщили русским, что все гарриенские немцы с магистром и братьями ордена убиты и что эстонцы избрали себе короля; если они хотят постараться получить славу, то могут приобрести себе страну. Тогда русские собрали 5,000 человек, вторглись в епископство дерптское, ужасно грабили и жгли, умерщвляли близ Оденпе людей и скот, что им ни попадалось. Брат Дидрих [246] фон Рамбоув стоял тогда в Киринпе и, получив о том весть, собрал братьев ордена, оруженосцев и целый отряд войска; на помощь ему пришли вассалы епископства и брат Гиллебрант фон Лентен, фохт оберпаленский, а также оба фохта: каркусский и сакальский; послал он также грамоты в Оденпе. Эти грамоты господин Иоанн Икскуль вручил одному эстонцу для доставки в Тарваст, чтобы и те пришли; но крестьянин дорогою добрался до пива и завалился там, так что грамоты не достигли своего назначения. Таким образом, брат Дирк со своим отрядом двинулся против русских и напал на них; брат Иоанн де Витте отважно бросился в среду неприятелей. В той же хоругви был рыцарь, по имени Иоанн фон Левенвольде; тот, с частью епископских вассалов, бросился на неприятеля и обратил его в бегство, так что русских погибло более тысячи, прочие-же бежали. Напротив того, пали господин Иоанн Левенвольде и брат Иоанн де Витте с двумя другими братьями и четырнадцатью человеками немцев.

В навечерие св. Иакова того же 1343 года, эзельцы умертвили всех немцев, старого и малого, подобно тому, как это случилось в Гарриене, утопили священников в море и двинулись в тот же день к замку Пойде, перед которым стояли восемь дней, очень хорошо зная, что замку не откуда получить помощи. Не в состоянии будучи удержать замок, фохт собрал людей на совет, чтобы просить мира и сдать замок. Это всем им понравилось, а потому они послали к крестьянам и велели им сказать, что полюбовно хотят сдаться. Крестьяне этому обрадовались, согласились свободно выпустить их, с тем однако, чтобы они ничего не брали с собою; каждому же господину разрешалось взять двух лошадей и сколько войдет во вьюк, дворяне же могли взять по одной лошади и по мечу. Когда, таким образом, врата были отперты, то они с горестью удалились, крестьяне же не сдержали обещания и побили всех каменьями. Так погиб фохт с пятью братьями ордена со множеством другого народа. Магистр Борхард написал великому магистру прусскому плачевную грамоту о помощи и сообщил ему об этих бедственных событиях в Ливонии. Тот прислал ему немедленно 2 командоров, 27 братьев и 600 хорошо вооруженных воинов. Те прибыли в Ригу на кораблях в навечерие всех Святых Божиих. Магистр обрадовался их прибытию и распределил войско там и сям; между ними был Вячеслав (Вацлав —Witzlaus), князь рюгенский. Молва разнеслась повсюду, что великий магистр прислал в Ливонию десять тысяч человек. Поэтому pyccкие стали готовиться к отпору. Гарриенцы сделали две засеки, а эзельцы — одну, за коими они хотели защищать своих жен, детей и имущество. В начали зимы магистр с [247] многочисленным войском двинулся в Гарриен и опустошил всю страну, а затем пешком приступил к засекам. Затем последовали крестьяне и напали на неприятелей. При этом тяжко ранены были два господина, один из Пруссии, другого же звали брат Буфф; оба умерли потом, но за то неприятели были побиты.

Затем брат Госвин, начальник ревельский, захотел узнать сколько погибло эстонцев с тех пор, когда началась первая резня; поэтому, он послал молодого парня из деревни в деревню и оказалось сорок тысяч человек, старых и малых.

Потом магистр предпринял поход на остров Эзель, но подойдя к Зунду, нашел его не замерзшим, почему он с грустию и воротился назад. Но скоро затем пришел человек и принес известие, что Зунд крепко замерз и что можно чрез него перейти. Тогда магистр собрал свое войско, двинулся на Эзель, грабил и жег, а потом отправился к засеке; та была велика и обширна, и в ней то собрались крестьяне. Он приблизился к ней пред восходом солнца и напал на неприятелей. Засека же была тщательно завалена деревьями и укреплена бруствером; в одном месте ее растащили крючьями. Затем брат Арнт фон Герке, товарищ зегевольдский, со знаменем вскочил на доски, и хотя ему проткнули руку, все таки он не покинул знамени, но вместе с другими ворвался в засеку. При этом пали 3 орденские брата и 9,000 эзельцев мужеского пола. Оттуда магистр двинулся к деревне Нектис. Туда прибыли посланцы от эстонцев, пали к ногам магистра и просили пощады, обещаясь никогда не действовать против христианства, но быть впредь покорными; таким образом были они прощены. Но недолго хранили они свое обещание, а вновь отпали, как сказано будет засим.

В Гарриене также собралось много крестьян, для того, чтобы взять Феллин. Но, не в состоянии будучи совершить это силою, они пустились на выдумки и велели посадить себя в мешки с рожью (которою они ежегодно должны были взносить дань) и таким образом ввезти в замок. Но это доказала женщина, сын которой был в том числе, которого она упросила помиловать. Таким образом, все другие были схвачены и брошены в тайник (это был весьма глубокий погреб в земле), где они погибли и их кости еще и поныне там. Таковый был исход войны в Гарриене и начинается опять рассказ об эзельцах.

Комментарии Чешихина

Spoiler (expand)

Прим. пер. Что же вызвало этот кровавый эпизод ливонской истории?

Из ливонских властителей, датские короли были самыми щедрыми на раздачи ленов. Известно, что при самом первом подчинении Эстонии своему владычеству, датские короли раздали много [248] земельных участков в лены своим подручникам со всеми пользами, десятинами и доходами, но однакоже с оставлением за туземцами, проживавшими в ленных владениях, их земельных участков. Но датские короли, по смерти Вольдемара I, явились столь слабыми, что решительно не могли обуздывать своих вассалов не только в отдаленной Эстонии, но и в самой Дании. Барщина, подводная и воинская повинность, определявшаяся первоначально по размерам земельных участков, находившихся в собственности у туземцев, стали мало по малу зависеть от усмотрения господ (вассалов, помещиков). Усмотрения же эти были таковы, что эстонцам, народу несравненно более упорному и стойкому, чем латыши, ничего не оставалось делать, как отпадать от христианства. Они не раз и отпадали, но тем хуже становилась участь отпавших. Силою принужденные к повиновению, они обращались в дреллов, т. е. людей, не имвеших никаких политических прав, людей, составлявших вещь своего господина, т. е. таких людей, которыми первоначально были военнопленные или купленные невольники.

Жаловались на своих суровых и ненасытных господ эстонские крестьяне королю, но что мог сделать бессильный датский король со своими могущественными вассалами?

Эстонцам туземцам ничего не осталось делать, как поголовно восстать на своих помещиков.

Подробности эстонского восстания у Вартберга (см. выше стр. 103, 104 и 105) сходны с описанием Рюссова. Последствием эстонского восстания была продажа Эстонии тевтонскому ордену, но эта продажа произошла уже при преемнике Ворхарда, ливонском магистре Госвине фон Эркене, назначенном в эту должность 14 декабря 1345 г. (см. выше стр. 106).

To view the link Register

[Laszlo]

Аун М. - Курганные могильники Восточной Эстонии во второй половине I тысячелетия нашей эры
To view the link Register